Приключения : Природа и животные : Глава третья : Джеральд Даррелл

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




Глава третья

ЗЕНКАЛИ — ЭТО КЛАСС!

…На заре Питера разбудил Тюльпан, зубы которого при ближайшем рассмотрении оказались еще сильнее выпяченными вперед. В руках он держал поднос с чаем и плодами манго. Позади подростка стоял Эймос, надзирая своим ястребиным взором за каждым его движением. Их тихое пожелание доброго утра и шорох босых ног по плиткам пола, когда они открывали жалюзи и доставали Питеру одежду, звучали умиротворяюще. Небо за окном было ярко-зеленым, словно листва, и каждая птаха на Зенкали славила зарю. Питер спокойно поел, попил чаю и через полчаса уже плескался в благодатном море, рассматривая сквозь стекло маски чарующее подводное царство — стайки рыб, резвящихся в прозрачной, словно джин, воде. Он так залюбовался красками и формами этой таинственной жизни, что, как всякий счастливец, совершенно позабыл о времени. Вдруг он услышал, что кто-то зовет его по имени. Подняв голову, Питер увидел стоящую у кромки моря Од-ри. Он тут же резво поплыл назад и выскочил на берег.

– Прости,— сказал он, спешно растираясь полотенцем.— Я совсем потерял счет времени… Никогда не видел ничего более сказочного, чем этот кусок рифа.

– Ив самом деле прелесть,— согласилась Одри, усевшись рядом на песке.— До того удивительно, что никак к этому не привыкнешь. Каждый раз подплываешь туда и открываешь нечто новое. Боюсь, это для меня как наркотик. Мне частенько случалось опаздывать к обеду в Доме правительства: я так долго плавала и ныряла, что совершенно забывала о времени.

– По-моему, вполне уважительная причина,— сказал Питер.— А что, они на тебя обижаются за это?

– Да я вовсе не о том,— ответила Одри.— Просто мне так нравится обедать у губернатора! И его превосходительство, и его супруга — само очарование! Правда, у них немножечко не все дома, но в этом-то и вся прелесть! А какие истерики они закатывают во время обеда! Я столько теряю, когда пропускаю! Надеюсь, Ганнибал уже познакомил тебя с его превосходительством?

– Да, еще вчера пополудни. Это было нечто! Сколько я перевидал чопорных Домов правительства и губернаторов! А эти… Будто приходишь в гости к двум морским свинкам, живущим в кукольном домике.

– Ну, расскажи, расскажи,— с ехидцей попросила Одри.

Питер поведал о своих впечатлениях от обитателей Дома правительства, и его финальный штрих к портрету Изумрудной леди утонул в веселом смехе девушки.

– Да, премилая Изумрудная леди,— сказала Одри.— По-моему, она и впрямь с луны свалилась.

– Ну да,— сказал Питер.— Только я собрался объяснить, что я холостяк, как Ганнибал пронзил меня таким взглядом и так неодобрительно покачал головой, что я осекся.

– Да, она такая лапочка, такая симпатяга, хоть и блаженная,— сказала Одри.— Ее невозможно не полюбить! Кстати, ты встречался с адъютантом Диггори? Ганнибал называет его «австралийским бумерангом». Он примерно так же не в себе, как и его превосходительство, и ее милость. Вместе они составляют хорошенькое трио.

– Да нет, Бог миловал,— сказал Питер,— но боюсь, мне придается работать с ним при исполнении служебных обязанностей. А что, у вас тут, на Зенкали, все такие… с приветом?

– Ты имеешь в виду людей? — спросила Одри.

– Ну, естественно,— сказал Питер.— В конце концов, ни про Ганнибала, ни про Кинги, ни уж тем более про обитателей Дома правительства не скажешь, что у них все дома. Каждый по-своему с ума сходит.

– Да, конечно, они с приветом,— признала она,— но по здешним меркам это вполне приемлемо. По-моему, это такая болезнь, свойственная обитателям островов вообще и Зенкали в частности. Этакая «островная болезнь», когда любые выверты, причуды, заскоки и блажь раздуваются до небывалых размеров. Похоже, такие люди специально едут сюда, на Зенкали,— в здешнем климате все их странности расцветают пышным цветом, как в теплице. Поистине, чудаку и блаженному здесь полное раздолье!

Одри встала и отряхнула с ладоней крупицы песка.

– Сегодня я покажу тебе еще кое-кого из наших блаженных,— сказала она.— Впрочем, такими, как они, и живет наш остров.

– Так покажи скорее! — сказал Питер.— Ты еще обещала показать мне дерево омбу, я сгораю от нетерпения!

– Обязательно покажу,— сказала Одри.

Она приехала на видавшем виды, но еще вполне надежном «мини-моуке»; Питер увидел на заднем сиденье корзину с едой и портативный холодильник с напитками.

– Мы устроим неплохой пикник,— сказала Одри, показывая взятые в дорогу припасы. – Знаю одно чудесное местечко на Матакаме.

– Это что, возле той самой долины, которую прибрал к рукам Лужа?

– Именно так. Приятное местечко, возможно, одно из самых милых на всем Зенкали. Да вот беда: долину грозятся затопить, чтобы строить эту идиотскую электростанцию и аэропорт,— сердито добавила Одри.

– Так ты тоже против этой затеи?

– Еще бы! Жили себе простые, добрые, счастливые и в целом очень милые люди — и вдруг такое несчастье!

– Очень милые? И даже Лужа?

– В каждом эдеме найдется свой змей. Я не скажу, что на этом острове все святые, но все милые, все немножко не от мира сего — словом, все как дети. Затевать здесь строительство аэродрома — все равно что положить в ухоженной и благопристойной детской ящик с петардами и фейерверками, и коробок спичек в придачу. По-моему, Ганнибал прав. Понимает, старый дьявол, что к чему.

Впрочем, давай позабудем на время об этом дурацком аэродроме. Поехали кататься!

Они ехали по радующей глаз местности, а поскольку в Дзамандзаре в этот день была большая ярмарка, дорога была запружена местными жителями, везшими на продажу всякую всячину и гнавшими скот. Тут были почтенного возраста толстушки, завернутые в блестящий батик, с огромными корзинами манго, кокосовых орехов, ямса, ананасов и папайи, так ровно стоявшими у них на головах, будто они были приварены намертво; молодые люди, несшие длинные кипы золотого сахарного тростника или жерди с привязанными к ним рядком за ноги цыплятами, похожими на некие странные плоды с перьями. Деревянные повозки, запряженные горбатыми длиннорогими зебу, тащились с невообразимым грохотом и скрипом, поднимая облака розовой пыли. Еще бы им не греметь и не скрипеть, ведь их так тяжко нагрузили! Тут и корзины с фруктами, и сладкий картофель, и связки сахарного тростника, и мешки сахару и рису, и глиняные горшки. Седовласые старцы-пастухи, завернутые в алые одеяла, подгоняли палками стада коров и коз, а быстроногие мальцы, вооруженные палками, и стайки резвых голосистых палевых псов не давали животным свернуть с дороги и дерануть в кусты. Все вокруг кричали, рассказывали какие-то байки, смеялись и шутили. Многие пели веселые песни, а если руки у них не были заняты, играли на тонких дудочках из бамбука, бренчали на двенадцатиструнных валиа или били в небольшие пузатые барабанчики. Толстушки обменивались пошлыми остротами и хохотали так, что все жировые складки у них ходили ходуном. Стройные девушки ступали грациозно, словно газели, будто не замечая тяжелой поклажи у себя на голове; щебеча, словно попугайчики, они делились со своими спутниками свежими новостями и переглядывались между собою, блестя черными, похожими на тутовые ягоды глазами. Вереница красок, мелодичная музыка голосов и нехитрых инструментов плыли по красной дороге в облаке розовой пыли– по направлению к Дза-мандзару.

– В столице — большая ежемесячная ярмарка,— объяснила Одри, мастерски руля одной рукой и махая другой, отвечая на приветствия. Каждый махал, каждый улыбался, каждый кричал: «Доброе утро, мисси Одли! Доброго пути, мисси Одли! Вы будете сегодня на ярмарке, мисси Одли? Счастливого пути!»

– Это единственное на острове место, где торгуют? — спросил Питер, зачарованный людским потоком, текущим мимо машины.

– Нет, конечно. В каждой деревне есть рынки, открытые ежедневно, есть рынки в Дзамандзаре,— ответила девушка,— но только на такой вот ярмарке, которая бывает раз в месяц, можно купить все, что душе угодно — от коровы до мешка арахиса и от медной кровати до приворотного зелья.

– Я обратил внимание, какие они все чистые, опрятные, сытые и вообще довольные жизнью! Я бы даже сказал, они лоснятся, как конские каштаны,— заметил Питер.

Одри засмеялась и что есть мочи затрубила в клаксон — ей преградило путь стадо коров и коз.

– Да, они в большинстве своем не жалуются,— сказала она.— Почти у каждого есть небольшая ферма или какой-нибудь бизнес. Конечно, они не богачи, но и не бедствуют, особенно если сравнить с другими подобными островами. Но все держится на дереве амела, благодаря которому и не знает горестей наша экономика. А вдруг его не станет — что тогда? Мы слишком далеки от остального мира, чтобы к нам проявили хоть какой-нибудь интерес. Хорошо, когда ни от кого не зависишь, а если вдруг потребуется, чтобы протянули руку помощи, а в мире тебя не

знают и знать не хотят?

Тут в буром потоке коров и коз неожиданно образовался разрыв, и Одри мигом направила туда машину. Вскоре стадо осталось позади. У путников в горле першило от пыли, в носу стоял резкий запах козлов и сладковатый — коровьего помета. Одри свернула с главной дороги на проселок; по нему тоже брели на рынок люди, но их было куда меньше и появилась возможность прибавить газу. Руки Одри небрежно лежали на рулевом колесе; она быстро вела машину, но рулем владела ловко. На ней была голубая клетчатая рубашка, джинсы и сандалии, а волосы вольно развевались по ветру. Околдованный, Питер не мог налюбоваться ее профилем.

– Когда мне было девятнадцать лет,— сказала Одри небрежно, давая понять, что эта душевная рана у нее уже отболела,— я получила диплом художника в Дублинском университете. Ну, думаю, теперь прямая дорога — в храм славы! Пусть не такой громкой, как у Леонардо, но уж как минимум такой, как у Пикассо. Что поделаешь, в реальной жизни все оказалось куда прозаичнее! Да, мне приходилось

слышать, что у меня премилые работы; но как быть, если вокруг каждый третий — художник, и каждый метит в гении! Так что начиная с нежного двадцатилетнего возраста и по сию пору я живу на бабушкино наследство — не Бог весть какое, но все же достаточное, чтобы прожить. Шаталась по Европе, побывала в Африке, изъездила большую часть Азии — все это было прекрасно, но чем больше мне удавалось повидать на этом свете, тем яснее я понимала, что на Пикассо не потяну. Ну и ладно! Талантом меня Бог не обделил, и то хорошо! Учусь довольствоваться тем, что имею.

– А почему ты все же вернулась сюда? — спросил Питер.

– Так здесь же мой дом родной! А главное, когда ушла из жизни мама, я вернулась, чтобы не дать папочке до питься до могилы или сдохнуть с голодухи, потому что он частенько забывает о еде, вкладывая всю душу в эту чертову газету.

– И не жалеешь, что вернулась?

– Глупый вопрос! Я же люблю Зенкали! Я полюбила его еще с колыбели, но тогда воспринимала здешнюю жизнь как нечто само собой разумеющееся. Только постранствовав по свету, начинаешь понимать: такой возможности быть свободной и, главное, быть немножечко не от мира сего нет больше нигде. Так что теперь меня отсюда никакими посулами не выманишь.

– А ты помогаешь отцу в работе с газетой?

– Да так, от случая к случаю,— ответила девушка.— Но я еще преподаю живопись в местной школе, собираю здешнюю музыку, даю уроки игры на фортепьяно и гитаре, а с помощью Ганнибала получила еще одну — нерегулярную, но неплохо оплачиваемую — работу: перевожу мудреные ученые бумаги. Я свободно говорю на шести языках, так что с этим проблем нет.

– Как хорошо, что ты используешь свои таланты,— восхитился Питер.

– А все мой папочка, он меня здорово подгонял! Он говорит: на свете столько бездарей, что, если Бог даровал тебе хоть малую толику таланта — исключая, конечно, криминальный,— ты обязана его использовать. А если Бог наделил тебя множеством, используй все! Ведь одаренный человек, зарывающий талант в землю, подобен зрячему, который живет в стране слепых и ходит с закрытыми гла

зами. Я тебя познакомлю с одной леди, которая не только

блестяще использует все дарованные ей Богом таланты, но и открывает в себе все новые и новые.

– Кто такая?

– Ее преподобие Джудит Длиннаяшаль, глава здешней Церкви Второго пришествия. Совет этой Церкви размещается в Плаукипси, штат Вирджиния. Как только не обзывает ее этот безбожник Ганнибал! И Длинныйчулок, и Длинныйбюстгальтер!.. А однажды знаешь как он выразил ся? Вместо «ваше преподобие Длиннаяшаль» сказал «Ваше Неправдоподобие Длиннаяштанина»! Но ей хоть бы хны! Она обожает его словесные выкрутасы! А мы все зовем ее

просто — Джу.

Они свернули с дороги к аккуратненькому садику, скрывавшему небольшое бунгало. Рядом с домом стояла крохотная церковка, стены которой были доведены только до половины, так что паства, усевшись для молитвы, могла видеть, что происходит снаружи. Садик находился на краю крутой насыпи, с которой открывался восхитительный вид на зеленые поля и плантации дерева амела, тянувшиеся до самого моря — гладкого, будто облитого эмалью. Вдали виднелась огромная, белая, неустанно колышущаяся полоса пены — там, где волны разбивались о риф; за этой живой полосой лежали уже глубокие воды — их синева доходила почти до черноты. Садик украшали цветочные клумбы и роскошные ползучие растения — иные из них осмелели настолько, что забрались на крышу дома, не говоря уже о стенах церкви. Над одной из клумб склонилась, словно колодезный журавль, длиннющая будто оглобля женщина в бесформенном платье из пурпурного сатина. Она была так увлечена цветами, что забыла обо всем на свете.

– С добрым утром, Джу,— окликнула Одри, нажав на тормоз.

Высокая угловатая фигура обернулась. На ней красовалась гигантская соломенная шляпа, удерживаемая на голове с помощью длинных завязок и огромного количества старомодных булавок, так что казалось, будто они пришпилены непосредственно к черепу ее преподобия Джудит Длиннаяшаль, чтобы шляпа не сваливалась. За ленту этой громадной шляпы было заткнуто неимоверное количество сложенных листков бумаги, также пришпиленных булавками. Сей причудливый головной убор скрывал вытянутое, как у жирафы, но серьезное и задумчивое лицо. Солнце испекло его, как бисквитное печенье, а кожу покрывала такая изящная и частая сетка морщин, будто женщина, пробираясь сквозь чащу леса, не заметила паутины некоего экзотического паука и попала в нее лицом. Это диковинное кружево обрамляло большие, умные, искрометные глаза, могучий орлиный нос и широкий подвижный рот.

– Привет! — крикнула Джу.— Черт возьми, я как раз думала о тебе, а ты и легка на помине. А это что за красавчик с тобой рядом? Не стесняйся, расскажи Джу все без утайки. Ты же знаешь, я не терплю, когда от меня что-то скрывают, равно как не обучена искусбтву хранить тайны. Именно поэтому я не могу быть католичкой, хотя на то есть и другие причины. Не то чтобы я имела зуб на этих бедных католиков,— вовсе нет! Их вера вполне достойна уважения, и все-таки кое-что в ней мне не по сердцу. По-моему, нельзя обременять священника множеством чужих тайн, как это у них принято. Я имею в виду — очень тягостно быть в курсе всех чужих сплетен, знать все про чужое грязное белье и не иметь возможности ни с кем поделиться! Ей-богу, это бесчеловечно и к тому же вредит пищеварению. Как вы относитесь к религии, которая вредит пищеварению? То-то же! Вот я и выбрала хоть и не вселенскую, но своеобразную конфессию и несу свою веру другим.

С этими словами она кинулась вперед, обняла Одри и заключила руку Питера в свои смуглые мозолистые ладони, а затем, не дав гостям сказать ни слова, повела к бунгало. Питера разобрало любопытство: ему очень хотелось послушать, что же она вещает на своих проповедях.

– Леона-ардо-да-винчи! — крикнула она садовнику-зенкалийцу, подстригавшему лужайку,— подрежь-ка лучше этот куст, у меня сегодня хороший гость и все должно быть в ажуре!

Она шагнула на веранду, обернулась и приветственно раскинула длиннющие руки.

– Заходите, заходите! — сказала она.— Передохните с дороги! Сейчас вам подадут напитки. Бет-хо-вен! А, Бетховен! Где тебя черти носят? Ау-у, Бетхо-о-о-вен!

Она бросилась на кухню и через несколько минут вернулась с торжествующим видом в сопровождении низенького и необыкновенно толстого зенкалийца, почти не видимого за огромным подносом, уставленным напитками.

– Попробуйте пунш с ромом,— сказала Джу, взяв под нос из рук толстячка Бетховена.— Лучше пунша с ромом ничего на свете нет.

Она налила всем по стакану, уселась и наклонилась к Питеру.

– Ну, представьтесь,— начала она.— Вы здесь, как видно, новичок?

– Его зовут Питер Флокс,— сказала Одри.— Я повезла его на экскурсию по острову, и здесь наша первая остановка.

– Хотите ли вы сказать,— спросила Джу,— что поторопились привезти его ко мне, пока его не успели испортить Англиканская церковь и католицизм? Знаю, Одри, это твоя привычка! А что, ко мне часто заходят желающие прямо с улицы, по дороге домой, и я обращаю их в свою веру прямо за стаканчиком пунша!

– Ну, обращайте! Я готов на все! — с улыбкой сказал Питер.

– Что ж, попробуем,— сказала Джу, хлопнув очередной стакан.— Сын мой, я готова осушить ваши слезы, но для начала осушим еще по стакану. Кстати, как тебе нравятся зенкалийцы? Ты приехал как раз вовремя, увидишь последних.

– Последних из зенкалийцев? — изумился Питер.— Что вы имеете в виду?

Джу подняла длинный костистый средний палец.

– Остров обречен,— сказала она загробным голосом,— и я не вижу путей его спасения.

– Вы имеете в виду постройку аэродрома? — спросил Питер, который уже успел привыкнуть к тому, что это чуть ли не единственная тема разговора на Зенкали.

– Именно так,— сказала Джу, утвердительно кивая головой.— Если эта идея пройдет, мы погибли.

– Ну, ну, Джу. Вы хуже всякого Ганнибала,— сказала Одри.

– Это одна из тех вещей, которую мы с Ганнибалом рассмотрели во всех подробностях,— сказала она.— Ну, ничего! Если нас поставят перед свершившимся фактом, будем держаться до конца! Знаешь, Одри, я убеждена, что и всемогущий Бог настроен против этой затеи, ибо он наполняет мой рассудок самыми дерзновенными идеями! Как тебе известно, у меня хоть и небольшая, но очень преданная паства, и я думаю, мне удастся превратить ее в боеспособный партизанский отряд для проведения диверсионных операций при строительстве аэродрома и плотины. С этой целью я выписала несколько книг и нашла там превосходнейшие мысли.

Длиннющая и тощая, словно огромная стрекоза с оторванными крыльями, Джу метнулась в один из углов комнаты и возвратилась оттуда с кипой книг в руках.

– Вот, смотрите, здесь столько полезной информации на этот счет! Например, «Тайный агент гитлеровской Германии» — эта книга прекрасно учит, как взрывать мосты. Или вот «Соловей французского Сопротивления» — знаете ли вы, что ложка сахара, подброшенная в бак с горючим, искалечит машину куда быстрее, чем (тут она многозначительно посмотрела на Одри) женщина, которая, по не

счастью, оказалась за рулем? А вот еще «Пятьдесят лет шпионажа и диверсий» графа Маврофалкона. Правда, тут много всякой бесполезной для нас чуши, но это — дело десятое. Зато есть первоклассный рецепт «коктейля Молотова» и замечательные чертежи магнитной мины. Капитан Паппас пообещал мне привезти все необходимое для приготовления превосходного пороха, и я надеюсь, с Божьей помощью мы устроим этим идиотам хороший спектакль! Естественно, с декорациями, построенными за их же деньги.

Питер не спускал с нее глаз. Было ясно, что Джу все это задумала всерьез.

– А вы… Вы обсудили все это с Ганнибалом?

– Пока нет. Но у меня и для него кое-что найдется,— сказала Джу и с волнением огляделась по сторонам.— Куда же, черт возьми, я задевала свой архив?! Куда же он запропастился, черт его дери…

– Да вот же, на стуле,— сказала Одри. Питера удивило, что она относится к разговору на удивление спокойно.

– Ах да,— сказала Джу, взяв свою неотразимую шляпу (оказывается, она и служила ей архивом) и повертев в руке, словно карусель.— Ну что ж, посмотрим… Так! Вот рецепт варенья, который просила у меня Изумрудная леди… Вот счета из лавок… А это что? А, моя завтрашняя проповедь! Так, а вот это? Ага, точно: «Краткий план восстания на Зенкали».— Она вытащила из-за ленты сложенный лист бумаги и подала Питеру.— Передайте это Ганнибалу,— сказала она,— и сообщите, что для обучения партизанского отряда мне не потребуется и месяца. А если бы он еще разузнал, где можно по дешевке купить партию хороших ручных гранат, было бы совсем прекрасно.

– Можете на меня положиться, я все передам,— серьезно сказал Питер и аккуратно уложил послание в карман.

Когда Питер и Одри наконец отъехали, а Джу на прощанье помахала им рукой, Питер повернулся к своей спутнице, которая стонала от смеха.

– Ну, вы доиграетесь, мисс Дэмиэн,— сурово сказал он.

– А… собственно, чего ты так испугался? Посмотрел бы на свою рожу в зеркало.

– Еще бы не испугаться! — оправдываясь, сказал Питер.— Ты когда-нибудь видела, чтобы служители церкви организовывали партизанские отряды для решения своих проблем? Не могу поверить, что она это всерьез!

– Вот именно всерьез. Джу никогда не болтает понапрасну. Это не значит, конечно, что до этого дойдет, но факт тот, что она это задумала и готова употребить на это все свои знания. Если на Зенкали дойдет до диверсионных актов, Джу будет на передних рубежах. Никто не будет знать так точно, как она, сколько потребуется динамита на взрыв Дома правительства или, например, заведения «Мамаша Кэри и ее курочки». Нет, Джу слов на ветер не росает. Ей каждые два года положен отпуск, так она не домой едет, как другие миссионеры, а туда, где можно на учиться чему-то полезному, и, вернувшись, обучает этому зенкалийцев.

– Ну и чему, например? — спросил Питер, ожидая чего угодно.

– Да ты не думай. Исключительно тому, что приносит пользу. Она открыла, например, что из здешнего песка можно варить прекрасное зеленоватое стекло; так она обегала все мастерские, узнала, как его варить и как выдувать. И что бы ты думал? Один из ее прихожан увлекся этой идеей и завел стеклодувную мастерскую. Или вот еще: она была крайне огорчена, когда узнала, что зенкалийцы строят себе жилища из чего попало и как Бог на душу положит, и изучила современные способы обработки древесины и изготовления из нее строительных материалов. Теперь у ее прихожан — самые лучшие на Зенкали жилища и мебель. Она что хочешь может! Может грузовик разобрать и опять по винтикам собрать. Целый год осваивала новые методы ведения сельского хозяйства. Научилась плести из тростника корзины и стулья — и пожалуйста, новый промысел на острове! Прихожане без ума от нее, и я никак не возьму в толк, почему их у нее так мало. Самую большую группу на острове составляют католики, вторую по численности — последователи Англиканской церкви, а у бедняжки Джу — те немногие, что остались.

– А что представляют собой другие служители церкви?

– Глаза бы мои на них не глядели. Отец О'Мэлли пугает своих прихожан-католиков, что добрый Боженька пошлет их в геенну огненную, где их будут на вертелах вертеть и на сковородках поджаривать, если ослушаются отца духовного. Англиканская церковь представлена четой Брэдстич. Какой же сноб этот мистер Брэдстич! Строит из себя чуть ли не папу римского! Нет, не любит он зенкалийцев. Только и делает, что нюхает анисовые семена и бьет жену. А она, бедненькая, целый день сидит со своим вязаньем и думает, кому бы еще сделать добро: вот открыла, например, воскресные курсы вязания салфеточек… Ну, что мы все о миссионерах да о миссионерах! Лучше посмотри, какой здесь прекрасный вид! Вот поднимемся на высоту трех тысяч футов — и устроим пикник, насладимся жизнью в долине Матакама, пока ее не поглотили воды!

Сначала, когда Одри и Питер покинули дом Джу, дорога вела через плантации дерева амела и разбросанные повсюду фермы. Теперь, чем выше забиралась машина, тем больше петляла дорога и тем глуше становился лес; впрочем, и здесь время от времени попадались искусно сбитые из клинообразных досок домики, окруженные садами, полными овощей и фруктов. Но вскоре и эти домики перестали попадаться — машина шла сквозь густую чащу.

– Как я прочел в путеводителе, от исконных лесов не осталось ничего? — спросил Питер.

– Ничего. Только несколько видов кустарников и дерево амела,— сказала Одри.— Все остальное привозное: баньян, манго, пальма путника и, не добром будь помянута, китайская гуава, которая глушит все на свете. Плоды, конечно, божественны, но сам кустарник просто порождение дьявола.

Дорога сделала поворот, и перед глазами путников возник широкий мост. Слева возвышалась красно-желтая скала, с вершины которой падала пенящаяся белая струя. Там, где у отвесной скалы имелся выступ, блестящая струя рассекалась на две. Внизу лежало множество камней, отполированных водой и заросших пышной растительностью, словно они надели на себя зеленые парики. Между камней шумела и пенилась вода, а в воздухе висела тонкая дымка, сотканная из десятков маленьких изящных радуг. Далее вода протекала под мостом и падала со следующей отвесной скалы уже одним мощным потоком, который устремился вниз — в долину.

– Это река Матакама,— сказала Одри, стараясь перекричать шум падающей воды.— Как раз у верхнего водопада они и собираются строить эту идиотскую плотину.

Путники покатили дальше. Вскоре дорога выпрямилась и побежала вдоль берега реки. Наконец Одри остановила машину и припарковала ее на берегу под деревьями. Выгрузив еду и питье, Питер и Одри уселись у самой воды. Здесь река была широка и глубока, по берегам ее лежали гладкие, точно могильные плиты, камни, украшенные мхом и дикими желтыми бегониями. Во мраке нависавших над потоком ветвей вспыхивали, точно красные и голубые огоньки, блестящие зимородки, и весь воздух был наполнен пением птиц, жужжанием и стрекотанием насекомых, жалобным писком и скрипучими трелями лягушек. В траве, где сидели наши путешественники, алыми звездами горели небольшие диковинные цветы с четырьмя лепестками, как у полевой гвоздики.

– Что за прелестное место! — сказал Питер, сгоняя со своего сэндвича зеленую стрекозу.— В голове не укладывается, что кто-то грозится посягнуть на него.

– Все во имя прогресса,— отрубила Одри, разрывая тушку жареного цыпленка.— Подумаешь, будет загублен райский уголок, ну и что! Зато будем с электричеством! Будем смотреть по цветному телевизору, как выглядит остальной мир!

– Прости, я еще не освоил здешнюю географию,— сказал Питер.— Как пролегает эта долина?

Одри зачерпнула горсть земли и рассыпала ее на плоском камне.

– Вот, смотри,— сказала она и, взяв прутик, прочертила кривую на рассыпанной по камню земле.— Это река Матакама. Вот долина, в которой мы находимся. А вот это — множество ответвляющихся от нее, словно ребра от позвоночника, меньших долин. В целом похоже на слегка искривленный рыбий скелет. Когда они возведут здесь плоти ну, не только большая, но и меньшие долины будут затоп-

лены. Таким образом, здесь, в этой горной стране, исчезнет поистине волшебный уголок.

– А что находится в меньших, ответвляющихся долинах?

– Ничего. Я имею в виду, никакого человеческого жилья. До многих из них можно добраться только на вертолете, а если пешком, то, думаю, семь потов сойдет, пока доползешь. Кроме того, эта земля непригодна для сельского хозяйства — стоит срубить лес, как слой почвы тут же исчезнет и обнажатся голые скалы. Это, конечно, весомый аргумент в глазах сторонников проекта. Они ведь затопляют только «неудобья», то есть неудобные для сельского хозяйства земли. Дикая природа и эстетическое начало для них ничего не значат.

Покончив с едой, Питер и Одри блаженно растянулись на траве, всматриваясь в небесную голубизну, проглядывавшую сквозь кружево листвы. Время от времени налетал теплый ветерок, и хрупкие лепестки спрятавшихся где-то в верхних ветвях цветов, плавно кружа, опускались на землю.

…Полчаса спустя они припарковали машину на окраине Дзамандзара и пересели в королевскую карету, которая домчала их по запруженным толпою улицам до небольшого здания, стоявшего на главной площади. На нем была укреплена массивная вывеска: «Голос Зенкали». Единственная правдивая газета на всем острове». «По крайней мере, наполовину это заявление соответствует истине,— подумал Питер,— это и в самом деле ЕДИНСТВЕННАЯ газета на всем острове». Внутри, в небольшой конторе, посреди хаоса и беспорядка отыскался Симон Дэмиэн — высокий, плотно сбитый мужчина с такими же неотрязимыми, как у дочери, глазами и спутанной копной рыжих, словно лисица на снегу, волос. С первого же взгляда было ясно, что он издавна водит дружбу с зеленым змием и, мягко говоря, далеко не всегда знает меру.

– Весьма польщен, что вижу вас,— сказал он на своем ирландском диалекте и сжал руку Питера так, будто хотел выжать из нее сок.— Боже, как я рад всякому, кто хоть на день может развязать мне руки, забрав от меня это исчадие — мою дщерь, мое дьявольское потомство! Я тогда испытываю райское блаженство! Никто не критикует, не орет над ухом! Молодой человек, я пред вами в неоплатном долгу!

– О, как я желал бы оказывать вам эту услугу каждый день, каждый час,— сказал Питер.

Папаша Дэмиэн улыбнулся в ответ, при этом его бульдожий нос забавно сморщился.

– Давайте выпьем,— сказал он, запустив пальцы в волосы и спутав их еще больше.— Вы когда-нибудь пробовали аппендектомию? Что это такое? Значит, так: берете три части «Нектара Зенкали», одну часть кюрасо, одну часть белого рома, одну часть водки и добавляете ложку соды для крепости. Ну сядь, сядь — одна секунда, и я вам сварганю.

– Извини, нет,— твердо сказала Одри.— У нас масса дел. Мы заскочили только поздороваться.

– Да неужели? — Папаша был явно разочарован.— Ну ради Бога, одну рюмашечку, с яйцо колибри! Ну, сделайте одолжение!

– Нет! — отрезала Одри.— Знаем мы, какие у тебя рюмашечки с яйцо колибри!

– Ну что вы скажете! — сокрушенно вздохнул папаша, обращаясь к Питеру.— Дочь, а смеет так со мной разговаривать! Да простит мне Бог эти слова, но не дурно ли устроен мир, если родная дочь не дает кровному отцу пропустить рюмашечку? Бедный я, бедный, стою с почерневшим от жажды языком, с растрескавшимися губами, а мне не дают клюкнуть! Как же все-таки жестоко устроен мир!

– А ты не вали с больной головы на здоровую,— огрызнулась Одри.— Знаю я твои рюмашечки! Со страусиное яйцо.

– Клянусь большим пальцем апостола Павла,— язык у папаши Дэмиэна стал слегка заплетаться,— все, что я выпил сегодня,— гномику только губы помазать…

– Каков нахал! — с улыбкой сказала Одри.

– Нахал? Это я-то нахал? — переспросил папаша, словно не веря своим ушам.— Ну а вы-то как можете такое слушать? — прошипел он, обращаясь к Питеру.— О Святая Мария, Матерь Божия, родная дщерь называет от ца нахалом! Меня, самого честного и правдивого из ирландцев, когда-либо покинувших родной Изумрудный остров,

чтобы нести правду и культуру во все части света!

– Ты уже подписал номер в печать? — спросила Одри.

– Не задавай глупых вопросов. А то как же,— сказал Дэмиэн. Он рад был расстаться с ролью отца, которого не понимает родная дочь.

– Тогда тебе лучше всего поехать домой и немедленно лечь в постель,— заявила Одри.

– Да, дочка, тебе часто приходят в голову замечательные мысли,— улыбаясь, сказал папаша.— Я как раз собирался домой, когда ты явилась. Из-за тебя я и задержался.

Девушка подошла к отцу, поцеловала его и потрепала по щеке.

– Ну, ступай домой, старый беспутник,— сказала она.— А мы с Питером сейчас поедем к Кармен, а потом я покажу ему дерево омбу. Думаю, к восьми буду дома. И смотри, не смей брать в рот больше одной рюмашечки! Иначе своими руками голову тебе оторву!

– Да ты все обещаешь, все обещаешь,— сказал папаша Дэмиэн и нахмурился.— Да, чуть не забыл. Тут тебя Друм искал.

– Что ему надо?

– А черт его знает! Носится как курица с яйцом со всем, что ни взбредет ему в голову. Говорит, что сделал важное открытие и желает встретиться с Ганнибалом или с Кинги.

– Бедняжка, как же он всем осточертел. Все ведь за милю обходят его стороной. От него шарахаются!

– Он хочет, чтобы ты повлияла на Ганнибала и тот принял его. Говорит, это очень важно, но сказать он может только Ганнибалу или Кинги.

– Ладно, посмотрим, может, что и получится. До свидания, досточтимый предок.

– Да хранит тебя борода нашего доброго короля Венцеслава, дочь моя, – медленно проговорил Дэмиэн.— Тебя и всех, кто с тобой в одной лодке.

Питер и Одри уселись в королевскую карету. Девушка сначала вздохнула, а затем звонко рассмеялась.

– Бедный папочка! — сказала она.— С тех пор как не стало мамы, он и пристрастился к бутылке. Я, конечно, пытаюсь держать его под контролем, но, ясное дело, он безнадежен.

– Но он такой очаровашка, когда под мухой,— возразил Питер.

– Вот то-то и оно-то,— печально сказала Одри.— Он такой очаровашка, только когда под мухой. Ну, поедем, я познакомлю тебя с Кармен, а затем — на свидание к дереву омбу. Можешь пощупать, поласкать его. Не устал?

– Да как я могу устать в компании с тобой! — ответил Питер.— К тому же, когда знакомишься с целой толпой чудаков, при всем желании не соскучишься.

– Ну, если устанешь, скажи, а если нет, то после всего этого повезу тебя в Английский клуб,— пообещала Одри.

Королевская карета мчалась по узким улочкам сквозь яркую, словно оперение попугаев, толпу. Навстречу Питеру неслись миллионы самых разнообразных запахов, сопровождающих жизнь человеческих существ: запахи базара, свежевыстиранного белья, медовых леденцов, вонь козлов, сладковатый запах коров, насыщенный, перебивающий все на свете запах свиней, сухой, затхлый запах куриных перьев и отдающий водой и тиной запах уток. А вот целое море овощей и фруктов, воздействующих на наше обоняние не хуже, чем симфонический оркестр — на слух. Нежной скрипке плодов личи вторила виолончель плодов манго; ягоды винограда звучали, словно клавиши рояля; мощная чарующая мелодия органа досталась ананасу, а кокосовые орехи стучали, словно выбивая барабанную дробь. Питер подумал, что нет лучшей возможности познать мир, чем поездка по людным улицам в этом дурацком экипаже (перед которым люди расступаются, как в иных местах расступаются перед каретой «скорой помощи») в компании такой очаровательной девушки.

Наконец они доехали до берега моря и подкатили к приземистому трехэтажному зданию, притулившемуся у самого края гавани. Здание было сработано по большей части из не поддающихся разрушению бревен амелы. Но в том-то и дело, что остальные материалы, пошедшие на постройку, не отличались столь завидной прочностью, отчего здание скукожилось, словно хрупкая престарелая аристократка, которой стали слишком широки корсеты ее молодости. Складывалось впечатление, будто на рубеже XVIII и XIX веков, вскоре после завершения строительства, кто-то шутя дал зданию хороший толчок и с той поры оно, навсегда выйдя из равновесия, подобно Пизанской башне, склонилось над морской водой, блестящей на солнце, словно рыбьи чешуйки, и такой прозрачной, что сквозь ее толщу видны были водоросли. К фасаду, словно рыба-прилипала к телу морского зверя, неуклюже прилепилась расцвеченная огнями вывеска; «Мамаша Кэри и ее курочки. Существуем с 1925 года». Очевидно, заведение иного профиля было бы радо похвастаться, что в нем и старые, закаленные кадры существуют с момента основания, но здесь был, прямо скажем, не тот случай. Питер и Одри подошли к большой черной перекошенной двери, напоминавшей вход в какой-нибудь донжон мрачного средневекового рыцарского замка. На двери красовалась вывеска меньшего размера, написанная алыми буквами: «Будьте как дома. Жентельменский налево, мадамский направо. Плеваться строго воспрещается».

– Интересно, на месте ли сегодня Кармен,— сказала Одри, толкая незапертую дверь.

За дверью находилась большая зала. Это был, по всей видимости, бар, но с такой причудливой обстановкой, какую увидишь разве что в павильоне для киносъемок. Посетитель, казалось, попадал в атмосферу ночного клуба двадцатых годов девятнадцатого столетия. Тут были и старинные зеркала в золоченых рамах, и антикварные вазы, в которых вмест?Гцветов стояли страусовые перья, и выгоревшие, засиженные мухами раскрашенные гравюры, изображавшие томных леди в кринолинах. Меж столов шныряли с десяток неуловимых, как струйки дыма, разномастных котов; с места на место перебегали пяток кроликов с глазами пьяниц и множество морских свинок; на полу сидели, высунув языки и прерывисто дыша, четыре пестрых пса. Кроме того, в зале имелось с полдюжины жердей, на которых разместились шумные попугайчики, какаду и роскошный королевский ара — весь голубой, только глаза окаймлены желтым. В одном из углов стояла поместительная клетка с двумя зеленовато-серыми обезьянками-верветками, невесть из-за чего затеявшими потасовку.

За одним из накрытых клеенкой столов сидел капитан Паппас, мрачнее тучи; перед ним стояла массивная кружка с пивом. Напротив сидела Кармен Кэри — невысокая, толстая, с блестящими черными курчавыми волосами, голубыми, вылезающими из орбит глазками и крохотным ротиком, столь изящно изогнутым в виде купидонова лука, что казалось, он выписан кистью искусного художника; на кончике носа у нее было нацеплено пенсне, от которого к пышному бюсту тянулась массивная цепь. На шее красовалось ожерелье из жемчужин — столь крупных, что ни один из известных современной науке моллюсков не мог бы произвести их на свет без риска для жизни. Пальчики ее пухленьких ручек едва не ломались под тяжестью полудюжины перстней. У нее была безупречно гладкая кожа, и оставалось только гадать, какой она была очаровашкой, пока не заплыла жиром; теперь же приходилось удивляться, как это она помещается в своем шелковом платье перламутрового цвета. Несмотря на это, она излучала нежность и доброту, благодаря чему оставалась по-прежнему женственной и привлекательной. Но почему-то взгляд капитана Паппаса становился все мрачнее, а в голубых глазках его собеседницы начинал сверкать гнев. Стоявший перед ней стакан рома со сливками так и остался нетронутым. Ее розовые, словно фламинго, ногти принялись выбивать нервную дробь, но затем смолкли. Со стороны казалось, будто она и капитан Паппас играли в шахматы и застыли над трудным ходом. Наконец она сделала глубокий вдох и заговорила.

– Капитан Паппас,— медовым аристократическим голоском начала она,— ну вы же г'ек, истинный г'ек!

Капитан Паппас закатил свои крохотные черные глазки.

– Вы правы,— изрек он в ответ.— Да, я грека, истинный грека!

– Так не стыдно ли вам, как истинному г'еку, д'ать с меня т'и шку'ы за пе'евозку моих хо'ошеньких леди! Ну, как это, по-вашему, называется? азбой с большой до'оги!

– Вы требуете, чтобы я доставил вам партию проституток,— оскорбленным тоном сказал истинный грек.— Я требую надбавки!

Кармен вспыхнула. Ее щечки залились краской, но явно от гнева, а не от стыда.

– Да какие это п'оститутки, капитан Паппас,— возразила она, сохраняя в голосе аристократическую холодность, которая должна была добить капитана Паппаса.— П'аво же, они вовсе не п'оститутки!

– Ну,— невозмутимо сказал капитан Паппас,— если они не проститутки, то кто же тогда?

– Так, эско'т — девочки для п'елестных джентльменов,— сказала Кармен.

– А по-моему, как ни назови, проститутка — она и есть проститутка. Точнее говоря, проститутка — это профессия, шлюха — это характер, ну а стерва — это та, которую выгнали из веселого дома за стервозность,— завершил свои семантические изыскания капитан Паппас; очевидно, щадя женские уши, он не стал приводить более

крепкий синоним.— Дело не в названии. Так что я настаиваю на прибавке за вредность!

– Не падайте так в моих глазах, капитан Паппас. Ведь п'о вас никто никогда не гово'ил, что вы мошенник. Вы хо'оший, доб'ый г'ек и должны же понимать, что бесчестье еще никого не ук'ашало. Вы вообще когда-нибудь слышали слово «скидка»?

– А то как же,— сказал капитан Паппас,— но за перевозку проституток, независимо от численности партии, таковая не предусматривается.

В зале снова воцарилась тишина. Капитан и Кармен глядели друг на друга, словно два борца, выжидающих удобного момента, чтобы свернуть противнику запястье и бросить его на ковер. Вдруг Кармен увидела краешком глаза вошедших Питера и Одри и завизжала от радости.

– Мисс Од'и! — воскликнула она.— Мисс Од'и! Какая п'елесть! Ну, доб'о пожаловать!

Она встала и выступила навстречу гостям, кланяясь и воркуя, словно голубы На лице ее одна за другой расцветали улыбки.

– Как я ада видеть вас здесь! — сказала она.— Сколько лет, сколько зим!

– Надеюсь, я вам не помешала, Кармен? — спросила

Одри.— Я только хотела представить вам мистера Флокса.

– О, как я оча'ована, ей-богу, оча'ована,— сказала Кармен, протягивая пухлую ручку с поднятым вверх мизинцем.— Да нет, уве'яю вас, вы мне нисколько не мешаете! У нас тут деловой 'азгово' с капитаном Паппасом. Он г'озится заломить небывалый та'иф за пе'евозку новеньких хо'ошеньких девушек из Джака'ты.

– Как новеньких? — спросила Одри.— А куда же денутся старые?

– Они по-п'ежнему останутся п'и мне, но когда начнется ст'оительство аэ'одрома, мне пот'ебуются новые кад'ы. Сама понимаешь, будет столько офице'ов, б'авых мат'осов, отважных пилотов! А что нужно б'авым пилотам? Пе'вым делом конечно же хо'ошенькие девушки! Мои тепе'ешние кад'ы заняты по го'ло, у них сложилась постоянная клиенту'а. Так что с'очно нужно пополнение, а то скажут еще, что заведение «Мамаша Кэ'и и ее ку'очки» не сп'авляется с наг'узкой! Я в пе'вую голову блюду 'епутацию фи'мы! — сказала она и направилась к бару. Ее крохотные ступни так быстро семенили под покровом длинного платья, что казалось, она не шагала, а скользила.— Пожалуйста, напитки на т'оих, милый,— заказала она.— ‘ому со сливками для меня, а чего желает джентльмен? Чего-нибудь пок'епче?

– Да нет, нам с Питером два бокала пива,— сказала Одри.— Ей-богу, мы заскочили на минутку. И то только потому, что я показываю Питеру остров и хочу познакомить его с самыми уважаемыми здесь людьми.

– Ты п'ава, милая! — воскликнула Кармен, задирая нос и покрываясь румянцем от гордости.— Ни одна культу'ная п'ог'амма, ни одна экску'сия по ост'ову не будет полной без визита к нам. Ну что ж, мисте' Флокс, если вд'уг будет на се'дце тяжесть и холодно в г'уди, захаживайте к нам, мои оча'овашки 'азвеют вашу г'усть и печаль!

– Спасибо,— сказал Питер.— Буду иметь в виду.

Кармен осушила свой бокал.

– Ну, мне пора,— сказал капитан Паппас, допив свою кружку и вытерев пену с губ.

Кармен, не спуская с него глаз, что-то считала в уме.

– Куда же вы так ско'о, капитан? Выпейте еще к'ужечку пе'ед уходом. В конце концов, мы с вами ни до чего не догово'ились.

– Значит, так: тридцать фунтов с головы, и ни пенсом меньше,— отрубил капитан, шлепнув ладонью по столу.

– Десять, и ни пенсом больше,— возразила Кармен, также шлепая ладонью по столу.

– Двадцать восемь,— пошел на уступки капитан,— если гарантируете как минимум десять.

«О чем это они? — изумился про себя Питер.— Совсем как работорговцы в былое время!»

– Га'анти'ую десять. Но — двенадцать фунтов, и ни г'оша больше,— сказала Кармен.— Вам ведь не п'ид ется ко'мить их в до'оге. Каждая возьмет с собой еду на все в'емя пути.

– Кармен, последняя цена — двадцать пять,— твердо сказал Паппас.

– А почему вы не берете девушек зенкалиек? — поинтересовалась Одри.

– Да нет, конечно же, они оча'овашки,— сказала Кармен,— здо'овые, нежные, в самом соку, но вот с личной гигиеной — п'ямо беда! Потные подмышки, и все такое. П'аво, это только отпугивает клиенту'у. Они т'удолюбивы и п'илежны, этого у них нельзя отнять, но надо же иметь хоть какое-то понятие о чистоте. Вот только недавно мне п'ишлось 'ассчитать одну. П'иходит ко мне клиент и го-

во'ит: «Она такая лапочка, такая п'елесть, только зачем она мне всю подушку засмо'кала?» Жаль, конечно: такая п'елесть, такие к'асивые ог'омные глаза, но п'ишлось 'ассчитать, никуда не денешься. Что я, виновата, что у моих клиентов столь чувствительная нату'а? П'иходится с этим считаться п'и 'аз'аботке планов на будущее.

Между тем капитан Паппас допивал очередную кружку. Вид у него был торжествующий.

– Ну ладно! Ни твое, ни мое. Пусть будет двадцать фунтов, но ни пенсом меньше,— сказал капитан и хватил ладонью по столу.

– Идет,— сказала Кармен и в свою очередь шлепнула ладонью. Налив крохотную медную рюмку рома, она вы лила его в пустую кружку капитана.— Сделка состоялась,— изрекла она.

– Состоялась,— ответил капитан и рыгнул мягким, исполненным самоудовлетворения звуком, каким может рыгать только грек, сознающий свою победу.

– Что ж,— сказала Одри, допивая свою кружку.— Теперь, когда мы в полной уверенности, что доблестные бойцы охвачены всесторонней заботой, можем ехать.

– Ну что ты, милая? Но 'аз надо, значит, надо, я не гово'ю ни слова. Как вы смот'ите на то, чтобы в ближайшую пятницу пожаловать с вашим оча'овательным джентльменом ко мне на обед? У меня будет день 'ождения, и я уст'аиваю небольшую вече'инку. Ничего особенного — будет го'стка гостей, будем петь и пить. Капитан, вы п'инесете свой инст'умент, а, капитан?

– Конечно! Какой же вечер без хорошей греческой музыки! — сказал капитан.

– Охотно будем! — сказала Одри.

Юноша и девушка начали протискиваться к выходу сквозь пеструю толпу котов, собак, кроликов и морских свинок. Попугаи вразнобой пожелали им счастливого пути, и королевская карета тронулась в путь.

– Я в смятении,— сказал Питер.— Я думал, мое сердце навеки отдано Джу, а теперь, когда ты познакомила меня с Кармен, я понял, что девушка моей мечты — это именно она.

– Кармен вне конкуренции,— согласилась Одри.— И еще она — одна из самых добрых на острове. Если кому нужна помощь, она тут как тут. Несколько лет назад у нас была эпидемия ветряной оспы, так она и ее девушки сутками не отходили от больных, самоотверженно выхаживая их.

– Я бы сказал, что она упрямица, но в лучшем смысле слова… А теперь куда? — спросил Питер.

– Как куда? К дереву омбу. А потом отвезу тебя домой.

– Знаешь, мне очень хочется вернуться туда, наверх, и тщательно обследовать долины, прежде чем они уйдут под воду,— сказал Питер.— Как ты думаешь, их успели изучить?

– Сомневаюсь,— сказала Одри.— Единственный, кто туда добирается, это Друм.

– Это еще кто?

– Профессор, специально присланный из Англии министерством сельского хозяйства для комплексного изучения биологии Зенкали. Он-то и открыл важность бабочки амела. Теперь он пытается выяснить, где же размножается это таинственное насекомое, вот и шатается по всему острову из конца в конец. Шалый он, но молодчина.

– А если я приведу в порядок все свое туристическое снаряжение, поедешь со мной туда на уик-энд?

– Да,— сказала девушка после короткой паузы.— Весьма охотно.

– Ну, тогда я займусь подготовкой, и когда все будет в порядке, сообщу тебе,— сказал Питер. Затем он откинулся назад и неожиданно почувствовал себя наверху блаженства.

Полчаса спустя они катили по дороге, ведущей из долины реки Матакамы, и вскоре достигли окраины Дзаман-дзара, где находился Ботанический сад. Сад этот, заложенный еще голландцами, был не очень обширный, но содержался аккуратно и насчитывал множество растений из Азии и Африки. Деревья и кустарники были высажены рядами или группами и окружены водоемами с разноцветными водяными лилиями и папирусом. Посреди этой пышной экзотической растительности приютилась низенькая облупившаяся постройка, являвшаяся, как свидетельствовала табличка на входе, административным зданием Ботанического сада.

Одри постучала в дверь.

– Войдите! — пропищал голосок изнутри.

В комнате за письменным столом, заваленным папками с гербариями и грозящими обрушиться пирамидами статей, сидел толстенький человечек с лысой блестящей головой. Он носил самые большие очки, которые когда-либо видел Питер, а толщина стекол свидетельствовала о том, что степень остроты его зрения лишь немногим отличается от слепоты.

– А! Одри! Одри! Как я рад, что вы пришли! — пропищал человечек, выкатился из-за письменного стола и пожал ей руки.— Как приятно видеть вас. Чем могу служить?

Чтобы лучше видеть свою гостью, он приподнялся на цыпочки, при этом все его жирное тельце дрожало, а хитроумные очки блестели.

– Я не одна, доктор Мали Феллугона,— сказала Одри.— Со мной гость, его зовут Питер Флокс. Если можно, покажите ему дерево омбу.

– Рад, очень рад вас видеть,— пропищал человечек, пожимая руку Питеру.— Весьма польщен, весьма растроган! Конечно, конечно! Пойдемте скорее к омбу. Бедное дерево! Одно на всем белом свете! Оно так любит посетителей!

Услышав это, Питер загорелся. Человечек вооружился преогромным ключом, и, выйдя из конторы, вся троица отправилась по широкой, обсаженной королевскими пальмами дорожке.

– Вы не представляете, как это дерево ценит любой пустяк, который для него делаешь,— продолжал человечек.— Конечно, заботу и ласку любят все деревья, но это — особенно. Представляете, оно обожает музыку: как хорошо, что я умею играть на флейте. Первое, с чего я начинаю каждое утро,— играю одну-две мелодии, которые любит бедняжка омбу. Похоже, оно предпочитает Моцарта и особенно Вивальди, а Баха находит слишком сложным.

Доктор Феллугона повел гостей в тот угол сада, где было воздвигнуто сооружение, напоминающее гигантский вольер. Поверх мощного стального каркаса была натянута тонкая сетка, какую натягивают обыкновенно от комаров. Феллугона отпер дверь, и все трое ступили внутрь.

– Вот, мистер Флокс,— сказал Феллугона, словно стараясь сдержать рыдания.— Самое одинокое дерево на всем белом свете!

Дерево омбу выглядело весьма необычно. У него был могучий ствол футов десяти в вышину и около восьми в обхвате. От ствола отходили массивные разветвленные корни, похожие на когти какого-нибудь мифологического животного. Кора состояла из зеленых и серебряных слоев и была усеяна дырами и трещинами, словно гигантский кусок пемзы. С толстых переплетающихся коротких ветвей, на удивление одинаковой длины, как будто их кто-то нарочно подстриг, свисали небольшие лоснящиеся зеленые листья, по форме напоминающие наконечники стрел. Питер решил, что это дерево сходно с огромным зеленым пляжным зонтиком на толстенной ножке.

– Красота, не правда ли? — почтительным шепотом спросил Феллугона.

– Согласен,— сказал Питер, хотя в душе сознавал, что при взгляде на это дерево слово «красота» едва ли приходит в голову первым. Да, его нельзя было назвать «красивым» в общепринятом смысле. Зато под его шершавою корой почти физически ощущалось биение живого сердца, как у зверя или птицы. Юноша шагнул вперед и ласково провел ладонями по растрескавшейся и изрытой оспинами коре, теплой и грубоватой, будто шкура слона.

– Оно обожает, когда его гладят, чешут и делают ему массаж,— сказал Феллугона.— Кляну себя, что не имею возможности уделять ему столько времени, сколько оно заслуживает. Столько других забот по саду! Вот и приходит ся мне ограничиваться тремя-четырьмя визитами в день. Сознаю, что оно недополучает от меня интеллектуального стимула: эх, если б я мог приходить к нему чаще и обмениваться с ним мыслями!

– А почему вы держите его в этой клетке? — спросил Питер.

– От насекомых.— Эту фразу Феллугона произнес таким тоном, будто исторг проклятие, отчего его очки заблестели еще сильнее.— А то от них житья нет,— сказал он и поднял пухлый указательный палец.— Да, житья от них нет, дорогой мистер Флокс. Стоит только чуточку приоткрыть дверь, хоть на дюйм, хоть вот на такусенькую щелочку, как они тут же норовят ворваться внутрь и сожрать все

на свете! Хуже Чингисхана, хуже гуннов, хуже варваров! А что поделаешь? Как только была открыта польза бабочки амела для экономики, сразу последовал запрет на применение любых инсектицидов и руки у нас оказались связанными. Приходится щадить любую букашку-таракашку, любую козявку, ползает она или летает.

Он сделал паузу, снял свои фантастические очки и тщательно протер их. Оставшись без линз, его глаза уменьшились до размера кротовых, но как только очки заняли свое место, глаза восстановили свой прежний размер.

– Так вот почему, мистер Флокс, мы вынуждены были построить это жилище для нашей Стеллы,— сказал он, помахав своей пухлой рукой.— Давайте не будем называть это клеткой — ведь клетка непременно ассоциируется с неволей. Стелла предпочитает, чтобы мы называли ее жилище будуаром.

– Понятно,— тяжело выговорил Питер, стараясь не смотреть в глаза Одри.

– Последняя из своего рода,— сказал Феллугона,— последняя из своего рода… Когда она уйдет,— Феллугоне не хотелось говорить «умрет»,— весь ботанический мир станет беднее… Потеря будет неизмерима…

– Да, да,— сказал Питер.— Почитаю – за большую честь, доктор Феллугона, что мне разрешили повидать Стеллу. Это для меня действительно огромная честь.

– Как мило с вашей стороны, как мило,— сияя, сказал Феллугона.— Я уверен, что вы своим приходом доставили массу радости Стелле. Понимаете ли вы, дорогой мистер Флокс, как важны для нашей Стеллы встречи с новыми людьми? Боюсь, ей уже порядком поднадоели постоянные посетители, одни и те же лица. Приходите снова! Это ваш долг, ей-богу!

Не переставая рассказывать, сколь важное терапевтическое значение для здоровья и благополучия Стеллы имеют встречи с новыми людьми, доктор Феллугона проводил Питера и Одри до машины. Встав на цыпочки, он помахал им рукой, а его фантастические очки еще ярче заблестели на солнце. Как только машина отъехала, Питер развалился в кресле и закрыл глаза.

– Я сдаюсь,— проговорил он.— После того как я побывал у Стеллы в будуаре, меня уже ничем не удивишь.

Одри захихикала.

– Я так и думала, что тебе понравится. Но, помимо интереса, который вызывает Стелла, сам по себе Феллугона — один из самых симпатичных здешних обитателей.

– Теряюсь в догадках: как же тебе удалось собрать коллекцию столь милых чудаков? — спросил Питер.

– Это не я. Это Зенкали притягивает к себе таких. Должно быть, всем, кто не от мира сего, не сидится на месте, вот они и шатаются по свету, ища, кому они нужны такими, как есть, и собираются здесь, на Зенкали, где каждый сходит с ума по-своему. Возьмем хоть губернатора — бедняга столько скитался, ища уютного уголка, пока кому-то не пришла в голову счастливая мысль направить

его сюда.

– О таком губернаторе зенкалийцы могут только мечтать.

– И я про то же. Зенкалийцы без ума от него, вот он и носится по всему острову, словно ополоумевший мотылек: там выставку овощей откроет, там ребенка по головке погладит… Это только для нас с тобой он — тихий помешанный, а в глазах зенкалийцев-то он — великий человек! Они все слушают его речи с почтением.

– Как, он еще и речи произносит?!

– Да, и не по одному десятку в год. Сами зенкалийцы вдохновляют его на это. Ганнибал называет его словоизлияния «вербальными айсбергами», потому что лишь десятая часть того, что исторгается из его уст, имеет хоть какой-то смысл. Но зенкалийцы мнят своего губернатора лучшим после Шекспира мастером слова.

Машина катила к жилищу Питера по дороге, бежавшей вдоль побережья. Солнце уже зашло за горизонт, окрасив небо в зеленые, алые и желтые, словно абрикос, тона; ветер дарил столь приятную после дневной жары прохладу. Навстречу то и дело попадались женщины: одни шли с корзинами свежевыстиранного белья на голове, другие возвращались с полей, неся под мышкой мотыги, а на голове — корзины с овощами и фруктами.

– Заскочишь ко мне с дороги? Выпьем немножко,— пригласил Питер, когда машина остановилась возле бунгало.

– Только очень ненадолго,— сказала Одри.— Я просто обязана поскорей вернуться домой и проследить, чтобы папочка плотно поужинал.

Усталые путники вошли в залитую светом гостиную, и тут же им навстречу вышел одетый в белое и с широкой

белозубой улыбкой Эймос. В руке у него была трость, используемая на Зенкали в качестве сумки письмоносца.

– Добрый вечер, сэ', добрый вечер, мисс Одли,— сказал он.— На имя масса поступила грамота от масса Ганнибал, сэ'.

– Спасибо,— сказал Питер, принимая послание из рук Эймоса.— Пожалуйста, Эймос, подай нам напитки.

– Да, сэ',— сказал Эймос и исчез.

Питер развернул письмо и прочитал:

«Питер, я должен сообщить Вам пренеприятную новость. Идея строительства аэродрома прошла на голосовании, но, по-моему, точку ставить рано. Просьба прибыть ко мне завтра в восемь на военный совет. Дел много.

Т.».

– Сволочи! — завопила Одри, и из глаз ее хлынули слезы.— Ну просто сволочи! Все как один!

– Да погоди ты! Может, все еще не так страшно, как вы с Ганнибалом думаете,— сказал Питер, безуспешно пытаясь сдержать эмоции.

Одри залпом осушила стакан и поставила его на стол.

– Будет еще хуже, чем мы думаем,— сказала она.— Ну, мне пора. Пока.— Одри выпорхнула из бунгало, и прежде чем Питер выскочил, чтобы проводить ее, прыгнула в машину и была такова.


Содержание:
 0  Птица-пересмешник : Джеральд Даррелл  1  Глава первая : Джеральд Даррелл
 2  Глава вторая : Джеральд Даррелл  3  вы читаете: Глава третья : Джеральд Даррелл
 4  Глава четвертая : Джеральд Даррелл  5  Глава пятая : Джеральд Даррелл
 6  Глава шестая : Джеральд Даррелл  7  Глава седьмая : Джеральд Даррелл
 8  Глава восьмая : Джеральд Даррелл  9  И В ЗАКЛЮЧЕНИЕ… : Джеральд Даррелл
 10  ПОСЛЕСЛОВИЕ : Джеральд Даррелл    



 




sitemap