Приключения : Природа и животные : Глава восьмая : Джеральд Даррелл

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10

вы читаете книгу




Глава восьмая

ЗЕНКАЛИЙЦЫ ПРАЗДНУЮТ ПОБЕДУ

Кинги возлежал в своем необъятном гамаке, дрыгая ногой и недовольно хмурясь. Возле владыки сидели Ганнибал и Питер с залепленным пластырем лицом. Все трое тянули большими стаканами дьявольское зелье под названием «Оскорбление Величества», но, даже несмотря на это, ни один не выглядел счастливым.

– Поймите меня правильно, Питер,— сказал Кинги, делая очередной глоток,— не думайте, что я не испытываю по отношению к вам и Одри чувство благодарности за то, что удалось спасти долину и вывести на чистую воду этого мошенника Лужу. Если бы на Зенкали существовали должность вице-канцлера и орден Подвязки, вы получили бы и то и другое, и я еще посетовал бы, что награда слишком мала. Впрочем, я найду способ отблагодарить вас, но в свое время. Нам удалось обезвредить Лужу, но это не решило проблему с долиной. Ко мне по-прежнему являются сэр Осберт и сэр Ланселот с диаметрально противоположными предложениями, каждое из которых по-своему ценно. Поэтому я и позвал вас с Ганнибалом — сегодня в одиннадцать часов они оба прибудут сюда для обсуждения вопроса.

– Ну, что же,— сказал Ганнибал.

– Это единственный путь, мой дорогой. Пусть оба выскажут свое мнение, поглядев в глаза друг другу. Вдруг до чего-нибудь и договоримся.

– По-моему, Кинги прав,— сказал Питер, с трудом открывая рот после наложения швов.— Если все аргументы будут исчерпаны, расскажем сэру Осберту все про Лужу.

– Прекрасная мысль,— сказал Кинги, светлея лицом.— Об этом я как-то не подумал. Кстати, вы разыскали Друма?

– Какое там! По-прежнему шляется где-то по лесам. Я оставил ему записку,— сказал Питер.

– Ну не поразительно ли? — раздраженно воскликнул Ганнибал.— То надоедал хуже горькой редьки, путался у всех под ногами, а когда позарез нужен — как сквозь землю провалился.

Ненадолго воцарилась тишина.

Кинги допил стакан и выкарабкался из гамака.

– Я вижу, сюда идет мой слуга Малами — представим, что это сама Немезида! Пошли, джентльмены.

В просторной столовой с противоположных концов огромного стола восседали сэр Осберт и сэр Ланселот, демонстрируя свое безразличие друг к другу, словно два кота на каменной ограде сада. Оба встали и холодно поклонились королю, когда тот, источая притворное радушие, вошел в комнату.

– Мой дорогой сэр Ланселот, мой дорогой сэр Осберт, простите, что запоздал,— выпалил король, блестя зубами.— Все дела, государственные заботы! Но мы ведь не для этого здесь собрались. Не желаете ли прохладительных напитков? Сегодня такой жаркий день! Тут у меня почти все, что душе угодно… Прекрасно, вам, сэр Осберт, виски с содовой, а вам, сэр Ланселот? Джин с тоником — отлично… Ганнибал, Питер, вот вам целый кувшин напитка из

кокосового молока, который вы так любите… Ну, все устроились? Вот и замечательно!

Кинги сел и оглядел стол взором, пылающим, как вулкан, и яростным, как лавина.

– Итак, сэр Ланселот, вы получили мое письмо? Копию я, естественно, послал сэру Осберту. Теперь я был бы рад выслушать ваши мнения.

Кинги развалился в кресле, сделав серьезное, значительное лицо и переплетя большие смуглые пальцы. Сэр Осберт и сэр Ланселот смотрели на него так, будто видели в первый раз. На короткое время воцарилась тишина. Затем сэр Ланселот прокашлялся и пренебрежительно усмехнулся.

– Итак… если не возражаете, я начну первым,— предложил он.— Полагаю, мои взгляды помогут определить наши дальнейшие действия.

Сэр Осберт фыркнул так, что звук отразился эхом, но сэр Ланселот сделал вид, что не заметил.

– Ваше Величество, я досконально изучил ваше письмо. Позвольте с самого начала выразить свое понимание и сочувствие в связи с неординарностью и сложностью положения. Идея строительства аэродрома возникла до того, как была открыта Долина пересмешников, и я, будучи консерватором, полностью ее отрицаю, но решение, строить или не строить, должны принять зенкалийцы, и только зенкалийцы.

Он бросил взгляд на сэра Осберта, отпил глоток и продолжал:

– Позвольте разъяснить позицию организации, которую я представляю, и свою собственную. По всему миру вследствие человеческой деятельности истребление нево-зобновимых природных богатств идет с фантастической скоростью. Порою мы делаем это целенаправленно и сознательно, иногда — просто не отдавая себе в этом отчета, но всегда во имя прогресса. Мы сами, выражаясь фигурально, рубим сук, на котором сидим. Моя организация не является обструкционистской, как предполагает сэр Осберт. Мы просто призываем к осторожности. Мы глубоко озабочены жизнью животных и состоянием среды их обитания; кстати говоря, большинство людей упускают из виду тот факт, что в понятие «среда обитания» могут входить как тропические леса, так и трущобы Лондона. Оппоненты неизменно выдвигают возражение: мол, что значат для нас эти твари по сравнению с нашей чудесной техникой, покорением сил природы, способностью, как нас уверяют, вершить наши, собственные судьбы? Увы, нам нечем ответить на столь простой вопрос.

– Вот именно,— фыркнул сэр Осберт.— Нечем.

– По крайней мере, мы сознаемся в своем невежестве, сэр Осберт. Мы не пытаемся скрывать его, как это делаете вы.

Сэр Осберт покраснел.

– Вы говорите, что все ваши аргументы, все ваши обструкционистские действия базируются на невежестве? — прорычал он.— Так как же с вами человечество сможет идти по пути прогресса? Вы же только и делаете, что тащите всех назад.

– Все равно я стою на своем: коли нужно выбирать между строительством аэродрома и плотины или сохранением Долины пересмешников, мои симпатии решительно на стороне долины,— заявил сэр Ланселот,— потому что, помимо ее интереса с чисто биологической точки зрения, мы не знаем, какова может быть ее важность для жизни острова.

– Важность? — вскричал сэр Осберт.— Даже если и будет установлена важность этой долины для жизни острова, мы все равно не будем сидеть развесив уши и бить баклуши! Мой дорогой сэр, вы сошли с ума! Двадцатое столетие на дворе! В нем не может быть места экологическим излишествам…

Ему пришлось прервать свою речь, поскольку Ганнибал затрясся от смеха. Сэр Осберт ошалело посмотрел на него.

– Я прошу прощения,— с притворной учтивостью сказал Ганнибал,— но выражение «экологические излишества», по-моему, редкостный перл изящной словесности, равных которому я давно не слышал. Мне нравится! В нем звенит колокол прогресса!

– Точно так,— сухо сказал сэр Ланселот,— только боюсь, что эти, как их называет сэр Осберт, экологические роскошества… э-э… излишества касаются нас всех, будь то природозащитники или проектировщики прогресса.

– Я и не знал, что сказал что-то смешное,— буркнул сэр Осберт.

– Нет, нет, вовсе не смешное,— возразил сэр Ланселот.— Очень даже печальное.

Король чуть приблизил к спорщикам свое огромное тело.

– Я в принципе согласен с вами, сэр Ланселот,— сказал он.— Но позвольте, если возможно, перевести дискуссию на волнующую нас всех проблему. Что вы думаете по поводу того плана действий, который мы приняли? — спросил он, переводя взгляд с одного дуэлянта на другого.

– Считаю данный план абсурдным,— сказал сэр Осберт,— ибо он задерживает реализацию всей схемы на неопределенный срок. Позвольте прямо заявить от имени правительства Ее Величества, чьим представителем я являюсь, что оно не потерпит колебаний в вопросе, от которого зависит безопасность не только стран Содружества, но и самого Зенкали.

– Мне лестно, когда вы заявляете, что русские устремили свой алчный взор на такой Богом забытый остров, как Зенкали,— пробормотал король.

– Да не то что на Зенкали — на весь Индийский океан! — раздраженно сказал сэр Осберт.— Но похоже, мне так и не удастся втолковать вам, что из-за этих чертовых деревьев и дурацких птиц безопасность всего мира может оказаться под угрозой!

– Напоминаю еще раз, что птица-пересмешник является воплощением старинного божества фангуасов,— холодно заметил король.— Надеюсь, больше об этом напоминать не придется.

– Извините,— буркнул сэр Осберт.

– А вы что скажете, сэр Ланселот? — спросил король, переведя свой взгляд василиска с сокрушенного сэра Осберта на другого участника диспута.

– С моей точки зрения, трудность заключается в следующем. Даже если будет установлено, что пересмешники могут жить за пределами той небольшой экологической ниши, к которой они адаптировались, и даже если то же будет доказано в отношении деревьев омбу, мы сохраним их, так сказать, в вакууме. Моя же организация стремится к сохранению видов, по возможности, на местах. Так что у меня есть опасения, что мы будем против перемещения птиц и деревьев за пределы долины. Кроме всего прочего, стоимость этой операции повергнет вас в обморок, а я не могу дать совет, где искать на нее средства. В порядке компромисса я могу, вслед за вами, признать ее достоинства, но боюсь, моя организация будет принципиально против.

– Право, не смешно ли, что будущее рода человеческого оказывается под угрозой из-за какого-то дерева и какой-то птицы? — взвился сэр Осберт, который уже оправился после конфуза.

– Меня поражает, как это вы не понимаете, что будущее рода человеческого зависит от охраны, а отнюдь не хищнической и непрерывной эксплуатации природы,— сказал сэр Ланселот, чье терпение явно подходило к концу.

– Джентльмены, джентльмены,— примиряюще сказал король.— Я прекрасно понимаю, что какие-то ваши надежды не оправдались, но, пожалуйста, не выходите из себя. Вы оба изложили мне свою точку зрения, оба привелиценные аргументы в защиту своей позиции. Теперь позвольте сообщить об этом особому совещанию. Если у его членов возникнет желание задать вам вопросы, не будете

ли вы так любезны изложить свои взгляды непосредственно им?

– С удовольствием,— сказал сэр Ланселот.

– Еще одна задержка…— пробурчал сэр Осберт, пожав плечами.— Ну что ж, придется согласиться, хоть я и полагал, что ситуация ясна как Божий день…

– А именно? — вкрадчиво спросил король.

– Я хотел сказать, что каждому должно быть ясно, как важен для Зенкали аэродром,— выпалил сэр Осберт.

– В таком случае не надо упускать из виду, как важны для зенкалийцев пересмешник и дерево омбу,— сказал Кинги.— Вы сейчас оба будете шокированы, но минувшей ночью была предпринята попытка вторжения в долину с целью уничтожения всех деревьев и птиц.

– Боже, Боже, как же так? — воскликнул сэр Ланселот.— Как это случилось?

Сэр Осберт хранил молчание.

– К счастью, заговор был раскрыт и злодеи схвачены,— мягко сказал Кинги.— Надеюсь, в скором времени выяснится, кто стоял за спиной заговорщиков.

Лицо сэра Осберта стало белым, точно у покойника, а затем стало медленно наливаться румянцем. Он нервно прокашлялся.

– Вот негодяи… Вот мерзавцы…— сказал он абсолютно бесцветным голосом.— А знаете ли вы, кто в этом заговоре

участвовал?

– К сожалению, зачинщиком был один важный государственный чиновник,— скорбно сказал Кинги.— Он будет депортирован. Но больше всего нас интересует, кто же все-таки стоял за ним.

– Боюсь, его трудно будет расколоть,— сказал сэр Осберт,— но даже если это удастся, все равно вряд ли вытянешь из него всю правду.

– Ну, я думаю, мы сумеем развязать ему язык,— сказал Кинги,— но вам я больше не хочу докучать этой чушью. Как только у меня будут новости, я вам сообщу. Кстати, если хотите задать вопросы еще кому-нибудь, не стесняйтесь. Мистер Ганнибал и юный мистер Флокс будут рады ответить.

Он проводил обоих противников до дверей столовой и передал на попечение мажордома. Затем он вернулся и сел за стол.

– Ну, — обратился он к Ганнибалу,— что вы об этом думаете?

– Мои симпатии на стороне сэра Ланселота,— признался Ганнибал.— Он хоть честный малый, а вот в честности сэра Осберта позволю себе усомниться.

– Согласен,— сказал Кинги,— однако Лужа по-прежнему не пришел в сознание, и мы не в состоянии проверить эту точку зрения. Фактически мы не можем предпринять ничего разумного, пока не появится Друм и не очнется Лужа. Полагаю, самое для вас правильное — это идти домой и ждать новостей.

Голова у Питера дико ныла, а вся левая половина лица пылала, как после сильного ожога. Ганнибал взял беднягу за руку, и оба покинули дворец.

– Я просил Одри приехать ко мне к обеду,— сказал он.— Я, конечно, уложу тебя в постель, но, весьма возможно, ты скоро понадобишься. Уж прости мне такой эгоизм. Выпей фунт аспирина, поплотнее пообедай — и будешь здоров.

– Вот именно, аспирина,— согласился Питер,— а потом завалиться бы в постель и отключиться!

Когда Ганнибал привел Питера к себе домой, нашим героем тут же занялась Одри. Она скормила ему фунт аспирина, который он запил прохладительными напитками, и искупала в бассейне, не погружая в воду, естественно, изувеченного лица. Затем последовал спокойный роскошный обед, и к концу его, попивая кофе на веранде, Питер почти полностью пришел в норму. Тогда Ганнибал, оставив молодежь, умчался в город по каким-то делам.

– Не знаю, как ты себя чувствуешь после всего этого, да еще с таким шрамом на лице, а у меня за последние дни просто в голове помутилось,— сказала Одри.— Как вспомню, какой тихой, блаженной жизнью мы жили, пока не открыли эту Долину пересмешников, так прямо выть хочется.

– Я тоже совершенно выбит из колеи,— хмуро сказал Питер.— Я даже задумываюсь, стоило ли вообще открывать эту треклятую долину.

– Ну что ты, Питер! Ты понимаешь, что говоришь?

– Не знаю! А собственно, что она дала хорошего? На улицах — толпы угрюмых вояк, блуждающих, как мартовские коты, и устраивающих друг с другом драки — из-за забастовки в заведении Мамаши Кэри. Церкви пустуют. Гинка и фангуасы готовы перегрызть друг другу глотки. Кинги и Ганнибал не находят себе места. Остров наводнили ужасные люди вроде Брюстера и кучи любителей животных. Действительно, было райское, тихое местечко: ну зачем мы его взбаламутили?

– Да что за вздор ты несешь! — возмутилась Одри.— Фангуасы рады, что вновь обрели свое божество. Видел бы ты доктора Феллугону, когда я рассказала ему о целой роще омбу! Бедняжка, он ударился в слезы и со всех ног кинулся к Стелле, да так, что я не поспевала за ним! Нет, с моей точки зрения, открытие принесло куда больше хорошего, чем дурного!

– Да, похоже, ты права,— сказал Питер.— Хотелось бы только найти выход из тупика, в котором мы очутились.

– Единственная причина, почему мы оказались в этом тупике, заключается в том, что бедняжка Кинги не упускает ни одной возможности, дабы проявить свой демократизм,— сказала Одри.— Ему ведь ничего не стоило надавить на особое совещание по вопросу о плотине, но он всегда стремится отыскать наиболее мягкий способ решения любой проблемы.

– Боюсь, после сегодняшней утренней встречи он перестанет так деликатничать,— хмуро сказал Питер.

Тут к нему неслышным шагом подошел Могила.

– Пожалста, сэ , масса Флокс,— сказал он.— Пришел масса Друм.

– А, Друм! — вскричал Питер.— Как раз вовремя! Пригласи его сюда!

– Да, сэ',— ответил Могила.

Друм скользящим щагом вошел на веранду, сверкнув своей желтозубой улыбкой. На нем была та же самая одежда, в которой Питер видел его в последний раз, и было ясно, что он несколько дней не мылся и не брился. Большой ящик для коллекций, который он нес на своем тщедушном плече, совершенно перекосил его детскую фигурку.

– Профессор Друм,— сказал Питер со всей сердечностью, на какую был способен по отношению к этому неопрятному человечку,— а мы вас так ждали! Его Величество и мистер Олифант горят желанием побеседовать с вами.

Друм сделал неуклюжий поклон.

– А! — сказал он.— Значит, я им понадобился-таки? Что ж! Люди везде одинаковы — в поисках решений обращаются к науке как к последнему средству, хотя заботятся о ней в последнюю очередь!

– Присядьте-ка с дороги да выпейте… Чего вам? Ах да, лимонного сока,— вспомнил Питер.— Ганнибал будет здесь через десять минут.

– Да, хорошо бы лимонного сочку для прохлаждения,— сказал Друм, усаживаясь в кресло, сплетая свои волосатые ноги и ставя себе на колени ящик с коллекциями, который он крепко обхватил руками, словно только что родившегося, и притом хилого, младенца.

– Ура! Смилостивились сильные мира сего! Снизошлитаки до простого человека! — изрек профессор, с жадностью и сипением потягивая лимонный сок.

– Я что-то недопонял вас, профессор,— сказал Питер.

Друм поднял свой длинный заскорузлый палец:

– Мой милый Флокс! Забыл, сколько раз я просил аудиенции у Кинги или Олифанта! Много-много раз! А сколько раз они избегали меня, делали вид, что меня нет? Но мы, люди науки, хоть и отвержены массами, но не считаем это оскорблением. Нет! Мы, ясно мыслящие ученые, прекрасно отдаем себе отчет в том, что миром правят бездари! Поверишь ли, Флокс, но вряд ли во всем мире найдется хоть один политик, для которого биология — не

пустой звук. Многие даже не представляют себе, как функционируют их собственные почки, не говоря уже о чем-то более хитроумном! При слове «эколог» они думают, что это иностранец из какой-то загадочной страны! Биология сводится для них к плотским утехам, которым они обучаются еще за школьной партой! Нужно ли удивляться, мистер Флокс, что последние, к кому наши владыки обращаются за консультацией,— это мы, авторитетные ученые! Вот когда ситуация окончательно запутывается, они и прибегают к нам со слезами, умоляя помочь, как ребенок к папаше со сломанной игрушкой, умоляя починить!

– Видите ли, Друм, на это была масса других причин,— осторожно начал Питер и честно, без обиняков сказал собеседнику, что хоть он и сочувствует ему, но вид у него настолько непрезентабельный, что все шарахаются.

– Как вы заметили, ситуация на острове весьма непростая,— продолжал Друм.

– Как же, заметил,— сухо сказал Питер.

– Открытие, которое сделали вы и мисс Дэмиэн, имеет неоспоримую важность,— заявил Друм, потянувшись за соком, но пронес стакан мимо рта и облил подбородок.— Я имею в виду для будущего Зенкали.

– Вы имеете в виду — в связи с аэродромом? — поинтересовался Питер.

– Ну да, и еще по ряду других причин,— сказал Друм, и глаза его внезапно хитро блеснули.

– Могли бы вы прояснить хоть что-нибудь по поводу вашего открытия? — начал было Питер, но собеседник прервал его.

– Прояснить, говорите? Хоть что-нибудь? Да я все разъяснить готов, все! Наши правители могут спать спокойно,— сказал он и разразился диким, резким смехом.— Я нашел решение проблемы! Пусть они отшивали меня, пренебрегали мною, насмехались надо мной — я непрерывно, неустанно, днем и ночью, скрупулезно разрабатывал свою жилу. Меня переполняло такое вдохновение,

которое мало кого из гениев посещало…

– Не хотите ли вы сказать, что вам удалось решить проблему Долины пересмешников? — спросил Питер, прерывая жизнерадостный самоанализ профессора Друма.

Друм поставил на стол недопитый бокал и еще крепче прижал к себе ящик.

– О да,— прошептал он, не в силах скрыть волнение.— Я решил ее, мистер Флокс! Решение проблемы здесь, вот в этом ящике.

Прежде чем Питер и Одри смогли сказать что-нибудь по этому поводу, на веранду, спотыкаясь, вошел Ганнибал.

– А, Друм! — с улыбкой сказал он.— Милый мой, тебя-то нам и надо!

– Меня это не удивляет,— сказал Друм, отвесив свой обычный неуклюжий поклон.

– Профессор Друм как раз начал объяснять, как он решил проблему Долины пересмешников,— объяснил Питер.

Ганнибал бросил на Друма острый взгляд.

– Ну, коли так, то ты и в самом деле умнейший на Зенкали человек,— скептически произнес он.

Друм так и засиял от удовольствия.

– Благодарствую, благодарствую. Право, весьма польщен. Да,— сказал он.

– Ну так что же? — спросил Ганнибал.— Не томи нас долгим ожиданием! Где же ответ?

– Вот здесь, в ящике,— ответил Друм.— Скажите, а у вас не найдется случайно стола, чтобы все продемонстрировать?

– Пошли,— сказал Ганнибал и повел ученого в просторную гостиную.

Там он показал ему стол, где высились пирамиды книг и курганы папок с бумагами, и свалил все на пол.

– Достаточно? — спросил он.

– Превосходно,— сказал Друм и, поставив ящик на стол, принялся распаковывать его. Он вытащил оттуда несколько маленьких круглых жестянок с отверстиями в крышках, черную плоскую коробку, небольшой пресс для сушки растений и пачку фотографий. Одри, Питер и Ганнибал, стоя у края стола, наблюдали за Друмом, раскладывавшим свои причиндалы, как дети за фокусником, готовящимся показать волшебный трюк.

Приготовив все как надо, Друм сложил руки за спиной, откинул голову, прикрыл глаза и начал свою лекцию таким педантичным тоном, будто читал ее не для трех человек, а для огромной аудитории, полной студентов. Сколь бы непривлекательной ни была персона профессора Друма, она тем не менее обладала некоей гипнотической силой, и все трое слушали затаив дыхание.

– Всем вам хорошо известно значение дерева амела для экономики Зенкали, так что останавливаться на этом нужды нет. Да! Но лишь недавно удалось установить, что цветок дерева амела может опыляться только бабочкой амела, обладающей приспособленным для этого длинным хоботком.

На сем месте профессор прервал свой доклад и открыл плоскую коробку. К ее пробковому дну были тщательно приколоты булавками самец и самка бабочки амела с вытянутыми вперед хоботками.

– Как только было сделано данное открытие, стало ясно, что необходимо доскональное изучение этого насекомого, которое нуждается в особой защите, коль скоро мы хотим сохранить дерево амела как вид. Да!

Здесь профессор снова прервал свою речь и засмотрелся себе под ноги, словно собираясь с мыслями.

– Таким образом, я был приглашен на Зенкали с целью выполнения задачи, для которой подходил только я со своим уникальным опытом, накопленным в ходе успешного выполнения ответственных задач в прошлом. Но я понимал, что выполнение данной задачи, как и разгадка любой экологической проблемы, будет не из легких. Нет! Что мы знали об этой бабочке? Практически ничего. Мы знали, что существует некоторое различие во внешнем виде самцов и самок — вот видите, желтые подкрылья у самца,— и знали, чем питается взрослое насекомое. Но жизненный цикл этого насекомого оставался нам неизвестен. А почему? Потому что растение, которым питается взрослое насекомое, далеко не всегда совпадает с тем, которым питается личинка. В случае с бабочкой амела мы не только не знали, чем питается личинка, но и сама эта личинка вообще не была описана. Следовательно, моей первоочередной задачей было разрешить данную проблему. Казалось бы, чего проще — отловить несколько самцов и самок, подождать, пока они отложат яйца, и, как только вылупится личинка размером с булавочную головку, предложить ей различные виды растительной пищи. Но опыты успеха не имели. Что бы я ни предлагал, личинки неизбежно чахли и гибли. Да!

Друм открыл другую коробку. Там были еще пара бабочек амела, небольшая ветка с кладкой крохотных белых яиц, словно инкрустированных в ткань листа, и колба с заспиртованными в ней несколькими черными гусеницами. Друм достал папку для гербариев и развязал ее.

– Здесь,— сказал он,— образчики четырехсот двадцати видов растений — как местных, так и привозных,— которыми я безуспешно пытался кормить личинок бабочки амела. Да! И вот наконец я сделал потрясающее открытие…

Он покопался в папке и вытащил оттуда белый кусок картона, на который был наклеен лист в форме наконечника стрелы.

– Перед вами,— произнес он торжественно,— то единственное, что едят гусеницы бабочки амела. Это лист дерева омбу!

– Вот это да!..— сказал Ганнибал, закатив глаза.— Значит…

– Пожалуйста, не перебивайте,— запротестовал Друм.— Дайте мне закончить. Да! Случилось так, что в своих блужданиях по горам я наткнулся на заветную долину вскоре после того, как ее открыли мистер Флокс и мисс Дэмиэн. Там-то я и нашел личинок бабочки амела на листьях деревьев омбу. Да! Но, приближаясь к разгадке одной тайны, я приближался и к разгадке другой. Как вам известно, до открытия долины считалось, что существует единственный экземпляр дерева омбу, и хотя оно давало семена, они никогда не прорастали. Это было загадкой и для меня, и для доктора Феллугона. Да! Значит, для проращивания семени необходим некий каталитический агент, но пока я не попал в долину, я и представления не имел, что это может быть. А теперь… Теперь я знаю!

Профессор Друм сделал паузу. Слушатели застыли в немом восхищении.

Друм покопался в пачке фотографий и извлек одну, которую молча предложил вниманию публики.

– Вот это да! — выдохнула Одри.— Это же… пересмешник!

– Именно так, мисс Дэмиэн,— сказал Друм, величественно склонив голову.— Пересмешник. Да.

Ганнибал подтянул кресло к столу и сел.

– Если я правильно понял,— сказал он,— бабочка амела, на которой держится экономика острова, так как только она опыляет дерево амела, откладывает яйца на листья дерева омбу, а это последнее, в свою очередь, не может существовать без пересмешника. Так?

– Верно,— сказал Друм.

– Почему?

– Потому,— объяснил Друм,— что внешняя оболочка семян омбу обладает особой прочностью. Значит, нужно, чтобы птица склевала это семя, и оно, пройдя сквозь ее пищеварительный тракт, подверглось воздействию соков. Только так оно сможет прорасти, когда снова ляжет в землю.

Ганнибал протяжно и гулко свистнул:

– То есть стоит затопить долину — и мгновенно рухнет вся экономика острова?

– Совершенно точно,— сказал Друм.

– Вот это да! Друм, да вы — гений! — крикнул Питер,

вскакивая на ноги и тряся Друму руку.

– Это значит, что мы ни при каких обстоятельствах не можем затопить долину, а значит, не можем строить аэродром,— заключил Ганнибал.— О славный день!

– Вы уверены, Ганнибал? — спросила Одри.

– Абсолютно уверен,— отрезал Ганнибал, изобразив зверскую улыбку.— Это именно то, что нужно Кинги. Все со мной, во дворец! И вы, профессор! Собирайте ваши образчики, возьмите с собой. Кинги захочет все их посмотреть. Поедемте скорей!

Ганнибал рассадил всех по королевским каретам, и они помчались во дворец, сопровождаемые лающей сворой псов.

Кинги слушал разъяснения Друма поначалу с недоверием, затем — с надеждой и наконец — с нескрываемой радостью.

– Мой милый профессор Друм! — воскликнул он.— Не в силах выразить, как я вам благодарен! И не только я, но и весь Зенкали! Уверяю вас — отныне мы перед вами в неоплатном долгу!

– Вы очень добры, Ваше Величество,— сказал Друм, сияя от удовольствия и на радости переплетя ноги, словно винт штопора.

– Питер, будьте так добры, налейте нам пять больших бокалов «Оскорбления Величества»,— сказал Кинги.— Поднимем тост!

Пока Питер разливал по бокалам лучезарную жидкость, Кинги забрался к себе в гамак, закрыл глаза и погрузился в глубокое раздумье; приподнялся он лишь тогда, когда ему подали бокал.

– За пересмешника! — торжественно произнес он и изучающе посмотрел на Друма.— Как вы думаете, профессор,— продолжил он,— можно ли будет перевезти несколько деревьев омбу и нескольких птиц в Дзамандзар?

– А почему бы и нет? Насколько я понимаю, климат и почва в долине и в столице почти одни и те же. Я не советовал бы вам перевозить всех птиц и все деревья, потому что они очень привыкли к этой долине. А несколько особей и несколько деревьев — вполне возможно. Птица всеядна, и уж так получилось, что плоды деревьев омбу ей больше всего по вкусу. Мне представляется, что омбу — дерево неприхотливое и способно приживаться даже на

малоплодородных почвах. Следовательно, если обеспечить молодым деревцам должный уход, в будущем можно будет разбивать плантации омбу параллельно плантациям амела. Да.

– Великолепно, великолепно! — сказал Кинги, поглядывая на Ганнибала, а у самого в глазах плясали озорные искорки.— Ну, что? Давайте устроим парад по такому случаю!

– Парад? — изумился Ганнибал.

– Именно парад! — воскликнул Кинги.— В конце концов, на острове сейчас находятся представители всех видов вооруженных сил, куча гостей самого различного ранга; многие из них ожидали больших торжеств и церемоний — так не будем же лишать их этого удовольствия! Мы возвели столько сооружений, поставили столько шатров, вылизали дорожки для проведения парадов — и все напрасно? Питер, вспомни, сколько ты сам вложил труда и сил — не

жаль? А главное — мне так хотелось покрасоваться в новой форме, и я не желаю этой возможности упускать. Значит, так: устраиваем грандиозное празднество и с этой целью доставляем в столицу пару пересмешников и шесть штук деревьев омбу для показа на параде, после чего деревья могут быть высажены в Ботаническом саду, а пересмешников поселим в Королевском дворце — павлины уже порядком поднадоели. Ну, как по-вашему? Неплохая идея?

Все согласились, что идея хорошая, и даже Друм, который после второго бокала «Оскорбления Величества» начал было икать и хихикать, согласился, что она заслуживает внимания.

– Мне придется специально по этому поводу собрать заседание парламента и сделать заявление,— сказал Кинги.— Ну как, Питер, можно будет поручить вам с Одри операцию по доставке в столицу деревьев и птиц?

– Конечно,— с воодушевлением сказал Питер.— Рад стараться!

– Полагаю, дело будет так,— сказал Кинги.— Устроим грандиозный парад, а затем гигантский праздник в саду у стен дворца. Согласны?

– Согласны,— ответил Ганнибал.

– Значит, на том и порешили,— сказал Кинги с глубоким удовлетворением.— Ну как, профессор Друм, еще побокальчику? В конце концов, мы не каждый день пьем за новое открытие великого гения! Выпили? Ну а теперь за вас, Одри! Так, милая? Вот и отлично!

Три следующих дня Одри и Питер не вылезали из Долины пересмешников. Они выбрали и пометили полдюжины молодых деревьев омбу, которые были осторожно выкопаны и пересажены в бочонки с землей командой дюжих зенкалийцев. Операция проходила под наблюдением доктора Феллугоны, который, впрочем, больше путался под ногами, чем помогал делу, поскольку каждые полчаса разражался слезами радости, так что приходилось все бросать и успокаивать его.

С птицами дело обстояло иначе. Питер соорудил для них огромную проволочную клетку, положил в нее разные изысканные приманки и с помощью Одри заманил туда пару пернатых. Птахи вошли в клетку без малейшего колебания и отнюдь не выказывали каких-либо признаков недовольства пленением. Скорее их тревожило другое — что лакомые кушанья, которые припасли для них Питер и Одри, когда-нибудь закончатся. И точно: едва только клетку открыли, чтобы их выпустить, как они, хлопая крылышками и отчаянно крича, принялись носиться взад-вперед. Еще бы, только что был корм под клювом, а теперь вдруг исчез! Нужно ли говорить, что впоследствии, когда потребовалось заманить их в небольшую клетку для показа на параде, сделать это не составило никакого труда.

Между тем Лужа, придя в сознание и поняв, что его могут обвинить в целой куче преступлений, в том числе в покушении на убийство, принялся выкручиваться. Разве он так уж был заинтересован в строительстве аэродрома и плотины? Вот вам свидетельства в письменном виде, что это все сэр Осберт и лорд Хаммер! В их руках средства, они намеревались сорвать на этом куш, так с них и спрос! Кинги, который не прочь был при случае схитрить, утаил от Лужи, что планы строительства теперь окончательно отпали, и сказал, что если в добавление к письменному свидетельству против сэра Осберта и лорда Хаммера он напишет письмо, в котором полностью раскается в своих грехах, то в этом случае его наказание ограничится высылкой с Зенкали. Лужа ухватился за предложение владыки как за соломинку, и капитан Паппас спецрейсом вывез его с острова, честно отработав свои пятьсот фунтов. Что до сэра Осберта и лорда Хаммера, то Кинги пригласил их во дворец для встречи.

– Вам, конечно, хорошо известно,— начал Кинги самым холодным тоном,— что ваш общий знакомый Лужа являлся членом моего кабинета. Он был арестован и выслан с Зенкали по множеству причин, но главная из них заключалась в том, что он стремился протащить идею строительства аэродрома и плотины любой ценой, поскольку это сулило ему большие деньги.

В зале воцарилась зловещая тишина. Во время этой затянувшейся паузы сэр Осберт несколько раз менял цвет, становясь то красным, то белым, то бледно-желтым, а лорд Хаммер, покрывшись испариной, перекладывал, словно детские кубики, бумажник, футляр от очков и портсигар.

– Причиной того, что суровое тюремное заключение было заменено ему высылкой, стало не только чистосердечное раскаяние, но и ряд документов, свидетельствующих о том, что и вы… джентльмены…

– Подлог! Сплошной подлог! — проворчал сэр Осберт.

– Так вы ему поверили? Нельзя доверять таким, как Лужа,— пропищал, словно флейта, лорд Хаммер.

– Тем не менее эти документы заронили в мою душу сомнения и могли бы вызвать серьезные опасения у правительства. К счастью, мне нет необходимости обнародовать их,— заметил Кинги.

Сэр Осберт вздохнул с облегчением, а лорд Хаммер вытер взмокший лоб.

– Причина тому заключается в следующем: благодаря открытию профессора Друма была доказана необходимость

существования Долины пересмешников для экономики острова, следовательно, она не подлежит затоплению ни при каких обстоятельствах. Тем не менее эти документы, вместе с признанием Лужи, будут находиться в особой папке и в случае надобности могут быть использованы в будущем.

– А не лучше ли просто уничтожать такие вещи? — спросил сэр Осберт.— Попадут еще в недобрые руки!

– Вот именно! Все это — злостные наветы! — сказал лорд Хаммер.

– Эти бумаги — в моих надежных руках,— мягко сказал Кинги,— и всем остальным будут недоступны. Теперь о другом. Мне известно, что британскому правительству стоила больших забот и денежных затрат посылка сюда войск и гостей, и я полагаю, оно не обрадуется, если эти денежки уйдут в песок. Ну а для нас обретение старинного божества — великое событие, вполне достойное празднования. Итак, внимание: в следующий вторник состоятся грандиозный парад и народное гулянье в саду у стен

дворца. Надеюсь, сэр Осберт, я могу рассчитывать, что находящиеся на острове войска примут участие в торжествах?

– О да… да, конечно,— сказал слегка ошалевший сэр Осберт.— Я… буду рад помочь…

– Да, конечно,— сказал лорд Хаммер.— Можете на нас рассчитывать.

– Прекрасно,— сказал Кинги.— Ценю вашу любезность. Я передам юному мистеру Флоксу, чтобы он поддерживал с вами связь, когда дело дойдет до окончательного согласования деталей.

– Конечно, конечно,— сказал сэр Осберт.— Я буду только рад, если в столь уникальном мероприятии будет и капля моего участия.

– О да,— сказал лорд Хаммер.— Случай действительно уникальный.

Питер и Одри вернулись из Долины пересмешников для участия в заседании парламента, на котором Кинги должен был огласить решение относительно плотины и аэродрома. Кинги и Ганнибал заперлись на двое суток, трудясь над речью для владыки. Они переписывали ее шестой раз подряд, и к трем часам утра Ганнибал стал выходить из себя.

Наклонившись вперед, Кинги взял его за запястье.

– Милый друг! — мягко сказал он.— Не ворчите на меня так! Мы ведь оба знаем, что это будет самая выдающаяся речь из всех, которые мне когда-либо доводилось произносить, поскольку я буду говорить о том, что считаю благом для моего народа, моей страны. Для меня большая честь, что вы помогаете мне в этом, как всегда помогали во всем.

Ганнибал взглянул на владыку и улыбнулся.

– Вы слишком деликатны для монарха,— сказал он.— Я всего лишь взбалмошный балбес. Не обращайте на меня внимания.

– Мой друг, как мне не обращать на вас внимания,

если ваши советы всегда были только добрыми. Ведь вы

любите Зенкали, и, не скрою, я чувствую вашу привязан

ность ко мне, а это мне так лестно!

– Об одном я просил бы вас,— угрюмо сказал Ганнибал,— молчите об этом: не дай Бог широкой публике по думать, что я чувствую привязанность к черномазому.

Кинги запрокинул голову, заливаясь смехом.

– Милый Ганнибал,— сказал он, протирая глаза,— если бы не вы да не газета «Голос Зенкали», как скучно было бы мое правление!

Наконец они отстучали текст на машинке, нещадно барабаня по клавишам, и хотя содержание речи в значительной мере было придумано Ганнибалом, заключенные в ней чувства полностью принадлежали Кинги.

И вот наступил торжественный час. По такому случаю все надели свои самые красочные одеяния. Партер пестротой и яркостью напоминал лоскутное одеяло. На самом монархе был алый с желтым, ослепительно блестящий халат. Его Величество медленным шагом прошествовал по залу, отвешивая торжественные поклоны то правой, то левой стороне. Он выглядел словно только что вылупившаяся из куколки яркая бабочка. Дойдя до громадного трона, он аккуратно, чтобы не помять складки своего платья, сёл на него. Затем вынул очки и, нацепив их на нос, аккуратно разложил листы с записанной на них речью. Наконец он поднялся с трона и мгновение простоял молча; одеяния ниспадали с его могучей и величественной фигуры, словно победные знамена.

– Друзья,— начал он своим глубоким, раскатистым голосом,— сегодня я имею честь сообщить вам новости, которые не только удивительны сами по себе, но и представляют исключительную важность для всех нас и будущего Зенкали. Мы здесь, на нашем острове, живем в век чудес. Нам повезло, ибо для большинства людей чудеса остались где-то в глубокой древности; до недавнего времени я тоже так считал, но теперь позвольте поставить этот тезис под сомнение.

Он сделал паузу. В зале стояла удивительная тишина — трудно было поверить, что столько людей могут вести себя так тихо.

– Нам придется обойтись без аэродрома,— сказал Кинги, сняв очки и используя их для того, чтобы подчеркивать высказываемые мысли,— и вот почему. Если бы мы пошли на строительство аэродрома, то ввергли бы экономику Зенкали в глубокий хаос. От этого пострадали бы все без исключения. Позвольте разъяснить, как мы пришли к такому выводу.

Он снова надел очки, заглянул в свои записи, а затем посмотрел в зал.

– С открытием пересмешника вновь обретено старинное божество фангуасов. Не много найдется примеров, что бы судьба настолько благоволила к народу, возвращая ему божество, которое считалось утраченным. Но это открытие оказалось чудесным вдвойне. Это божество незримо и неслышно, как и положено добрым божествам, поддерживало благополучие всех зенкалийцев — и фангуасов, и гинка. Профессор Друм, которого вы все хорошо знаете, сделал

потрясающее открытие. Вам известно важное значение дерева амела для экономики Зенкали, а благодаря деятельности все того же профессора — и значение бабочки амела. Профессор Друм трудился днем и ночью, изучая жизненный цикл этой удивительной бабочки, ибо с ее исчезновением исчезло бы и дерево амела, а отсутствие сведений о ее размножении и развитии лишало нас возможности обеспечить ей соответствующую защиту. Теперь мы можем это

сделать.

Король снова сделал паузу, чтобы сказанное дошло до всех.

Ганнибал, наблюдавший за венценосным оратором с почтением и восхищением, только сейчас понял, почему владыке с таким трудом давалась эта речь. Еще бы — ведь ему предстояло разъяснить сложную биологическую проблему столь же просто и красочно, как если бы он учил детей азбуке с помощью разноцветных кубиков с буквами.

– Обиталищем бабочки амела, местом, где она откладывает яйца, оказалась Долина пересмешников,— заявил Кинги

Услышав в ответ странный шум в зале, он поднял свою могучую руку, прося тишины, и продолжал:

– Но это еще не все. Вылупляющиеся из яиц гусеницы бабочки амела питаются исключительно листьями дерева омбу.

Он снял очки и воздел их кверху.

– Профессор Друм предлагал гусеницам четыреста двадцать разных растений,— сказал Кинги, подняв руки и растопырив пальцы, будто собирался отсчитать на них это число,— но во всех случаях они чахли и гибли. Только после того, как профессор Друм добрался до Долины пересмешников и собственными глазами увидел, как гусеницы амела поедают листья омбу, значение этой долины стало понятно окончательно и бесповоротно.

Кинги достал большой шелковый платок, вытер брови, а затем, зажав его меж пальцев, словно крыло бабочки, жестикулировал, подчеркивая сказанное.

– Возможно, у вас глаза на лоб полезли от удивления: есть ли на свете что-либо более необычное, чем только что вами услышанное? Кто бы мог подумать, что в течение стольких веков наше благосостояние зависело от крохотного мотылька, а его жизнь, в свою очередь,—от дерева, которое мы полагали давно исчезнувшим! Теперь это дерево вновь открыто, но чудеса на этом не кончаются. Профессор Друм установил, что в не меньшей степени,

чем существование бабочки зависит от дерева омбу, существование самого дерева омбу зависит от пересмешника. Когда плод дерева падает на землю, птица съедает его. Проходя по ее пищеварительному тракту, семя подвергается воздействию различных соков, в результате чего оболочка становится мягче и семя получает возможность прорасти. Теперь вам понятно, дорогие друзья, каким образом наш старинный бог незримо и неслышно помогал нам на протяжении веков? Когда пересмешник освобождает свой кишечник, семя попадает в почву и дает начало дереву.

Король убрал платок, снял очки и на несколько долгих мгновений задержал свой взгляд на слушателях.

– Ну как, друзья, полезно узнать, что наше благополучие зависит, во-первых, от невзрачного мотылька?

С этими словами он столь изящно поднял свою смуглую руку, будто она и в самом деле была бархатисто-темным крылом бабочки, а потом повернул ее розовой, словно обратная сторона крыла, ладонью к публике.

– Во-вторых, от дерева.

Сказав это, он описал руками полукруг, будто изображал крону омбу на могучем стволе.

– А в-третьих,— рявкнул он, предупреждающе подняв вверх палец,— хотел бы я знать, что вы почувствовали, поняв свою зависимость от конечного продукта пищеварения птицы?

Парламентарии зашептались между собой, усиленно жестикулируя.

– Так вот, друзья мои, все мы связаны одной цепью,— сказал Кинги, переплетая пальцы и как бы иллюстрируя вышесказанное.— Дерево амела, бабочка, дерево омбу, пересмешник и наконец мы все. Никто из нас не выживет без других звеньев этой цепи. Без этих деревьев и прочих живых существ погибнут все наши надежды на будущее Зенкали. Без аэродрома обойтись мы сможем, а вот без помощи матери-природы — нет.

Оратор снял очки и, преисполненный августейшим достоинством, направился к выходу, оставив публику обсуждать услышанное.

Великий парад имел грандиозный успех. Спецвыпуск «Голоса Зенкали» открывался огромным заголовком: «Бог жилище обрел в королевском саду». Под этим замечательным лозунгом и прошло все мероприятие.

Во главе парада выступал сам Кинги, ехавший в изысканно украшенной королевской карете; перед ним шагал лоунширский оркестр, игравший национальный гимн Зенкали. В его основу легла бесхитростная популярная мелодия, слегка аранжированная самим Кинги, когда он купался в ванне. Проникновенные слова сочинил не кто иной, как Ганнибал:


Слава тебе, наш родной Зенкали,
Наш процветающий остров любви!
И солнца восход, и морской прибой
Поют тебе славу, наш остров родной!

Вся эта процессия двигалась сквозь пеструю толпу, сбежавшуюся позевать на невиданное зрелище. До участников парада долетал щекочущий ноздри запах надушенных, одетых в свежевыстиранную одежду человеческих тел, аромат цветов добросердечности, а главное — терпкий запах, какой ударяет в нос, когда откупориваешь бочонок редкого вина,— таков, должно быть, запах амброзии. Процессия катила сквозь море бронзовых, шоколадных и медных лиц, озаряемых, словно вспышками, белозубыми улыбками, сквозь лес плещущих розовых ладошек — казалось, всеобщую радость и ликование народа можно было потрогать руками.

Вслед за королевской каретой, в которой восседали губернатор и Изумрудная леди, ехала повозка, где величаво покоились шесть массивных бочонков, любезно предоставленных владелицей заведения «Мамаша Кэри и ее курочки». В бочонках были высажены шесть молодых деревьев омбу — коротких, толстопузых, машущих публике переплетенными ветвями. Их сопровождали профессор Друм, выглядевший еще более убийственно, чем прежде, в новом фланелевом костюме, кое-как заколотом булавками, и доктор Феллугона с огромным белым платком, обильно смоченным слезами радости. Он постоянно гладил стволы деревьев омбу, как бы желая воодушевить их. За ними, чередуясь с войсками в начищенных мундирах, ехали королевские кареты с высокими гостями. Вот сэр Осбери лорд Хаммер — у них такой вид, будто они час назад были на волоске от смерти и лишь чудом вырвались из пасти крокодила. А вот сэр Ланселот и досточтимый Альфред — оба улыбаются и машут толпам людей так, будто все здесь присутствующие принадлежат к высшим кругам высшего общества. А вот повозки с представителями прессы — приходится сожалеть о том, что они изрядно набрались, причем отнюдь не знаний,— и весь природоохранный контингент. Представитель Швеции выглядит угрюмее, чем скалы Скандинавии,— так может выглядеть только швед среди восторженной, рукоплещущей, счастливой до экстаза публики. А вот швейцарец — он ни на секунду не отнимает от уха блестяще отремонтированные часы в страхе, что они могут остановиться снова. Вот Харп и Джагг — они изрядно дерябнули «Нектара Зенкали» и, завернувшись в огромный звездно-полосатый флаг, который Бог ведает где позаимствовали, лежат в повозке и машут публике. В общем, веселая, не слишком формализованная процессия в лучших традициях тропиков. Правда, одна неприятность все-таки произошла. Платформа для телекамер, сооруженная по специально разработанному Питером проекту, оказалась атакованной простыми смертными, справедливо решившими, что отсюда лучше видно парад. Стоило двумстам пятидесяти слишком возбужденным зевакам на нее взгромоздиться, как вся махина рухнула в тартарары. Брюстер был вне себя от ярости и пытался разогнать нахалов, нещадно лупя их сценарием по щекам и ушам, но вскоре оказался затоптанным. «Я — представитель Би-би-си!» — орал он, но что поделаешь, если для зенкалийцев это пустой звук. Блор со своей чрезвычайно дорогой, на зависть япошкам, камерой был сметен с верхушки платформы и рухнул с пятнадцатифутовой высоты вниз. Жалобные крики вроде: «Что вы делаете?! Мы же из Би-би-си, а не из Ай-ти-ви!» — потонули в грохоте рушащегося сооружения: предназначенное для двоих, оно, конечно, не выдержало нагрузки двухсот пятидесяти. К счастью, зенкалийцы спружинили мягко и плавно, словно электрические угри. Большинство из них приземлились аккурат на макушку Брюстеру, который отделался переломом ключицы, несколькими синяками да фингалом под глазом.

Толпы фангу асов и гинка пели песни, кричали, играли на барабанах и дудках, а девушки обоих племен танцевали с такой грацией, будто их тела вовсе лишены костей,— такое под силу только темнокожим.

Наконец процессия достигла дворцовых ворот. Шикарно разодетая стража салютовала ружьями. Сначала в ворота вошел оркестр, затем въехал король и остальные участники парада, ну а толпе зевак пришлось пока задержаться. Дожидаясь своей очереди, люди шутили, смеялись, пялили глаза сквозь ажурную кованую ограду. С обратной стороны ворот счастливые лица выглядели словно баклажаны в плетеной корзине.

Когда наконец всем удалось просочиться в залитые ярким солнцем королевские сады, праздник разгорелся с новой силой.

Взволнованные всеобщим вниманием к себе, пересмешники были наконец выпущены из клеток, и первое, что в благодарность за это сделал самец,— с силой клюнул короля в ногу. (На следующий день «Голос Зенкали» вышел под заголовком «Король укушен Богом» — первоначально набрали «Король ушиблен Богом», но, к счастью, бестактность была исправлена при подписании номера в печать.) Это было воспринято как сигнал к всеобщему гулянью, в ходе которого были поглощены галлоны напитка «Оскорбление Величества», целые блюда с жареной олениной и молочными поросятами, не говоря уже об огромных корзинах разноцветных овощей. Вездесущий король старался поговорить со всеми, перекинуться шуткой с каждым, и его раскатистый смех раздавался над толпами веселых гостей, словно гром.

Питер и Одри неожиданно обнаружили, что любят друг друга. Как зачарованные двигались они рука об руку, сквозь толпу.

– Слушай,— сказал Питер, наполняя стакан Одри в четвертый раз,— бродить в толпе, все равно что плавать у нашего рифа. Тебя носит волнами туда-сюда, а взору открываются удивительные сцены из жизни подводного царства.

– Намек понят,— сказала Одри.— Пойдем поплаваем. Рука об руку, словно скованные одной цепью, они покинули торжество.

По дороге на море они увидели Харпа и Джагга, возлежавших бок о бок в шезлонгах. Клюкнувший Харп говорил с таким завыванием и с такой вибрацией адамова яблока, что производил впечатление американского лося, подзывающего самку.

– Ну да,— хмуро ответил Джагг, как только стихли последние сонорные звуки.— У нас их было несколько штук разом, да вот беда: все поотдавали концы! Что и говорить, хитрая это штука — американский лось! Чуть что, сразу откидывает копыта! Нет уж, охота была с ними связываться, попробую-ка другого зверя, который не помрет! Слоны хороши в этом отношении, к тому же увидел разок

слона — и впечатлений на всю жизнь. В общем, нужны такие виды, которые способны поразить воображение публики! Да вот беда: все такие животные дохнут как мухи! Купишь, бывало, вбухаешь деньжищи, а он у тебя на второй день окочурится — прямо беда!

– А ты попробуй ламантина,— сказал Харп.— Ламантин — это как раз то, что тебе нужно. Помню, я со своей супругой Мэми ездил купаться во Флориду — там мы всласть поплавали вместе с ламантином. Вдруг Мэми и говорит: «Не правда ли, Хайрам, он совсем как человек, разве что не говорит?» А я говорю: «Что правда, то правда, надень на него лифчик — и он будет совсем как ты».

– Ну и… что же она ответила? — спросил потрясенный Джагг.

– А ничего… Просто ушла от меня,— сказал Харп.

Одри и Питер двинулись дальше.

А дальше они наткнулись на досточтимого Альфреда, который рассказывал Друму сложную и запутанную историю, в которой были замешаны три герцога, один раджа и даже один наследный принц.

– Всегда утверждал и буду утверждать: если включишь в разговор нужных людей,— проблеял он,— то и вести разговор будет куда легче.

– Да, но таковыми я всегда считал ученых,— сказал Друм.— Все остальные без них беспомощны, как слепые котята.

– Позвольте с вами не согласиться,— возразил досточтимый Альфред,— я веду речь немного не о том. Я имею в виду, что если не получишь поддержки нужных людей, вам будет куда труднее в жизни.

– Возьмем хотя бы мое несравненное открытие,— сказал Друм, не желая слушать собеседника.— Что сталось бы с Зенкали, если бы не я? Когда мой доклад будет на печатан полностью, он произведет настоящий фурор.

– Согласен,— сказал досточтимый Альфред,— ведь вы не только спасли дерево омбу, пересмешника и еще дерево амела — вы ведь самого короля — понимаете, короля! — замешали в ваше дело!

– Ну, это как раз ерунда,— сказал Друм.— Пусть теперь делают с деревьями и ртицами что хотят. Главное, я опубликую свой материал и реабилитирую себя в глазах научного мира. Никогда не забуду, как из-за крохотной ошибки в оценке популяции мухи цеце на акр площади в кратере вулкана Нгоронгоро — машинистка ляпнула пару лишних нуликов, только и всего! — меня освистали во

всем академическом мире! Ну уж теперь я воздам им сполна! Вот погодите, опубликую свой доклад…

Питер и Одри двинулись дальше.

Дальше на их пути повстречались губернатор и Изумрудная леди, которые, по какой-то непонятной причине, вели беседу с Кармен.

– О, как я ада,— сказала Кармен,— как я несказанно ‘ада, что и де'евьям,~и птицам ничего не уг'ожает. Ей-богу, не в'у, ваше п'евосходительство!

– Превосходно! Объявляю всем благодар-рность! — сказал губернатор.

– П'изнаюсь вам, ваше п'евосходительство, сколько не'вов я пот'епала с моими ку очками! Это все ‘авно что де'жать собаку на запо'е и не выпускать на дво'. Какого туда стоило убедить их в сп'аведливости общего дела!

– Благородное женское тело — становой хребет Империи! — заключил губернатор.

Наконец в разговор включилась Изумрудная леди, вставив себе в ухо слуховой рожок.

– Приходите почаще к нам на обед,— сказала она с удивительным радушием.— Мы так редко видим вас и ваших очаровательных девочек.

– Охотно,— сказала Кармен, розовея от удовольствия,—

если вы действительно хотите видеть их в Доме п'авительства, то уве'яю вас, они будут де'жать себя достойно и не докучать джентльменам.

– Черт возьми,— сказал губернатор.

Одри и Питер последовали далее, по пути выпив еще по стакану. Внезапно до них долетел сердитый голос капитана Паппаса, о чем-то торговавшегося с лордом Хамме-ром.

– Точно,— говорил Паппас.— У меня остались все бумаги, которые этот недоносок Лужа отдал мне на хранение. Но это было еще до того, как мы его раскусили.

– Так,— сказал лорд Хаммер,— а что конкретно представляют собой эти бумаги?

Паппас нахмурился еще больше.

– А почем я знаю? Я никогда не читаю чужих частных бумаг. Теперь этот недоносок изгнан с острова — так, как по-вашему, что мне делать с ними?

Он уставился на лорда Хаммера своими крохотными черными глазками, стараясь изобразить на лице святую невинность.

– Ну а если,— осторожно начал лорд Хаммер,— мы вместе изучим бумаги Лужи, то, может быть, вместе придем к заключению, что с ними делать? А?

– О'кей,— сказал капитан Паппас и улыбнулся широкой золотозубой улыбкой мошенника с большой дороги.— Ну что, завтра я принести их все гуртом, чохом! Идет?

– Откуда у него бумаги Лужи?! — в изумлении прошептала Одри.

– Он грек, и этим все сказано,— объяснил Питер.

Следующими звуками, которые долетели до ушей наших влюбленных, было гоготанье швейцарцев из природоохранной делегации, которым адмирал читал долгую, несколько путаную лекцию по европейской истории.

– Когда мы бились при Ютландии, ваши бравые парни находились справа от нас,— произнес он, и от волнения его глаза увлажнились.— Развертывание кораблей в боевой порядок…

– Да как же так, сэр? — перебил его швейцарец, который во всем любил точность.— У нас же нет флота.

– Как нет?! — изумленно спросил адмирал.— Не может такого быть! У всех есть.

– Но Швейцария — маленькая страна,— сказал швейцарец, складывая руки чашечкой, словно изображая птичье гнездо.— Мы со всех сторон окружены сушей!

– Тьфу! — сказал адмирал.— Терпеть не могу сражаться на суше! Прислушайтесь к моему совету: обзаведитесь флотом — и будете непобедимы!

Одри и Питеру не хотелось больше слушать. Так, а вот и сам Кинги в своем изысканном халате! Он с нежностью смотрит на сэра Ланселота, который так захвачен всеобщей атмосферой празднества, что на его всегда суровом лице нет-нет да и проскользнет улыбка.

– Я очень рад,— проворковал сэр Ланселот,— что привез вам добрые новости от герцога Пейзанского. Он очень просил меня вам о нем напомнить.

– О, милый Бертрам,— сказал Кинги, просветлев лицом.— Он был моим замечательным однокашником в Итоне! Не знаю почему, но мы все его звали «Бертрам-тарарам»!

Не было похоже, чтобы сэра Ланселота это как-то тронуло. Он крепче сжал в руке стакан и оглянулся.

– Я очень рад, что нам удалось найти столь блестящее решение этой проблемы,— сказал он.

– Нам здесь, на Зенкали,— сказал Кинги,— обычно худо-бедно удавалось вести дела на благо острова. Корю себя за то, что недооценивал вас, видя в вас лишь разумного и сочувствующего мне человека.

– Спасибо, спасибо,— сказал сэр Ланселот, сияя от удовольствия.— Я так рад слышать это, ваше величество! Мы, ревнители охраны природы, всегда во все суемся, всегда вставляем палки в колеса, и нам ой как трудно убеждать людей, что все это для их же блага. Люди думают, что мы помешались на любви к животным, ставя их выше интересов человека.

– Согласен,— сказал Кинги.— По-моему, все, что здесь произошло, лишний раз подчеркивает сказанное вами. Без понимания биологической архитектоники нашего острова мы могли бы в одночасье погубить и его экономику, и самих себя.

– Именно так,— сказал сэр Ланселот.— Истории, подобные той, что имела место в нашем микрокосме, происходят повсюду в мире, и, как правило, последствия их бывают более прискорбными.

– Хорошо, что мы здесь, на Зенкали, обладаем достаточной властью для принятия решений,— сказал Кинги.— Я всегда чувствовал, что во многих странах мира власть слишком распылена, чтобы быть эффективной. Демократия по-своему хороша, но подчас при помощи диктатуры — в мягкой, разумеется, форме — можно добиться большего.

– Положимте, что так,— с сомнением сказал сэр Ланселот.

– А вот и счастливая парочка, благодаря которой заварилась вся эта каша,— сказал Кинги и обхватил своими могучими руками Питера и Одри за плечи.— Милая Одри,— сказал он.— Вы сегодня выглядите счастливой как никогда! Не потому ли, что вы решили взять себе в мужья честного малого в лице Питера Флокса?

– О да,— сказала улыбающаяся Одри.— Я решила: в чем он нуждается больше всего, так это в сварливой жене.

– Ему следовало бы почитать за счастье, что на него будет ворчать такая красавица, как вы,— сказал Кинги.— И я открою вам секрет: наш благодарный остров подарит вам на свадьбу плантацию деревьев амела.

– О, Кинги,— сказала Одри.— Вы так щедры!

– Скорее предусмотрителен,— сказал Кинги.— Я надеюсь, что благодаря этому Зенкали станет вашим родным домом навсегда.

– Не сочтете ли вы «оскорблением величества», если я поцелую вас? — спросила Одри.

– Сочту, если откажетесь,— твердо сказал Кинги. Ну, Питер, пошли, сообщим обо всем папочке,— сказала Одри.

– Заодно передайте, что если он еще раз тиснет обомне какую-нибудь гадость, то я выкину его за шкирку с острова. «КОРОЛЬ УКУШЕН БОГОМ». Какой подрыв репутации монарха, а!

…Под гигантской бугенвиллеей, где била ключом жизнь насекомых, плавно покачивался королевский гамак, в котором восседали Ганнибал и Джу. Под гамаком, скрестив ноги по-турецки, сидел папаша Дэмиэн.

– Ну, уважаемый и обожаемый предок, у меня для тебя новость! — сказала Одри.— Наш высокочтимый король подарил нам с Питером плантацию амела!

– Как — плантацию амела? — спросил Симон.— Что бы моя родная дщерь позорила отцовские седины, живя во грехе у него под боком на плантации амела?

– Боже, да что ты несешь! — сказала Одри.— Разве я собираюсь жить во грехе?!

– Не хочешь ли ты сказать, о моя дражайшая дщерь, что ты по глупости решила повести сего неоперившегося отрока к церковному алтарю? Смилуйся, о Матерь Божия, это еще хуже, чем жить во грехе!

– Ну, ничего, немножечко греха тоже не помешает,— сказала практичная Джу.— В конце концов, грехи — это мой хлеб, без них я осталась бы без работы! Но, я надеюсь, у вас все серьезно? Могу я вас обвенчать?

– А где же еще им завязать брачные узы, как не здесь? — сказал Ганнибал.— О Господи! Я теряю не только ту единственную девушку, которую искренне любил, но и добрую помощницу. А я ведь так рассчитывал на тебя еще на девяносто ближайших лет!

– На все воля Божья,— сказал Питер.

– Что ж,— произнес, Ганнибал,— теперь, когда всю эту заваренную вами кашу удалось расхлебать, я отниму у Питера еще немножечко времени — если, конечно, эта паршивка хоть ненадолго оставит его в покое… Питер, у меня к тебе будет вот какое задание: я задумал выпуск нового, исправленного издания своей книги.

– Это какой же?

– «Зенкали. Фрагментарный путеводитель для случайного приезжего».

– Так это… ваша?! — спросил изумленный Питер.

– «Ваша»! Ты еще спрашиваешь «ваша»! Ну а кто еще на острове, по-твоему, обладает такой эрудицией и таким блестящим знанием английского, чтобы проделать столь титаническую работу? — спросил Ганнибал.

– Так вы действительно собираетесь готовить новое, исправленное издание? — спросил Питер.

– Безусловно,— ответил Ганнибал,— если ты готов мне помочь.

– Я-то готов, но мы сначала хотели бы провести медовый месяц,— сказал Питер.

– Как — медовый месяц? Вы же еще не повенчаны! —

удивился Ганнибал.

– Мы решили поступить наоборот,— как бы извиняясь, объяснила Одри.— Сначала медовый месяц, потом венчаться.

– О Святой Павел и двенадцать апостолов! Так, стало быть, моя дочь будет стоять перед алтарем и каяться во всех грехах?! — воскликнул Симон, бия себя в лоб.— Только из-за чистоты души моей я не потерплю такого!

– Если не секрет, где вы намерены провести этот странный предсвадебный медовый месяц? — поинтересовался Ганнибал.

– Как это — где? — перебила Джу, выскакивая из гамака.— Черт побери, есть только одно подходящее место. ДОЛИНА ПЕРЕСМЕШНИКОВ.

эпилог

– Ты можешь притиснуться ко мне поближе? — спросил он.

– Никак, Питер. Ты и так умудрился втиснуть два тела в спальный мешок, рассчитанный на одного. Куда уж ближе?

– Ну, еще поближе,— сказал он, довольный.

Лунный свет струился на причудливо толстые переплетающиеся фигуры деревьев омбу, хранивших покой влюбленных, а ветви окружающих их кустов мерцали от множества светлячков.

– Когда ты в первый раз решила, что любишь меня? — спросил Питер, не боясь показаться банальным.

– Сразу, как только увидела,— с удивлением сказала Одри.— А почему ты спрашиваешь?

Питер осторожно поднялся на локте и взглянул на ее лицо.

– Сразу? — переспросил он, потрясенный услышанным.— Напомни, когда ты меня впервые увидела?

– Как когда? В то утро, когда ты пришел к Ганнибалу. Ты был таким лапочкой… Ну как брошенный щеночек.

– Вот спасибо,— холодно сказал Питер.— Это самый романтический комплимент, который я когда-либо слышал.

– Так я же не в том смысле. Я имела в виду — хорошенький щеночек,— запротестовала Одри.— Ну, такой, как в зоомагазинах, что невозможно удержаться!

– Понятно. Такой же кудлатый?

– Ну да. И такой же вислоухий и беспомощный. Он тебе на полу будет лужу делать, будет туфли грызть, а все равно — такая лапочка!

– Да что ты говоришь! Разве я в твоем присутствии когда-нибудь заикался о желании сделать лужу на полу? Или погрызть твою обувь — туфли, тапки, сапоги или что там еще?

– Да нет, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду,— сказала Одри.— Не притворяйся тупицей.

Пауза.

– Ну, хорошо. Ты знаешь, что происходит с этими очаровательными щенками после того, как их приносишь

из зоомагазина? — продолжал Питер.

– А что?

– Из них получаются волкодавы.

– Я всегда мечтала о собственном волкодаве! — мечтательно сказала Одри.

– Ну а я вот не влюбился в тебя с первого взгляда,— заговорщицки сказал Питер.— Ты показалась мне привлекательной, но не более того.

– Что-что, а я-то хорошо запомнила, как ты посмотрел на меня в первый раз. У тебя был взгляд похотливого развратника — точь-в-точь как у молодца-итальянца, только-только ставшего мужчиной,— сказала Одри.

– Ну уж нет! — раздраженно сказал Питер.— Я не глядел на тебя взглядом похотливого развратника.

– Глядел. И своим первым же взглядом не только раздел, но и затащил в постель,— сказала Одри.— Что я пережила, одному Богу известно.

– Позвольте с вами не согласиться,— сурово сказал Питер.— Я в жизни не позволял себе бросить такой взгляд на женщину.

– Я так и поняла,— сказала Одри.— Вот почему мне это так понравилось.

– Вот уж не думал, что наша первая с тобой ссора будет в спальном мешке,— сказал Питер.— Здесь и места-то маловато! Даже подушками не побросаешься!

– Согласна. В спальном мешке маловато места — и не только для ссоры,— жалобно сказала Одри.

– Ничего. При желании найти можно. Я покажу.

Воцарилась тишина.

– Ты мой маленький, мой миленький волчонок,— наконец сказала Одри.

– Да еще такой, который проявляет ловкость в стесненных обстоятельствах,— сказал Питер.

– Да еще какую ловкость! — согласилась Одри.

…Луна совершала свой неслышный путь по небу, и под ее лучами словно оживали деревья омбу — казалось, будто они переходили с места на место или собирались в группы, словно заговорщики. Светляки, будто крохотные карманные фонарики, освещали свой замкнутый мирок зеленым пульсирующим светом. На бескрайней черноте небосвода оставляли следы падающие звезды, а неподвижные сияли, словно сосульки, освещенные солнцем. Луна, прежде золотая, как лепестки подсолнуха, стала бледной, словно поганка.

Вдруг из глубины рощи омбу раздался голос — полусонный, словно первый утренний крик петуха:


«Ха, ха! Ха, ха!»
Потом тот же голос зазвучал мягче, как бы вопрошая:
«Ха, ха? Ха, ха?»
Ему ответил другой голос, успокаивающий:
«Ха, ха, ха, ха».
И наконец со всех сторон раздались жалобные, но сладостные крики:
«Ха, ха!.. Ха, ха!.. Ха, ха!..»

– Послушай! — сказал Питер.— Как ты думаешь, что это такое?

– Как что? — спросила она.

– Пересмешники,— сказал Питер.— Хорошо смеется тот, кто смеется последним. ЭТО ВЫПАЛО ИМ!


Содержание:
 0  Птица-пересмешник : Джеральд Даррелл  1  Глава первая : Джеральд Даррелл
 2  Глава вторая : Джеральд Даррелл  3  Глава третья : Джеральд Даррелл
 4  Глава четвертая : Джеральд Даррелл  5  Глава пятая : Джеральд Даррелл
 6  Глава шестая : Джеральд Даррелл  7  Глава седьмая : Джеральд Даррелл
 8  вы читаете: Глава восьмая : Джеральд Даррелл  9  И В ЗАКЛЮЧЕНИЕ… : Джеральд Даррелл
 10  ПОСЛЕСЛОВИЕ : Джеральд Даррелл    



 




sitemap