Приключения : Природа и животные : Жизнь среди слонов : Иэн Дуглас-Гамильтон

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30

вы читаете книгу

Авторы — молодой биолог и его жена — прожили пять лет в Танзании, изучая жизнь слонов в национальном парке Маньяра. Целью их работы было выявление особенностей поведения животных под влиянием «человеческого» фактора.

Книга заставляет пересмотреть многие воззрения на этологию слонов. Она дает развернутую картину природы Танзании, рисует разнообразные портреты африканцев — энтузиастов изучения фауны своей страны. Есть в книге и приключения, и переживания, и радости открытий.

Часть первая (Иэн Дуглас-Гамильтон)

Глава I. Прелюдия к Серенгети

Все началось в 1963 году в Аруше. Я стоял перед зданием Управления национальных парков Танзании и ждал его директора Джона Оуэна.

Вскоре он появился. Это был человек могучего телосложения, с седеющими волосами и серо-голубыми глазами, одетый в зеленые вельветовые шорты, зеленый пуловер и зеленые же шерстяные гетры.

— Дуглас-Гамильтон? — осведомился он. — Прошу ко мне в кабинет.

Я приехал в Африку на летние каникулы из Оксфорда, где изучал в университете зоологию. Оуэн предложил мне поработать ассистентом научного сотрудника в недавно утвержденной программе изучения равнин Серенгети — района, где сконцентрировано наибольшее количество диких животных Африки.

Сколько я помню себя, мне всегда хотелось работать с африканскими животными. Начитавшись в детстве разных историй, я мечтал о необозримых просторах малоисследованных земель, о приключениях с дикими зверями и о леденящих кровь опасностях. Я бредил суровыми людьми, которые пробивают себе путь сквозь хитросплетения джунглей.

В кабинете Оуэн показал мне карты пяти крупнейших национальных парков: Серенгети, Маньяры, Аруши, Нгурдото и Микуми. Они покрывали в общей сложности площадь 25 600 квадратных километров. Парками управлял административный совет, недавно утвердивший Джона Оуэна в должности директора.

Джон Оуэн понимал, что выработать единую линию управления парками и сохранения дикой природы невозможно без проведения широких экологических исследований. С огромным энтузиазмом и настойчивостью он разработал программу исследований, которая впоследствии переросла в Научно-исследовательский институт Серенгети. Финансирование работ осуществлялось иностранными фондами.

На всей территории Танзании за пределами национальных парков делами дикой природы ведал Охотничий департамент; он занимался борьбой с браконьерством и охраной посевов, а также отстрелом животных, опасных для человека. Молодое танзанийское государство осознавало ценность своих природных ресурсов и планировало создание новых парков. За десять лет независимости в стране для сохранения флоры и фауны сделано значительно больше, чем за предыдущие полвека.

— Вы будете ассистентом Мюррея Уотсона, — сказал Джон Оуэн. — Он изучает антилоп гну. Жизнь у вас будет суровой, но зато скучать вам не придется.

На зеленом грузовике, заехавшем за мной утром, красовалась эмблема танзанийских национальных парков — импала в прыжке над колючим деревцем. Водитель приветствовал меня широкой улыбкой. С радостью я узнал, что он немного говорит по-английски. На первых 120 километрах пути по равнине встречались лишь масайские стада. Когда мы добрались до деревни Мтова-Мбу, расположенной у северной границы национального парка Маньяра, мы остановились купить свежих бананов. Водитель объяснил мне, что в парке много слонов и они часто покидают его границы, разоряя банановые плантации и кукурузные поля этой деревни.

Километра полтора мы ехали по ярко-зеленому лесу. Пышная растительность подступала к самой дороге, которая вскоре пошла резко вверх. Натужно ревя, грузовик затрясся на выбоинах пыльной дороги, нагнетая в кабину волны знойного воздуха.

На вершине холма водитель остановил машину и спросил, не желаю ли я полюбоваться окружающим видом. Действительно, отсюда открывалась сказочная картина: обрыв высотой около 100 метров заканчивался заросшим скалистым склоном; еще ниже величественные деревья волнами накатывались на далекий берег озера, где начиналась саванна в окаймлении пальмовых рощ. Само озеро уходило в бесконечность и где-то на горизонте сливалось с небом. Это парк Маньяра.

Мы снова пустились в путь и добрались до кратера Нгоро-нгоро; воздух в раскаленной кабине заметно посвежел. На краю этой гигантской природной впадины была сложена скромная пирамида из камней с надписью:


Михаэль Гржимек

12.4.1934–10.1.1959

Он все отдал диким животным Африки,

в том числе и свою жизнь.


Из книги его отца, профессора Бернгарда Гржимека, «Серенгети не должен умереть» я знал о приключениях Михаэля; он первым стал летать на самолете, раскрашенном под зебру, проводя воздушные подсчеты животных Серенгети. Во время одного из таких полетов Михаэль погиб.

Проехав вдоль гребня кратера, мы начали спуск во всемирно известные равнины Серенгети.

Внизу дорога разветвлялась на множество пыльно-белых троп. По сути говоря, дорога, как таковая, здесь кончалась, и каждая машина прокладывала путь по равнине самостоятельно. Облака белой вулканической пыли, просачиваясь сквозь пол кабины, покрыли нас густым налетом.

На закате мы прибыли в Серонеру. Поселок состоял из нескольких квадратных и круглых бетонных строений, окаймленных деревьями, которые чернели на фоне пламенеющего неба. В этих строениях размещалась администрация парка и жили туристы. Здесь мы провели ночь. На следующее утро служебный «лендровер» довез меня до цели нашего путешествия — Банаги, где располагался исследовательский центр. В моей памяти эта первая ночь навсегда останется ночью таинственных голосов Африки. Прежде чем заснуть, я долго лежал и слушал львиный рык, смех гиен и далекий топот копыт.

В Банаги я познакомился с Мюрреем Уотсоном, с которым должен был работать ближайшие два месяца. Он рассказал, что центр открылся год назад и в первое время в нем работало всего три научных сотрудника, продолжавших дело, начатое в 1958 году отцом и сыном Гржимеками. Ганс и Ути Клингель изучали популяцию зебр. Я и еще двое оксфордских студентов оказались первыми ассистентами, допущенными в исследовательскую группу.

Исследователи жили в старом охотничьем домике с глинобитными стенами. Рядом с домом имелась бетонная лаборатория, где хранились небольшая научная библиотека и гербарий всех растений Серенгети, собранный доктором Гринвеем.

В течение двух последующих месяцев я наблюдал картины, совершенно непохожие на все виденное мной до сих пор. Мюррей Уотсон вел абсолютно свободный образ жизни. Его задачей было определить территорию ежемесячных миграций антилоп гну, и большую часть времени он проводил в сафари, следуя за животными. И когда мы не сидели у них на «пятках», то наблюдали за тысячными стадами с воздуха.

Изучая факторы, воздействующие на размеры популяции, Мюррей Уотсон ежемесячно подсчитывал соотношение малышей и взрослых самок. Важно было также знать число ежегодно гибнущих животных и причины их гибели. Мюррей Уотсон работал в теснейшем контакте с Майлсом Тернером, главным инспектором парка Серенгети. В свободное от работы время Мюррей вел нещадную борьбу с браконьерами, ибо самым безжалостным истребителем живности в парке оставался человек (дай ему волю, он уничтожил бы все живое).

Постепенно мои глаза привыкли различать на горизонте, в знойной мгле, подвижные пятна, которые впоследствии могли оказаться антилопами гну, зебрами, южноафриканскими антилопами, конгони, а то и львами, гиенами, гепардами или любым другим животным из многочисленных видов, обитающих в этих просторах. Но пока главной «дичью» оставался человек. Его силуэт нельзя было спутать ни с каким другим, несмотря на жаркие потоки воздуха. Заметив его, Мюррей Уотсон, имевший титул почетного инспектора, пускался в погоню, ибо пеший человек в парке мог быть только браконьером.

Следы их деятельности виднелись всюду. Я научился находить тела убитых животных, наблюдая за грифами, но не по кругам, которые они описывают в небе, — птицы кружат лишь там, где есть восходящие потоки горячего воздуха. Следовало засечь место, куда падает гриф, и немедленно искать в этом направлении останки добычи. Часто в шкуре торчала стрела с наконечником, обмазанным ядом акокантеры. Пешие браконьеры, охотившиеся примитивным оружием, могли унести лишь часть добычи. Постоянные наблюдения за браконьерами способствовали уменьшению потерь, но угроза браконьерства никогда не ослабевала.

Основные убежища браконьеров находились в северной части парка, и мы направились туда. Действуя на основе полученной информации, мы прочесали равнину и нашли стоянки, брошенные, судя по углям, два дня назад. Рано утром все трое, Майлс, Мюррей и я, отправились в район, где не бывал даже Майлс. По пути мы поджигали траву. Паше продвижение отмечали столбы дыма. Майлс утверждал, что вместе с травой мы уничтожаем множество клещей и прочих паразитов, которые донимают зверей. Через неделю выжженная земля покрывалась зеленым пушком, и там сразу же собиралось множество животных.

Меня волновала мысль, что, быть может, сейчас придется помериться силами с браконьерами. Мы знали, что они чувствуют себя вольготно в этом районе, где их еще никто не тревожил. Мюррей, законченный индивидуалист, двинулся в одиночку, а я остался с Майлсом, надеясь, что общение с этим уважаемым и многоопытным егерем поможет мне быстрее освоиться в зарослях кустарника. (Он вовсе не был стар, хотя в моих глазах тогда выглядел именно таковым.)

Мы взобрались на холм, осмотрелись: никаких следов человеческого присутствия. На одном из отрогов сохранилась громадная плоская скала, опирающаяся на массивную плиту. То была превосходная естественная площадка, с которой просматривалось все вокруг. Там мы обнаружили пучки сухой травы и угли, оставленные, по-видимому, вандеробо — охотниками на слонов. Майлс сказал, что эти люди — обычные охотники, занятые поиском пропитания; они практически не влияют на окружающую среду и численность животных. Иное дело вакуриа, которые передвигаются большими группами, начисто опустошают какой-либо район, используя ловушки из стальной проволоки, затем вялят мясо на солнце и продают его. Вакуриа превратили охоту в коммерческое предприятие.

Мы сидели на площадке, обозревая бесконечные просторы саванны. Девственный пейзаж навевал удивительное ощущение безмятежности и спокойствия. Вдруг мне послышалось какое-то бормотание. Я был готов поклясться, что различаю голоса, и сказал об этом Майлсу, но тот ничего не слышал. Голоса послышались вновь. Я убедил Майлса послать смотрителя и носильщика на разведку в лес, лежавший под нами по другую сторону холма. Они наткнулись на извилистую тропинку, петлявшую среди деревьев, но не могли определить, кто ее проложил — животные или люди.

Едва смотритель скрылся в лесу, я вновь совершенно отчетливо услышал голоса.

— Майлс, это явно люди, — сказал я и бросился вслед за ушедшими. Мы углубились в лес. Вскоре тропинка расширилась и превратилась в протоптанную тропу. Голоса становились все громче, а лес все больше и больше походил на бойню: повсюду белели кости животных, часть костей была раздроблена — из них извлекли костный мозг.

Теперь мы двигались с особой осторожностью. Судя по гомону, впереди было много людей. И действительно, едва тропа свернула, мы очутились перед бомой (загородкой) из колючек, окружавшей лагерь. Человек тридцать отдыхали под соломенными навесами — курили, спали, переговаривались. Их копья, луки, стрелы были свалены под деревьями. На деревянных козлах вялились широкие полосы мяса, а в траве за оградой виднелись еще большие куски мяса: в лагере места не хватало.

Все наше оружие — одна винтовка да ракетница с тремя осветительными ракетами. Признаюсь, я не испытывал особого восторга от встречи со столь превосходящими силами противника. Однако не успел я сказать, что хорошо бы дождаться подкрепления, как смотритель (здоровенный парень с усами, похожими на велосипедный руль) сделал мне знак следовать за ним и бросился прямо в центр лагеря. Что тут началось! Несясь по пятам за смотрителем, я попал в водоворот; браконьеры прыгали через бому во все стороны. Я схватил одного за шею, и мы вместе рухнули на колючую изгородь.

Пленник завопил:

— Мими хапана пига Ньяма, Бвана (Я не убивал дичь, господин).

Я велел ему замолчать. В тот же миг над головой у меня пролетел еще один браконьер.

— Стой! — заорал я.

Куда там. Я выстрелил из ракетницы, ракета описала дугу и подожгла траву метрах в двадцати перед удиравшим злоумышленником. Подавив желание захватить еще одного браконьера, я поднял пленника, отвел его в наш лагерь и бросился назад, но лес уже был пуст и безмолвен.

Вскоре появился Майлс, он очень расстроился, что не смог принять участия в атаке. Огонь, зажженный моей ракетой, быстро приближался к боме. Следовало поскорее собрать все ловушки, копья, симе, луки и колчаны с отравленными стрелами, брошенные хозяевами после первого выстрела. Оружие нельзя было оставлять: им могли воспользоваться другие браконьеры. Наконец появился и Мюррей Уотсон. Его огорчение было еще большим, хотя ему и удалось поймать одного беглеца. Едва мы успели вынести последние мешки с вяленым мясом, как бома вспыхнула и превратилась в огненную стену.

Какой богатый событиями день! Я почти не стыдился охоты на человека, ибо она удовлетворила мой первобытный охотничий инстинкт — защищать свою территорию. Но вечером, по возвращении в лагерь на реке Мара, когда я разглядел пленников, их потухшие, несчастные глаза и следы «столкновения» со смотрителями, меня охватили угрызения совести. Особенно они усилились после слов Майлса, что им дадут по пять месяцев тюрьмы: независимая Танзания безжалостно расправлялась с нарушителями законов и расхитителями народных богатств. Конечно, было поздно что-то менять в их судьбе, а кроме того, справедливость наказания не вызывала сомнений, ибо фауна нуждалась в действенной охране. Не мог я осуждать и смотрителей, не очень нежно обращавшихся с браконьерами. Однако в душу мою запало сомнение, является ли сегодняшнее мероприятие лучшим средством борьбы с браконьерами. Да, мы имели дело с бандой, которая охотилась незаконно и преследовала корыстные интересы. Но, живя по соседству с парками, эти люди могли превратиться после подобного инцидента в наших непримиримых врагов. Хорошо ли это?

Приключения, пережитые за два месяца в Серенгети, так завладели моим воображением, что я мечтал лишь об одном — войти в здешнюю элиту исследователей. Казалось невероятным, что до сих пор никто не проводил серьезных работ по изучению поведения и экологии основных видов крупных животных. Я решил по окончании учебы в Оксфорде выбрать себе для изучения какое-то животное, а поскольку еще никто не изучал львов в их естественной среде обитания, выбор напрашивался сам собой. Пока же я читал все, что имелось по технике радиослежения, и мечтал применить этот метод ко львам.

Глава II. Дилемма в Маньяре

В начале 1965 года я поделился своими планами с Джоном Оуэном. Затем мне удалось договориться о встрече с ним во время его короткого отпуска. Он принял меня в своем крохотном ухоженном садике в Суссексе, где жил, наезжая в Англию.

Оуэн яростно мешал мусор в костре, дым которого лениво поднимался вверх и смешивался с осенним смогом, грозя окончательно скрыть от нас бледное английское солнце. С явной неохотой оторвавшись от своего занятия, он пригласил меня сесть и зычным голосом попросил жену Патрицию приготовить нам чай. Маленькое кресло еле вмещало большое тело Оуэна, а в его голубых бесстрастных глазах не удавалось прочесть никаких мыслей. Посасывая трубку, он внимательно слушал, как я излагал свою программу изучения львов. А потом сказал:

— Очень жаль, Иэн, но это невозможно. Львами будет заниматься другой человек.

Этим другим человеком оказался Джордж Шаллер, американский зоолог, снискавший себе известность изучением горилл, живущих на вулканах Вирунга в Руанде и Уганде[1]. Я намекнул, что ему, дескать, нужен помощник.

— Боюсь, что нет. Вы же знаете, какие индивидуалисты эти ученые!

— Но чем бы я мог заняться?

— Увы, сейчас в Серенгети никто не нужен.

Он задумался и вдруг обронил:

— Очень нужен человек, который занялся бы изучением слонов в Маньяре.

И он начал расписывать мне озеро Маньяра и узенькую полоску земли по северо-западному берегу озера, где расположился национальный парк. Это один из самых маленьких танзанийских парков, но плотность звериного населения в нем чрезвычайно велика. Львы, леопарды, гиппопотамы, носороги, а также громадное количество слонов и буйволов. Туристов туда привлекают в основном лазающие по деревьям львы, и парк пользуется наибольшей популярностью в Восточной Африке. Джона Оуэна беспокоило то обстоятельство, что с недавних пор слоны стали обдирать кору с деревьев, служивших убежищем для львов в самые жаркие часы. Деревья начали погибать. Никто не знал, зачем слонам понадобилась эта кора и что произойдет, если слоны будут продолжать свою вредительскую деятельность.



Деревья с ободранной корой торчат среди леса словно скелеты





Экология слонов была для меня совершенно новой темой. Моей заветной мечтой был Серенгети, но, потягивая чай, я с интересом слушал Джона Оуэна, излагавшего мне то немногое, что было известно о слонах Маньяры.

Их точное количество не установлено. Смотритель парка говорил ему, что во время засушливого периода, с июня по сентябрь, слоны покидают парк и перебираются в бескрайний влажный лес, который лежит на гребне отвесного склона рифтовой долины за пределами парка. Джон Оуэн хотел знать причины этой так называемой миграции, если она действительно существует.

Свой рассказ он закончил словами: «Но если вы займетесь этой работой, Иэн, то фонды вам придется добывать самому. У нас нет денег. Мы предоставим вам старенький „лендровер“ и разборный домик, который вы сможете поставить в парке, где вам заблагорассудится, но подальше от туристских глаз».

Предложение жить в национальном парке и путешествовать вместе со слонами выглядело крайне соблазнительным. Я согласился, вернулся в Оксфорд к учебникам, готовясь к сдаче экзаменов, и одновременно приступил к поискам фондов для моей исследовательской программы.

На доске объявлений зоологического факультета были вывешены приглашения на работу. Королевское общество предлагало стипендию имени Леверхалма тем молодым ученым-биологам, которые желают обрести опыт в тропических странах. Стипендия включала расходы на проезд и часть оборудования, а также 800 фунтов на личные нужды. Я выбрал тему «Кормовое поведение слонов и его влияние на изменение растительности», набросал план исследований и переслал его в Королевское общество. Я сознательно не остановился на конкретных методах исследования, чтобы иметь возможность приспособиться к местным условиям. Многое зависело от реакции слонов на мое присутствие, от того, как они поступят, почуяв мою персону: бросятся па меня или обратятся в бегство.

Несколько недель спустя пришел вызов из Лондона. Меня ввели в комнату, отделанную панелями темного дерева, где за красивым полированным столом сидело шесть респектабельных джентльменов. Один из них осведомился, не опасно ли подбираться к слонам пешком. Откуда я мог знать: мне еще не приходилось с ними общаться. Я ответил, что не опасно, если действовать осторожно. Второй спросил, буду ли я собирать образцы лесной растительности, наблюдая за насыщающимися слонами. По-настоящему трудным оказался лишь один вопрос: «А какую пользу принесет, по вашему мнению, изучение слонов?» Я ответил, что повсюду в Африке количество слонов сокращалось, а ареал их последние два тысячелетия сужался и что даже теперь, в условиях резерватов, избыточность популяций грозила им полным уничтожением. И только благодаря исследованиям появится возможность эффективно решить проблему популяции слонов.

Мне так и не удалось узнать, кто были те джентльмены, но я испытал к ним бесконечную признательность, когда в ноябре получил извещение, что мне предоставили годовую стипендию общей суммой 1500 фунтов, из которых:

Билеты на самолет в Танзанию и обратно………………………………250

Расходы на передвижение по Танзании, в том

числе и воздушное наблюдение………………………………………..570

Личные расходы и питание……………………………………………500

Научное оборудование……………………………………………….180

Я почувствовал себя Крезом, поскольку к моменту получения приятной новости уже истратил все свои сбережения на приобретение билета в Восточную Африку, где собирался обучаться пилотированию самолета. (Правда, деньги кончились у меня раньше, чем я научился водить самолет, и пилотом я стал лишь три года спустя.) Получив письмо, я попросил приятеля, летевшего на своем самолете в Серенгети, захватить меня с собой. Оттуда до Маньяры было рукой подать.

Карта


Когда я прибыл в Серонеру, Майлса Тернера не было дома, но его жена Кей сказала, что вскоре он должен вернуться, и предложила мне переночевать у них. Всю вторую половину дня я ловил хамелеонов для коллекции мелких животных, которую с увлечением собирала их дочь. Майлс и Мюррей прибыли вечером. Они уточняли с воздуха пути миграции антилоп гну. Я с огромным удовольствием снова встретился с ними, и мы увлеченно обсуждали наши дела.

В тот вечер они рассказали мне, как занимались слонами Маньяры и оказались виновниками одного недоразумения. Два дня подсчетов с воздуха поголовья слонов и буйволов в пределах парка Маньяра дали следующий результат — 420 слонов и 1500 буйволов. Несложный расчет позволил им сделать вывод о плотности популяции слонов: 5 животных на один квадратный километр. Эта цифра намного превышала среднюю по всей Африке. Исходя из полученных результатов, они выдвинули гипотезу о перенаселенности заповедника и необходимости выборочного отстрела с целью воспрепятствовать чрезмерному росту популяции слонов. Они опубликовали свои выводы в «Ист Африкен Уайлд-лайф Джорнел».

Статья вызвала нарекания. С одной стороны, Джон Оуэн выразил недовольство публикацией в прессе результатов подсчета и их выводов, с другой — в то время казалось немыслимым производить отстрел животных в самом заповеднике.

Поэтому Тернер с Майлсом предостерегли меня от скоропалительных решений и настояли на включении в мою программу пункта о регулярном подсчете слонов, это позволило бы проверить, сохраняется ли в Маньяре столь высокая концентрация животных в течение всего года, или она носит временный характер. Поразмыслив, я решил не полагаться на мнение других, а добывать фактические данные самому. Меня не покидала уверенность, что после тщательных наблюдений и подсчетов факты скажут сами за себя и станут ясны основные пути управления парками.

После ночи отдыха, снова наполненной львиными рыками, я сел в машину к одному туристу, и мы покатили по пыльной равнине в направлении кратера Нгоро-нгоро и озера Маньяра.

Спускаясь по склону Нгоро-нгоро, я впервые разглядел нависающий над озером Маньяра рифтовый обрыв, тонущий в молочно-голубой дымке. Через 12 километров каменистая, в рытвинах дорога резко свернула налево. Мы остановились па вершине того самого обрыва, откуда я любовался открывшимся видом два года назад. С неподдельным восхищением я всматривался в лес, который тянулся к югу на многие километры; лишь изредка в нем виднелись поляны, поросшие травой, и речки, пробившие себе дорогу к озеру. Вдали я различил несколько стад слонов, которые отсюда казались скоплениями букашек.

Несколько минут спустя мы уже катились вниз по довольно крутому склону. Дорога проходила но северной границе парка, и там, где слоны пересекали ее, виднелись кучи помета. Кустарник по обе стороны дороги был такой густой, что я невольно спрашивал себя, смогу ли я двигаться вслед за слонами. Еще через три километра, у подножия обрыва, мы въехали в лес и наконец очутились в деревеньке Мто-ва-Мбу. На этом мое автомобильное путешествие должно было закончиться.

Жизнь в деревне кипела. Прилавки вдоль улиц были завалены бананами, помидорами, аноной, плодами дынного дерева, яркими хлопчатобумажными тканями и лекарственными травами. Люди покупали, продавали, катались на велосипедах, что-то обсуждали, собравшись в группки, или же просто отдыхали на травянистых склонах.

Когда я вылез из машины, чтобы купить бананов, рядом остановился древний, дребезжащий «лендровер» с надстройкой из досок. За рулем сидел европеец, одетый в темно-зеленую куртку, перехваченную кожаным ремнем. На ногах у него были коричневые сапоги до колен. Этот крепкий мужчина походил на первопроходца: темные очки скрывали глаза и придавали его морщинистому лицу, обрамленному седыми волосами, властный вид. На его груди красовался круглый значок — импала в кольце золотых и зеленых букв «Национальные парки Танганьики». Это был Десмонд Фостер Вези-Фитцджеральд (для коллег просто Вези), или Бвана Мунгози (Господин Кожа), прозванный так африканцами из-за своих неизменных сапог.

Я представился и узнал, что он живет в том гостиничном домике парка, где мне хотелось устроить штаб на первые месяцы работы, пока не удастся разбить лагерь. Я попрощался с людьми, доставившими меня сюда, пересел в «лендровер» Вези, и мы вскарабкались по крутому склону к гостинице. За чаем мы говорили о слонах. Без очков Вези выглядел совершенно иначе. Серьезный вид испарился, уступив место лукаво-веселому, дружелюбному выражению. Как и Джон Оуэн, он почти не выпускал изо рта трубку.

Но стоило коснуться вопроса о перенаселенности Маньяры, как тон Вези стал резким. Который год, подчеркнул он, национальные парки занимаются защитой животных, а стоило добиться разумной плотности, как заговорили о перенаселенности! Он обрушился на Мюррея и Майлса, которым за двое суток удалось сделать столь далеко идущие выводы. Сам он уже несколько лет занимался растительностью Маньяры и не заметил никакого вреда, причиняемого слонами. Когда я упомянул об уничтожении колючей акации, прибежища львов, он воскликнул: «Боже мой, это не уничтожение, а изменение среды обитания!»

Затем Вези изложил свою основную мысль: слоны играют ключевую роль в создании равновесия в природе. Проделывая тропы в густой траве и колючем кустарнике, они открывают путь другим животным к более съедобным растениям, к которым они не добрались бы без слонов. Он считал, что, чем меньше вмешиваться в природные циклы парка, тем лучше.

Ввиду отсутствия фактов нельзя было согласиться с точкой зрения ни одной из сторон: Майлс с Мюрреем не могли доказать ни избыточности слоновьего населения в Маньяре, ни того, что эта плотность постоянна в течение всего года. Правда, и заявление Вези, что слоны не губят акаций, требовало подтверждения. А посему я понял: в первый год работы мне придется заняться подсчетом слонов, изучением акаций и выяснить, действительно ли слоны уничтожают их. Кроме того, я понял, какое важное значение могли иметь предполагаемые миграции слонов в лес Маранг.

Карта


После ужина, прошедшего под свист ацетиленовых ламп, я рухнул на постель и проснулся лишь после восхода солнца. Мы тронулись в путь рано утром, чтобы успеть осмотреть весь парк за день.

Пыльная дорога, начинающаяся у гостиницы, спускалась, петляя, к главной дороге. Чуть дальше, за поворотом, был въезд в парк, где сидящий в будке служащий брал с туристов плату за вход. Лес начинался сразу же за воротами, и мы въехали в прохладную тень высоких деревьев, которые хорошо просматривались: слоны и другие животные съели большую часть подлеска. Между глыбами черного растрескавшегося вулканического камня поблескивали ручейки, впадавшие в озерца чистейшей воды с плавающими листьями кресс-салата. Вокруг озерков стояли заросли папируса, стебли которого элегантно клонились к земле, словно рабы, обмахивающие фараона опахалами. С камней за нами наблюдали голубые крабики с оранжевыми лапками, время от времени сбегавшие к воде своей смешной кособокой походкой. По берегам ручейков росли желтокорые смоковницы.

Я знал; что одно дерево тропического вида с широкими длинными зелеными листьями называлось Conoрharyndia. Вези тут же называл растения, стоило мне спросить о них. По его мнению, этот богатейший лес нельзя было отнести к классу тропических дождевых лесов, ибо Маньяра расположена в одном из относительно засушливых районов: годовой уровень осадков здесь не превышает 500 миллиметров. В таком климате деревья могли расти лишь благодаря несметному количеству ручейков, выбивавшихся у подножия этой части рифтовой стены, хотя их истоки находились милях в тридцати отсюда, на склонах Нгоро-нгоро. Дождевая вода просачивалась сквозь пористый слой вулканических пород до самых корней деревьев, достигала затем водонепроницаемых слоев и стекала по ним к подножию рифтового обрыва и в озеро Маньяра. Таким образом, громадный лесной массив, названный Граунд Уотер Форест, и все его природные богатства зависели от дождей, выпадавших за его пределами. Выруби леса Нгоро-нгоро, и, по всей вероятности, засохнет и погибнет лес Маньяры.

Все это я узнал позже. А пока могучий тропический лес, между деревьями которого мы петляли на ревущем выцветшем «лендровере» Вези, выглядел неуязвимым и вряд ли рухнул бы под натиском легионов прожорливых слонов. Несколькими километрами южнее число источников уменьшалось, и лес сменяла поросль акаций тортилис, характерная для более сухой местности. Эти колючие красавицы из семейства мимозовых с плоской кроной, широко раскинувшимися ветвями и грубой коричневой корой — символ Африки. Обычно они растут группами или в одиночку среди травяной саванны, придавая пейзажу вид парка. Здесь-то впервые и обнаружили ущерб, нанесенный слонами. Белые стволы без защитной коры выглядели немощными призраками на фоне буйной зелени. Листва вверху еще сохраняла свой оливково-зеленый цвет, но деревья были обречены. И хотя ущерб носил спорадический характер, он производил тягостное впечатление. Лохмотья ободранной коры в беспорядке свисали с обглоданных стволов. При внимательном осмотре мы обнаружили на земле волокнистые шары, которые слоны, пережевав, выплевывали.

Дорога по-прежнему петляла, прижимаясь то к рифтовой стене, то к берегу. Небесной голубизной сияли воды озера, пуская нестерпимые солнечные блики, когда налетал ветерок. Но у берега вода была коричневой и мутной. Вдали, милях в десяти, виднелась размытая полоска другого берега.

Вези часто обращал мое внимание на грязевые отмели, подлинные ловушки для автомобиля. После засухи их поверхность затвердевала и даже покрывалась трещинами, но это была лишь видимость: внизу оставалась жидкая грязь. Было проще простого влететь туда на машине в облаке пыли на полной скорости, тут же проломить эту корку и засесть в топи по самые колеса. В других местах эти грязевые отмели зарастали острой невысокой травой, и на них паслись большие стада буйволов.

— Эти щелочные пастбища считаются лучшими в парке, — сказал Вези.

Примерно в центре парка, сразу за Ндалой — широкой речкой с рыжеватой водой, обрыв почти подходил к берегу. Дальше дорога пересекала другую ленивую речку — Багайо — и уходила в сторону от обрыва. Там начиналась сухая местность с совершенно иной средой обитания, акация тортилис уступала место деревьям типа финиковых пальм (Balanites aegyptiaca).



Слоны выпивают в день более ста тридцати литров воды





Проехали еще одну долину с высокими травами, где не встретили и следа животных, и углубились в густой пахучий кустарник. Справа снова приблизился обрыв, по склону которого водопадом низвергалась речка Эндабаш. Вези сказал, что в засушливые годы она пересыхает. Мы перебрались через нее по броду, за которым начиналась бетонная дорога. Густой кустарник тянулся на несколько километров. Затем поверх глянцевито-зеленой осоки, среди которой разлеглись буйволы, вновь проглянуло озеро.

Дорога заканчивалась в 30 километрах к югу от главного входа, где из-под земли били горячие источники, которые местные жители называли Маджи Мото — «горячая вода» на суахили. Здесь на высоте 1000 метров над озером вздымался почти отвесный обрыв. Его венчала спутанная шапка темно-зеленой листвы — заповедный лес Маранг площадью 210 квадратных километров. Среди крутых заросших склонов там и тут виднелись голые скалы и громадные каменные глыбы, казавшиеся непреодолимым препятствием для слонов на пути в лес Маранг.

В полутора километрах отсюда находился низвергающийся с высоты 100 метров водопад, который отмечал южную границу парка. Внизу водопад превращался в поток с чистейшей водой; он пересекал прибрежный лес и впадал в озеро. Директор парка соорудил здесь в 1960 году преграду из трех стальных тросов, тщетно пытаясь удержать слонов в заповеднике и помешать им возвращаться в район их бывшего обитания, отданный под сельскохозяйственные угодья. Шесть лет спустя преграда еще кое-где сохранялась, но там, где проходила старая слоновья тропа, два нижних троса лежали на земле. Многочисленные следы свидетельствовали о том, что слонам ничего не стоило пролезть под третьим тросом.

Когда мы возвращались, задул сильный влажный ветер. Он ударял в обрыв и сгонял к нему тучи. В прибрежной грязи мы заметили две выброшенные бурей пироги. Лодки выглядели крепкими, и я решил поскорее вытащить их, пока они не рассохлись под лучами яростного солнца: надо было иметь возможность приближаться к слонам не только посуху, но и по воде и воздуху.

Лучи закатного солнца золотили кустарник, когда дорогу нам перешла группа слонов. Долгожданная встреча застала меня врасплох. Колонна самок, возвышающихся над малышами разных возрастов, в строгом порядке бесшумно проплыла метрах в тридцати от нас, и серо-голубоватые туши растаяли в тени. Только пыль крохотными смерчами взметнулась из-под их ног. Первые десять самок прошли в полном спокойствии, потом поспешным шагом пробежали более юные самки; подняв головы и выгнув спины, они бросили на нас косой взгляд. Очутившись в безопасности в наполовину скрывавшем их кустарнике, они разом, словно по команде, повернулись к нам. Порыв ветра донес до них запах человека. Уши задвигались, а хоботы змеями взметнулись вверх над строем массивных голов. Они втягивали наш запах и выдыхали воздух с резким «вуф», и, хотя их «лица» были относительно неподвижны, разнообразие движений и положений хоботов придавало им необыкновенную выразительность. Малышей видно не было, они только угадывались между ног крупных самок, стоявших перед нами плотной стеной. Слоны были явно обеспокоены, но это длилось недолго. Несколько мгновений спустя слонята рискнули выглянуть из-за толстенных ног матерей, и мне удалось рассмотреть в бинокль все стадо.

В разгар жары слоны прячутся в тени акаций тортилис, обдирая с них кору


Вечером, после ужина, когда мы потягивали кофе, а тени мельтешивших вокруг лампы бабочек плясали на стенах, я попытался привести в порядок свои мысли. Задача вырисовывалась более конкретно. Предстояло выяснить, почему слоны обдирают кору с акаций и куда они скрываются, покинув парк. Но в игру вступал фактор времени: спор между сторонниками активного вмешательства и пассивного наблюдения придавал работе срочный характер. Ответы, возможно, позволят разрешить дилемму: следует ли ограничить количество слонов путем выборочного отстрела, или надо целиком положиться на природу? На карту была поставлена, с одной стороны, жизнь сотен слонов, с другой — судьба лесного массива.

Прежде всего следовало подсчитать количество поврежденных и загубленных деревьев в границах парка. Воздействие слонов на свою сферу обитания зависит от их численности, которая, в свою очередь, зависит от рождаемости, времени пребывания в парке и смертности. Учесть это можно было лишь одним способом — подсчитать, сколько родилось слонят от определенного количества самок за год, проследить за их перемещениями, а также сколько слонов умерло за это же время.

Однако, чтобы начать такие наблюдения, требовалось знать каждого слона в «лицо» и находить его среди целого стада с той же легкостью, с какой мы узнаем своих знакомых в толпе. Я понял, что это основа моих исследований. Ближайшие месяцы следует посвятить только тому, чего никто никогда не делал до сих пор. Увлекательная задача, и успех ее зависел прежде всего от того, насколько часты будут встречи со слонами, с которыми мне предстояло познакомиться.

Глава III. Слоновьи индивидуальности

После Нового года я самостоятельно отправился на переданном мне Джоном Оуэном стареньком, помятом «лендровере» на встречу со слонами. Я решил их сфотографировать и таким образом познакомиться.

Первым мне встретился самец, который мирно пасся на обочине в невысокой растительности. Он был плохо освещен, и следовало подойти к нему с другой стороны. Я бесшумно выскользнул из машины и тихо прикрыл дверцу — сказался опыт преследования браконьеров в Серенгети. Ветер был идеальным, он дул от слона в мою сторону. Затаив дыхание, на цыпочках я подобрался к термитнику на полпути к цели, стараясь не задеть сухих веток.

Но в тот момент, когда я огибал скрывавший слона термитник, мои уши чуть не лопнули от устрашающего трубного гласа. В реве слышалась такая непримиримая враждебность, что я, опасаясь за свою жизнь, со всех ног бросился к машине. Когда я обернулся, слон беззаботно лакомился пальмовыми листьями, совершенно не подозревая о моем существовании. Я выглядел дурак дураком. Мне впервые довелось слышать рев слона; позже я узнал, что этот звук — просто средство коммуникации животных: таким способом они поддерживают контакт друг с другом во время еды и перемещений.

Почувствовав себя в машине в безопасности, я с шумом съехал с дороги, чтобы найти удобную точку съемки. Ни треск веток, ни рев мотора не потревожили мирное животное. Каждый раз, как его ухо попадало в поле зрения, я делал снимок. Иногда в кадре оказывались его бивни. Наконец он развернулся, и удалось сфотографировать его второе ухо.

Когда я закончил съемку, он исчез в гуще леса. Другие слоны тоже, по-видимому, укрылись от знойных лучей предполуденного солнца. Для продолжения съемки следовало ждать вечера, а пока я решил забрать пироги, валявшиеся на отмели реки Эндабаш на границе парка. Я выбрался па главную дорогу и уже воображал будущие экспедиции в лодке: как я крадусь вдоль берега в поисках слонов.

Пироги лежали там, где мы их видели. По счастью, в обеих сохранились весла, черпалки и даже обрывки сетей. Грязь у берега выглядела плотной; засохнув, она растрескалась на множество неправильных многоугольников, покрытых налетом соли. Я спокойно двинулся вперед. Но метрах в десяти от ближайшей пироги машина вдруг провалилась, и все четыре колеса увязли в грязи по самые оси. Вези был прав: любая попытка стронуть автомобиль вперед или назад приводила лишь к тому, что колеса еще больше погружались в черную топь, похожую на патоку. Вскоре грязь облепила меня с ног до головы, на машине тоже не осталось чистого места. Единственным выходом было поднять каждое колесо на домкрате и подложить под него что-нибудь твердое. К сожалению, домкрат, купленный в Аруше, доставал до бампера лишь с подставки. Под рукой ничего не было. Пришлось подтащить ближайшую пирогу, перевернуть ее и установить домкрат на плоском дне. Все пошло как по маслу: задние колеса медленно, с чавканьем вылезали из ила. Но давление оказалось слишком сильным: домкрат вдруг с ужасным треском провалился сквозь дно пироги, и «лендровер» опять плюхнулся в грязь!

Злой, отупевший от жары, я созерцал гибель трудов своих, пытаясь найти иное решение. Увы, другого выхода не было. Еще трижды я ставил домкрат, прежде чем искалеченная пирога не соизволила выдержать нагрузку. Теперь надо было отыскать твердые предметы, чтобы подложить их под колеса. Изжаренный неумолимым солнцем, почти ослепший от блеска соли, я рыскал но пляжу. Наконец мне посчастливилось наткнуться на побелевшие кости — останки буйвола, начисто обглоданные львами и гиенами. Их зрелище живо напомнило, что сулит ночевка под открытым небом… Взяв лопатки и здоровенную берцовую кость, я с трудом добрел до машины и подсунул их под колеса. Для вящей предосторожности сверху еще настелил ветки акации. Взревев, «лендровер» выдрался из грязи, проехал по веткам и оказался на твердой земле. Я облегченно вздохнул, утер пот с лица и тяжело отвалился на подушки сиденья. И тут же услышал пронзительный свист: колючки акации прокололи шину.

К счастью, в машине была запаска. Вновь — в который уже раз — подняв «лендровер» домкратом, я сменил колесо. Смертельно усталый, с пересохшим от жажды горлом, добрался я до гостиницы. День прошел впустую. Я понял, что, несмотря на скромные размеры, Маньяра не позволит расслабиться и что неплохо иметь проводника, хорошо знающего местность.

Утром, в 8.00, я примчался в контору парка, там начинался обычный рабочий день. Егерь-африканец Муганга со вниманием выслушал просьбу дать мне в проводники одного из смотрителей. Он предложил мне брать их по очереди каждый день, пока я не разобью лагерь в парке; тогда ко мне будет прикреплен постоянный смотритель. Предложение оказалось чрезвычайно удачным. Смотрители обладали исключительно острым зрением и научили меня различать между стволами деревьев прячущихся в тени слонов. Едва на свету оказывалась какая-нибудь примечательная часть их тела, я делал снимок.

Однажды меня сопровождал молодой смотритель по имени Мходжа Буренго, прирожденный следопыт. С его помощью я обнаружил множество слонов. К сожалению, над кустарником торчали лишь спины, но на открытой местности не было видно ни одного слона. Я спросил, нельзя ли к ним подобраться пешком. Английский Мходжа знал плохо, поэтому ответил односложно:

— Попробуем.

Большую часть короткого сухого периода слоны проводили в Граунд Уотер Форест, в северной оконечности парка. Мходжа предложил отправиться туда. Я уже знал, что красться вдоль слоновьей тропы, основательно вытоптанной за время январского пекла, — не большое удовольствие. Но лес встретил нас прохладой. Мы шли, прислушиваясь к возне мелких животных в подлеске. Из-под ног вдруг выскочил и пустился наутек бородавочник.

Чтобы найти слонов, мы останавливались, прислушивались. Слоны никогда не бывают совершенно бесшумны, едят они или отдыхают. Рев оказавшегося в стороне члена стада, пронзительный протест малыша, которого мать отогнала от себя, гневное хрюканье молодых самцов, пробующих друг на друге растущие бивни, — все это выдает их присутствие. В лесу ветер капризничает, особенно в середине дня: горячие вихри взмывают вверх, а холодный воздух устремляется вниз, вызывая порывы ветра над самой землей. Когда летишь над лесом на самолете, заметно, как воздух постоянно перемещается. Если же занимаешься поиском животных под сводами леса, всегда зависишь от этих переменчивых потоков — они могут донести до зверей ваш запах, и можно считать везением, если слонам долго не удается засечь вас.

Мходжа тщательно определил направление ветра — долго манипулировал своей сигаретой, наблюдая за ее дымом. Мы медленно двигались на непрекращающийся шум ломающихся веток и наконец заметили за пальмами несколько подрагивающих громадных ушей. Мходжа нашел подходящее дерево, мы взобрались на него и очутились под прикрытием мощной листвы. Я с трудом устроился на довольно тонкой ветке, но зато был вознагражден зрелищем группы самцов всего в десяти метрах. Я тут же начал щелкать фотоаппаратом. Затем мы соскользнули с дерева и удалились, так и не замеченные слонами.

Мходжа назвал слонов белыми и объяснил, что их цвет зависит от места, где животные находились последние сутки. В данном случае их белизна объяснялась тем, что они вывалялись в лесной луже рядом с одним из высоких термитников, которые, словно толстые «персты», раздвигают шелковую зелень. Темно-охристый цвет происходил от грязевой лужи в древесно-кустарниковой саванне, где росли акации тортилис, а грязно-серый цвет безошибочно указывал на речку Эндабаш и ее окрестности.

День подходил к концу, в 4 часа пополудни Мходжа предложил пойти к устью Ндалы, берега которой заросли невысокой травой. И вправду, стоило нам оказаться на песчаном дне пересохшей речки, как мы наткнулись на группу самок со слонятами и нескольких самцов. Пользуясь постоянным ветром, дувшим в сторону озера, мы подошли ближе и уселись прямо в траву рядом со стадом.

Над всеми возвышался громадный самец. Один из его бивней был сломан, и нервный канал обнажился почти на метр. Это, по-видимому, причиняло ему боль, и слон мог стать опасным. Кроме того, у него было разорвано левое ухо. Я сделал одиннадцать снимков этого необычного слона, пока он пасся. Остальные самцы мирно держались вместе и не стали искать укрытия, когда самки ушли. Пока мне еще не удалось узнать никого из ранее встречавшихся слонов. Но этот самец, которого я окрестил Циклопом, выделялся среди других, и у меня появилась уверенность, что, доведись нам встретиться, я его узнаю.

Количество фотографий росло с каждым днем, вскоре скопилась целая куча непроявленных пленок. Но стоило мне заняться составлением картотеки, как я столкнулся с непредвиденными трудностями. Несмотря на свои размеры и относительное спокойствие, слоны Маньяры словно растворялись в воздухе, когда попадали под прицел объектива.

Большую часть дня они проводили среди густой растительности, откуда обычно торчало несколько спин, кусочек уха или часть бивня. Редко удавалось поймать в объектив отдельную группу, в которой бы четко выделялся каждый слон. И даже если такой момент выдавался, животные сбивались в кучу, скрывая характерные детали своих бивней и ушей. Любой исследователь, пытавшийся пересчитать животных на открытой местности, знает, как трудно получить точную цифру с первого раза: каждый следующий подсчет дает новый результат.

Каждое утро слоны натирают кожу толстым слоем грязи…

… а затем посыпают влажную кожу пылью и песком

Животное, покрытое слоем грязи и песка, трется о термитник, чтобы избавиться от кожных паразитов


Из Англии я привез бачок для проявления пленки и необходимые химикаты. Но за увеличителем и ванночками для бумаги пришлось отправиться в фотомагазин в Арушу. Я купил увеличитель, бачки, химикалии, фотобумагу и нож для нее. Вечером проявил пленки и развесил в стенном шкафу для просушки. Наутро я был готов приступить к размножению снимков. Проточной воды было достаточно: гостиница снабжалась из источника у подножия обрыва; темную комнату я устроил в спальне. Увеличитель работал нормально, несмотря на скачки напряжения: динамо-машина капризничала. Главная трудность состояла в сохранении химикалий. Пришлось держать большое количество воды в холодильнике, работающем на керосине, чтобы разбавлять концентрированный проявитель.

Я с жадностью разглядывал изображения, по мере того как они появлялись на бумаге.

Первая серия оказалась неудачной. Черные и серые грязевые пятна на слоновьих ушах часто меняли их очертания и сливались с причудливым рисунком листвы и ветвей. В бинокль различались малейшие детали, но для получения четких снимков требовался хороший свет и превосходный задний план — например, слоны на фоне неба. Многие снимки с фрагментами животных оказались совершенно непригодными. Однако даже на этих фотографиях уже было видно, что один слон отличается от другого. До сих пор я и не подозревал, что существует столько комбинаций форм бивней и ушей. Некоторые из них были изрезаны, словно фьорды.

Запоминание каждого слона «в лицо» стало для меня чем-то вроде урока географии — изучением очертаний какой-то страны. Часто ухо было совершенно гладким с одной или двумя небольшими выемками, но форма выемки — прямые или закругленные края, ее глубина и расположение давали необходимые опознавательные элементы. Казалось, уши одних слонов разодраны шипом, других — разрезаны портновскими ножницами, а уши третьих напоминали решето обилием дырок. Я так и не узнал происхождения этих отверстий, но думается, они вызваны неким внутренним физиологическим расстройством.

Карта


Встречались и слоны, у которых громадные разрывы шли от самого центра уха. У молодых животных они часто были свежими, а иногда и кровоточили. Позже я узнал, что это следствие раздражительности более старых животных: острый бивень какой-нибудь самки пробивал ухо слоненка и часто раздирал его от центра до самого края.

Со временем выяснилось, что изменение разодранных и пробитых ушей происходило быстрее, чем ушей с ровными разрезами. У слонят и небольшой части взрослых животных были почти нетронутые уши; в этих случаях приходилось отмечать и хранить в памяти мельчайшие особенности, например отверстия размером с конфетти, которые удавалось рассмотреть только при внимательном наблюдении. Эти крохотные отверстия никогда не менялись. На чистых, не запачканных грязью ушах под тонкой кожей вырисовывалась сетка кровеносных сосудов, похожая на рельефную вышивку, которую можно было сфотографировать под определенным углом при косом освещении. Если удавалось сделать такой снимок, его ценность оказывалась непреходящей, хотя со временем новые разрывы на ушах или поврежденные бивни могли полностью изменить внешний облик слона.

Что касается бивней, они подвержены износу. Бивни слона растут всю жизнь. Доктор Ричард Лоуз занимался изучением износа бивней и рассчитал, что, останься они целыми в течение шестидесяти лет жизни слона, они достигли бы длины 4,9 метра у самки и 6 метров у самца. Но бивни ломаются и стираются, приобретая совершенно иной вид. У каждого слона есть главный бивень, которым он пользуется чаще. Этот бивень быстрее изнашивается; обычно он короче, а конец его более закруглен. Часто у края главного бивня имеется бороздка в том месте, которым слон обычно подрывает траву.

Однажды жарким вечером на пляже я наткнулся па большую группу слонов, разгуливавших на открытом месте. Случай подвернулся как нельзя кстати: я мог сфотографировать слонов общим планом с близкого расстояния на фоне неба. Все слоны были па ногах: одни поедали невысокую колючую траву, другие пили воду из сделанных с помощью хобота ямок; малыши гонялись друг за другом и затевали «яростные» схватки. У трех самок было по одному бивню; бивни остальных имели весьма скромные размеры. И только две величественные красавицы слонихи могли похвастаться длинными изогнутыми бивнями в виде громадных блестящих дуг. Более старая самка со впалыми щеками мирно выковыривала пучки травы передними ногами, а вторая, подняв голову и склонив ее чуть-чуть набок, внимательно наблюдала за мной.

Я находился метрах в двухстах, и ее явно раздражало присутствие автомобиля. Другие животные па меня внимания не обращали. Я приступил к панорамным съемкам слонов; на фоне озера они выглядели монументальным фризом. Некоторое время спустя крупная беспокойная самка стала расхаживать взад и вперед, затем застыла на месте и быстро встряхнула головой так, что с ее ушей полетела пыль. Ее возбуждение росло, она стала проявлять недовольство, разгуливая перед стадом и не переставая смотреть в мою сторону. Заметив ее беспокойство, другие слоны тоже заволновались и сомкнулись в плотную группу позади нее. Они распустили уши и стали вращать хоботами. Малыши держались рядом.

Пересчитав слонов несколько раз, я получил цифру сорок. Громадная самка боком медленно приближалась ко мне, остальные следовали за ней. Намерения их были явно агрессивными. Они мне напоминали сплоченную библейскую фалангу, идущую в бой за своим предводителем. Так как местность была ровной, я определил, что особого риска нет, и решил выяснить их намерения. Когда громадная самка очутилась шагах в сорока от меня, она остановилась и выпрямилась во весь рост. Остальные выстроились позади. Я включил двигатель, и она тут же бросилась в атаку, поджав скрученный хобот под бивни, словно взведенную пружину. Я подпустил ее на десять метров, желая проверить, остановится ли она, но слониха не сбавляла хода. Я двинулся с места, поддерживая между нами неизменное расстояние, дабы сохранить в ней уверенность, что она догонит меня. Не оставалось никаких сомнений в серьезности намерений слонихи. Метров через пятьдесят она встала, выпрямилась и издала пронзительный рев. Можно было подумать, что она позирует для документа. Слегка дрожа, я направил на нее свой аппарат. Остальные животные компактной группой держались за ней.

Хотя в Оксфорде нас предупреждали, что нельзя толковать поведение животного с позиций человека, я не мог не удариться в антропоморфизм. Эта самка так напоминала величественную и надменную воительницу, что я нарек ее Боадицеей — по имени королевы бриттов, «с чертами суровыми и несгибаемой волей», которая до самой трагической гибели вела народ па борьбу с римским засильем.

До гостиницы я добрался в сумерках, крайне довольный своим фотографическим уловом. Вези целый день изучал графики растительности, а наши повара объединили свои усилия, готовя нам рагу из свиной колбасы и бычьих хвостов.

Я сообщил Вези о своих планах проследить за перемещениями уже знакомых слонов. Он посоветовал мне делать карандашные наброски. Я возразил, что многие слоны отличались друг от друга мельчайшими деталями, а посему фотография представлялась лучшим средством фиксирования этих деталей. Вези заметил, что крайне трудно делать одновременно заметки и фотографии, зато рисунки, хотя и не гарантируют абсолютной точности, постепенно приведут к опознанию каждого слона.

Вези проповедовал метод «последовательного приближения». Он подсмеивался над молодыми учеными, стремившимися во что бы то ни стало сразу получить точные количественные данные. Наилучший способ поиска истины в Африке состоял, по его мнению, в отказе от крайних гипотез и подходе к сути проблемы с помощью непогрешимого метода «последовательного приближения». Это был реалистический путь, но я решил доказать на примере маньярских слонов его неправоту. Мне хотелось получить точные данные сразу.

Во время обеда Вези вдруг вспомнил, что в лагерь приглашенных в парк важных персон забежал потерявшийся слоненок. Я чуть не выпрыгнул из кресла.

— Как? И вы только сейчас сообщаете мне об этом! Знай я раньше, я привел бы его сюда!

Я мечтал вырастить брошенного слоненка, ибо нет лучшего средства познать вид животных, чем изо дня в день наблюдать за жизнью одного из его представителей.

Я обходил лагерь важных персон стороной, полагая, что они предпочитают наслаждаться парками и дикой природой без непрошеных визитеров. Поэтому и прозевал появление слоненка, ворвавшегося в их лагерь, когда там разбивали палатки. Одинокий, растерявшийся слоненок, еще слишком юный, чтобы бояться людей, подошел к первому же человеческому существу — им оказалась девочка, — прижался к ней и уже ни на шаг не отходил от нее. Джон Оуэн, опасаясь, как бы раздраженная мать, ищущая своего отпрыска, не растоптала гостей, приказал смотрителям прогнать слоненка из лагеря. Вези добавил, что в последний раз малыша видели в кустарнике неподалеку от лагеря.

Ночь стояла безлунная, и в таких условиях поиск слоненка был бессмыслен; наутро, с восходом солнца, я явился в лагерь, где готовились к завтраку. Никто не знал, куда делся слоненок. Я объяснил им, что малыш не выживет, если не найдет мать, которой, возможно, нет в живых. Я сел в машину и объехал ближайшие окрестности, но так ничего и не заметил.

Внезапно я наткнулся па главной дороге на большое стадо слонов во главе с грозно ревущими, раздраженными самками. Они припустились в погоню. Одна старая слониха бросилась на «лендровер», угрожая бивнями. Я поехал быстрее, чтобы остаться вне пределов ее досягаемости. Одно мгновение казалось, что она вот-вот вонзит бивни в заднюю дверцу, но она почувствовала тщетность своих усилий и остановилась.

Вернувшись в лагерь, я узнал от смотрителей, что ночью слышались крики слоненка и громкое рычание. Я попросил их показать место, откуда они доносились, по мысль о прогулке через густой кустарник их не привлекала. Я отправился в указанном направлении один.

Мой путь был недолог. Обогнув куст, я вдруг оказался лицом к лицу с громадным черногривым львом, восседавшим на останках слоненка. Он весь подобрался и бросил на меня поверх добычи яростный взгляд. Его мышцы подрагивали, потом из груди вырвалось «вуф», он отпрянул в сторону и исчез.

Судя по прочитанным книгам, это была, пожалуй, самая опасная ситуация, которая может случиться в африканских джунглях! Мне еще не доводилось сталкиваться лицом к лицу со львом, пожирающим добычу. Я потихоньку ретировался, не дожидаясь возвращения хищника. Львы при всей их немногочисленности играли важную роль в Маньяре, и я рассчитывал позднее заняться их изучением. Этого крупного льва смотрители назвали Думе Кубва (Большой Самец). Он был самым крупным в парке. В северной части парка жило два взрослых самца. Обычно Думе Кубву можно было найти на дереве, где он возлежал на слегка наклоненном суку так, что его набитое брюхо свешивалось по обе стороны ветви. Думе Кубва часто появлялся в сопровождении другого самца, довольно жалкого создания с небольшой красноватой гривой. Вскоре после гибели слоненка последнему пришлось выдержать жестокий бой с буйволом. На другой день после схватки я увидел его с глубокой раной под правым глазом. Рана воспалилась, и этот глаз ослеп. Смотрители прозвали его Чонго, что на суахили означает Одноглазый.

Итак, Думе Кубва воспользовался благоприятным случаем. Интересно, приходилось ли ему уже лакомиться слонятами и какая часть молодняка погибала от львов: во всех встреченных мною стадах слонят всегда защищал мощный щит из бдительных самок.

Смерть слоненка расстроила меня. Такое случается не часто, и у меня вряд ли появится другая возможность взять слоненка на воспитание. Однако горести вскоре рассеялись; я заметил метрах в двухстах громаднейшего слона, направлявшегося к лесу. Его спина как бы плыла над кустарником, скрывавшим остальное тело. У меня с собой был фотоаппарат с длиннофокусным объективом. Я выскользнул из машины в надежде перехватить его. Слон не спешил, но решительно направлялся в сторону раздающегося в отдалении треска ломающихся веток и рева сородичей. Его серая спина, видневшаяся над кустарником, указывала путь. Наконец он остановился и принялся пускать в воздух высокие пылевые фонтаны. Я осторожно обошел его и очутился спереди, стараясь не оказаться с подветренной стороны. Здесь явно проходила слоновья тропа. Заметив подходящее дерево, я вскарабкался на него и стал ждать. Вскоре послышался треск веток и шелест травы о бока идущего ко мне животного. Потом слон опять остановился. Я видел лишь один бивень, но вот слон качнул головой и появился второй. Он был сломан, виднелся поврежденный нервный канал. Когда самец двинулся дальше, я обратил внимание на его левое разодранное ухо. Никаких сомнений: передо мной Циклоп, старый слон со сломанным бивнем, с которым мы впервые встретились в устье Ндалы.

Он прошел прямо под деревом и исчез в лесу, не заметив меня. Слон оказался выше, чем я думал, — почти 3,70 метра. Заметь он меня, ему ничего не стоило дотянуться хоботом до моей персоны. Впервые мне довелось встретиться со знакомым слоном. Теперь-то я узнаю его и с фотографией и без оной!

Первые две недели я, не переставая искать слонов, выбирал место для разбивки лагеря. Хотелось найти уединенный уголок с прохладной питьевой водой, речкой для купания, прекрасным видом, изобилием животных в окрестностях и малым количеством насекомых. Я осмотрел несколько мест, но ни одно из них полностью не отвечало моим требованиям.

Однажды в поисках слонов я очутился в устье Ндалы. Я добрался туда в разгар дневного пекла, чуть раньше времени, когда на пляже появляются слоны, и решил подняться по руслу пересохшей реки до обрыва. Все замерло в раскаленном безмолвии, только мы со смотрителем шли вперед, почти ослепнув от сверкания песка. И вдруг за поворотом речки слуха коснулась тихая музыка, я посмотрел в сторону обрыва и увидел тонкую серебристую нить водопада, устремлявшегося с отвесной скалы в каменистую расщелину. Чуть дальше появились водяные растения. И, наконец, я достиг места, где речка исчезала в песке. Широкая звериная тропа, пробитая множеством животных, проходила между скалами прямо к водоему, куда скатывался водопад. Виднелись четкие следы львов, носорогов и буйволов, но в основном следы принадлежали слонам. Вода была чистой и казалась прохладной. Смотритель подошел к водоемчику меж скал и стал пить.

— Маджи мазури сана (Очень хорошая вода), — сказал он.

Над водоемом высился скалистый берег, и, к неописуемой радости, я заметил раскидистые кроны нескольких акаций тортилис, бросавшие тень на плоскую площадку — идеальное место для лагеря. Деревья носили следы почесываний носорога. То был нетронутый уголок Африки, и я решил как можно быстрее устроиться здесь.

Лагерь посреди парка станет отличным центром, надо только проторить автомобильную дорогу. Обратно мы шли через светлый лес акаций, шатром укрывавших землю. Через десять минут мы уже оказались у тропы, а еще через двадцать минут — у машины.

На следующий день я вернулся туда в сопровождении моего друга Алана Рута, кинооператора-анималиста. На его «лендровере» мы пробили дорожку между деревьями до самого водопада. Хранитель парка Джонатан Муганга выделил нам несколько дорожных рабочих для вырубки кустарника, и некоторое время спустя там появилась сносная дорога. Вместе с Аланом мы вскарабкались на скалу, с которой низвергался водопад, и добрались до маленькой песчаной площадки. «Ну, старина, какой вид!» — воскликнул он.

Мы стояли над деревьями, слева открывалась вся северная часть парка, прямо под нами бесконечным ковром стелились кроны акаций, а за ними сверкала гладь озера. По другую сторону вздымался морщинистый массив горы Эссимингор.

О лучшем месте нельзя и мечтать: туристов нет, слонов много, вода в изобилии.

Строительство лагеря и составление фототеки слонов проходили одновременно. План дома был чрезвычайно прост: две просторные рондавеллы, соединенные верандой под соломенной крышей. Одна рондавелла предназначалась для лаборатории, другая служила рабочим кабинетом. Веранда между ними была жилой частью. Я вместе с бригадой рабочих, каменщиков и столяров приступил к строительству. Старенький «лендровер» кашлял и задыхался, таская песок и камни с реки, и однажды надорвался — сломалась задняя ось. Джонатан Муганга опять выручил меня, дав грузовик для перевозки стройматериалов. Мало-помалу кучи песка и камня росли, а степы с каждым днем становились все выше и выше. Я покинул гостиницу и устроил штаб в просторной палатке «а ля Маньяра», откуда мог руководить стройкой и вживаться в страну слонов.

Русло реки Ндала оказалось превосходным местом для наблюдения. Обширные водоемы, круглый год полные воды, находились как раз посредине между барьером, перекрывавшим путь животным, на юге и деревней Мто-ва-Мбу на севере. Лагерь лежал неподалеку от сужения между озером и обрывом — в месте самого доступного водопоя. Таким образом, в поле зрения попадали слоны, двигавшиеся и к северу и к югу.

Часто, бросив взгляд па реку, я видел колонну слонов, идущих вдоль берега к песчаным отмелям. Это позволяло проверять знакомых животных, и я надеялся, что вскоре количество неизвестных мне особей сойдет к нулю. Когда я поселюсь здесь, можно быть уверенным, что рано или поздно произойдет знакомство почти со всеми слонами, живущими в Маньяре.

Много забот вызывала проблема определения возраста слонов. Не зная даже примерно возраст каждой отдельной особи, невозможно представить скорость их размножения. К примеру, как определить, какого слоненка я вижу — годовалого или двухлетку? Следовало провести оценку различных возрастных групп популяции. Повышенный процент молодых животных — свидетельство нормального функционирования цикла размножения.

У водоемов Ндалы я видел слонят всех размеров; на первый взгляд их было очень много. Но такие наблюдения не имеют никакой ценности, если не знать, сколько времени понадобилось им, чтобы достичь своего роста. Охотники, проходившие через парк, утверждали, что слоны живут до ста лет и более. По их словам, возраст легко определить по складкам кожи. Кроме подобных малоубедительных указаний, другой информации о возрасте диких африканских слонов не существовало.

По счастью, когда я начинал исследования в Маньяре, на крупнейшее земное млекопитающее — африканского слона — обратил внимание доктор Ричард Лоуз, ученый, широко известный своими работами по китам. Он был директором Наффилдского центра по изучению экологии тропических животных в Уганде. Его основной исследовательской территорией служил национальный парк Мерчисон-Фолс (ныне переименованный в Кабалегу). Любое серьезное изучение экологии вида начинается с выработки надежного индекса для определения возраста животных, и он занялся этим.

Я попросил у Джона Оуэна «лендровер» для поездки в Уганду и спустя сутки прибыл в Кампалу, пересек город и добрался до кафедры зоологии Университета Макерере. Мне посчастливилось: Лоуз находился там и готовился к лекции.

Несмотря на чрезвычайную загруженность, доктор Лоуз уделил мне час. Я внимательно выслушал его сжатый рассказ о превосходной программе исследований, которую он уже начал воплощать в жизнь. Доктор Лоуз говорил о проблемах слонов Кабалеги — масштабы парка были несравнимы с Маньярой, подробно остановился на методе определения возраста слонов на основе изучения их трупов и особого строения зубов и их развития. Лоуз собрал 385 нижних челюстей как со скелетов, так и с животных, убитых ради научных целей.

У слона с каждой стороны верхней и нижней челюстей имеется по шесть зубов, то есть всего 24 зуба. Они прорезаются и сменяют друг друга в определенные сроки. Слон пользуется только двумя зубами из каждых шести. Зубы растут в задней части челюсти и постепенно сдвигаются вперед, заменяя изношенные, которые в конце концов выпадают. При рождении формируются лишь три первых зуба. Их легко узнать по малым размерам, «волнистой», более тонкой эмали и относительно хрупкому строению. Первый зуб, едва превышающий по размеру человеческий зуб мудрости, выпадает к концу первого года. Нагрузка переходит на второй коренной зуб, который служит животному до четырех лет. Затем он выпадает и уступает место третьему коренному зубу. К концу жизни легко различить шестой коренной зуб, ибо за ним в деснах других зубов нет, а костная альвеола сплющивается и затвердевает. Труднее всего определить четвертый и пятый коренные зубы. Но после тщательнейших замеров и нанесения на график длины и ширины всех зубов Лоуз заметил, что точки кривой образуют шесть характерных групп, соответствующих шести зубам.

После идентификации всех зубов, от первого коренного до последнего, он смог классифицировать свою коллекцию челюстей, получив тридцать возрастных категорий, которые представляли собой последовательные этапы старения. Однако по классификации Лоуза еще нельзя было установить точный возраст слонов, ибо процент изученных животных с известным возрастом был невелик; кроме того, большинство последних жили в неволе и, конечно, отличались от своих свободных собратьев.

Для определения возраста каждой категории необходимо установить примерный срок жизни животных. Согласно данным, полученным при наблюдении за живущими в неволе африканскими и азиатскими слонами, они живут 60–70 лет. Исходя из этого, прикинули сроки развития зубов и время перехода слонов из одной категории в другую.

Здесь Лоузу помогли сезонные отложения дентина и цемента на корнях зубов. Исследование под микроскопом срезов зубов позволило ему подсчитать количество отложений, подобно тому как считают годовые кольца дерева. Эта техника, отработанная им па китах, оказалась эффективной для определения их возраста. У слонов отложения не имели столь четких границ; однако они послужили некой отправной точкой для установления среднего возраста каждой из 30 категорий.

Как раз когда Лоуз предложил свой метод определения возраста путем изучения зубов, в Лондонском зоопарке умерла слониха Дикси. Было известно, что ей 27 лет. По индексу Лоуза ее возраст равнялся 28 годам, что было достаточно точным совпадением.

Следующая стадия состояла в корреляции между возрастом, определенным по зубам, и ростом животного. Отстрел животных позволил провести замеры. Лоуз вычертил кривую роста слонов на уровне плеча для каждой возрастной категории. Точки кривой располагались близко друг от друга, чтобы достаточно точно проследить за ростом слона в первые пятнадцать лет. Лоуз разработал и примерную шкалу роста, измеряя молодых слонов, стоящих рядом со взрослой самкой среднего роста в 2,56 метра. Новорожденный слоненок имеет рост в среднем 0,85 метра, а в год он как раз встает между передними ногами матери.

Я обрадовался полученным сведениям, которые должны были стать существенным подспорьем в исследованиях. Лоузу пришлось отстрелять много слонов, чтобы добыть эти сведения, но иначе было нельзя. Благодаря ему зоологи имели теперь стандартную систему для сравнения различных популяций слонов. С тех пор, насколько я знаю, она использовалась во всех программах по изучению африканских слонов.

Лоуз коснулся такого множества вопросов экологического порядка, что мне захотелось посетить национальный парк Кабалега на севере Уганды и воочию понаблюдать слонов и их влияние на среду обитания. После разговора с Лоузом голова моя казалась набитой новыми фактами и цифрами.

Полдня пути на север привели меня к границам парка. Миновав въездные ворота, еду по нескончаемым голым равнинам, где некогда росли разреженные леса терминалии (Terminalia). Обманчиво-зеленая саванна казалось способна досыта накормить стада слонов, рассыпанные по ней, словно горстки гальки.

По сравнению с Маньярой здесь было мало малышей. Неужели жесткая трава Hyparrhenia выжила терминалию с ее густой листвой и тенью? Только кое-где торчали иссохшие скелеты деревьев — все, что осталось от обширных лесов, покрывавших в свое время северную часть Буньоро. Слоны постоянно обдирали кору со стволов деревьев, лишая их жизненных соков. Сгнив, стволы падают па землю и ложатся рядом со своими собратьями и в конце концов сгорают вместе с кустарником в пламени пожаров, которые каждый год проносятся по высокотравной саванне. Эти два разрушительных фактора — слоны и огонь — ставили под сомнение возможный возврат к древесной саванне.

История угандийских слонов с давних времен переплелась с историей человека. Подвергшиеся нещадному уничтожению охотниками за слоновой костью, они получили короткую передышку на заре века, когда на людей обрушилась сонная болезнь. Правительство переселило людей в районы, где не было кустарника, а следовательно, и переносчика болезни — мухи цеце. Одновременно был принят суровый закон против охотников за слоновой костью. Но вскоре человек снова принялся уничтожать слонов, на этот раз защищая свои посевы. По мере роста населения и постепенной колонизации диких, необитаемых районов слонов лишали права бродить, где им вздумается, по океану лесов и саванне, некогда покинутых человеком из-за сонной болезни. Маршруты их перемещений перекрыли, многие районы закрыли вообще, пути миграции перерезали. Стада слонов оказались в изоляции друг от друга. В конце концов некогда вездесущим угандийским слонам была оставлена территория, равная по площади двадцатой части их бывших владений. Общее количество животных неуклонно сокращалось — правда, медленнее, чем уменьшалась их территория. В результате их неутолимый аппетит обрек па исчезновение без всякой надежды на восстановление терминалию глауцесценс (Т. glaucescens), раньше широко распространенную на севере Буньоро.

По дороге к Нилу, который делит парк на восточную и западную части, я раздумывал о потрясающей реакции слонов — мне рассказал о ней Лоуз — на сокращение размеров среды обитания.

Изучая слоних, убитых с целью определить, беременны они или нет, он пришел к заключению, что уровень рождаемости падает и что, несмотря на приход новых слонов извне, популяция животных постепенно сокращается. Самки достигают половой зрелости позже. Да и в возрастных категориях наблюдается тревожный дефицит молодых животных, а это говорит о повышенной смертности или о сокращении рождаемости.

Какова причина этого? Может, отсутствие съедобных деревьев? Или фактор, присущий плотности популяции? Лоуз находился в нерешительности и горел желанием проверить, могут ли социальные причины оказывать влияние на размножение, ведь это вопрос жизни или смерти. Если будет доказано, что слоны сами могут регулировать плотность популяции, то теоретически можно избежать кроппинга, т. е. систематического отстрела целых стад животных ради научных целей.

Я перебрался через Нил в Параа. Этот уродливый поселок в центре парка буквально вылез из-под земли вокруг мастерских и домиков для туристов.

Мне надо было попасть на север, в лагерь Иэна Паркера. Там я впервые понял по-настоящему, что такое кроппинг слонов в исследовательских целях. С гостеприимством, характерным для Восточной Африки, Паркер, не знавший меня и даже никогда обо мне не слышавший, встретил меня с распростертыми объятиями и предоставил стол и кров. Пока мы лакомились бифштексом из гиппопотама, он объяснял мне свою концепцию охраны диких животных. Паркер не только признавал необходимость кроппинга, но и считал, что любой человек, занимающийся охраной зверей, должен иметь мужество глядеть правде в глаза. Работа была грязной и отвратительной, но тот, чья профессия — сохранение вида, не должен отказываться от нее. Паркер сначала работал в департаменте вод и лесов Кении и занимался там защитой посевов от слонов, а затем возглавил программу кроппинга в Вальянгулу.

Карта


Паркер, решив, что лишь частное предприятие может справиться с такими операциями, уволился из департамента вод и лесов и основал со своими кенийскими друзьями собственную компанию «Уайлдлайф Сервис». Концессия на кроппинг слонов в перенаселенном парке Кабалега стала его первым крупным контрактом. Под научным руководством Лоуза он способствовал получению необходимого исследовательского материала, делая при этом весьма неплохой бизнес.

Его метод отстрела покоился на давно известной реакции слонов на огнестрельное оружие. Прирученные стада слонов парка представляли собой легкую добычу. Тихо подобравшись к группе, охотники начинали ломать ветки, стучать в металлические предметы, громко кашлять. Услышав шум и почуяв присутствие чужаков, слоны сходились вместе, матери образовывали защитное кольцо, повернувшись головами наружу, а их отпрыски прятались меж ног или позади массивных тел. Охотники выстраивались полукругом перед плотной массой животных и открывали огонь из полуавтоматического оружия. Вначале уничтожали самых крупных самок; после этого молодые слоны в ужасе начинали кружиться на месте, не покидая своих мертвых защитниц. Охотники быстро уничтожали остальных. На отстрел группы из десяти слонов уходило не более полминуты. В живых не оставляли никого, и потому весть о гибели стада не доходила до других групп. Лишь иногда щадили слонят в возрасте от трех до семи лет, достаточно взрослых, чтобы обойтись без материнского молока, но слишком маленьких для продажи в зоопарк.

Так было уничтожено около 2000 слонов. Их тела были использованы с максимальной пользой. Лоуз и Паркер тут же приступали к работе над убитыми животными. Начинали со вскрытия. Извлекались яичники самок, тестикулы самцов, из которых добывали семенную жидкость: проводился контроль жизнеспособности сперматозоидов. Если они яростно извивались, значит, самец был готов к размножению. Для последующего изучения отбирались нижние челюсти; измерялись рост животного на уровне плеча, а также длина тела для установления взаимосвязи размеров с возрастом.

На основе всего этого материала Лоуз определил возраст, когда слоны обоих полов достигали зрелости. Кроме всего прочего изучалась матка каждой самки, чтобы определить количество шрамов, оставшихся от имплантации зародышей. Эта информация позволяла оценить, сколько слонят могла произвести на свет одна самка. Определив возраст всех животных, Лоуз мог с точностью установить возможные родственные связи между особями группы.

Практически ничего от убитых животных не пропадало даром. Мясо продавалось жителям в окрестностях парка, из слоновьих ног изготовлялись столбы для зонтов, кожа и дубленые уши тоже находили применение. Ну а самый драгоценный трофей — слоновая кость — всегда пользовался спросом.

Иэн Паркер платил парку 5 фунтов за голову слона. Раньше никто не зарабатывал денег, продавая останки слонов, но раз такая, возможность представилась, он решил не упускать ее и преуспел в этом деле. На доходы с предприятия Паркер приобрел самолет «Чесна-185». Его фюзеляж был окрашен в черный цвет, а концы крыльев — в ярко-оранжевый. Используя методы исчерпывающего исследования, Паркер надеялся изменить порядок вещей в области охраны животных. Он считал необходимым подавлять в себе всяческие эмоции, имея дело с громадным количеством животных, и рассматривать их лишь как один из природных ресурсов. По его мнению, следовало эксплуатировать данное природное богатство с наибольшей рентабельностью, развивая туризм, кроппинг и спортивную охоту. А в тех районах, где животные мешали росту населения и их присутствие становилось нежелательным, следовало вводить программы отстрела и получать максимальную прибыль.

Покинув на следующий день его лагерь, я отправился в обратный путь, домой, к озеру Маньяра. По дороге у меня было о чем подумать. Я совершенно не разделял теории Паркера о несовместимости чувств и правильной политики управления национальными парками именно потому, что парки были обязаны своим появлением как раз миру эмоций.

Однако в поездке я получил одну из ценнейших информаций для своих будущих исследований: для определения примерного возраста слона достаточно знать его высоту на уровне плеча. Следовательно, мне оставалось только разработать метод измерения слонов на расстоянии, а зная возраст каждой особи, я мог проверить, каким образом популяция слонов Маньяры реагировала на изменение окружающей среды.

Но самым важным из полученных мною сведений, несомненно, оказался тот факт, что у большинства слонов Кабалеги снизился уровень рождаемости, а стало быть, вскоре должно последовать и уменьшение их численности. Произойдет ли подобное с маньярскими слонами, чья плотность еще выше? Если да, то какова причина снижения рождаемости? Изменение среды, вызванное постоянным сокращением числа деревьев, дающих пищу и тень, или социальные последствия перенаселения?

Маньяра должна была дать ответ, ибо, несмотря на необычайную плотность толстокожих, здесь пока не наблюдалось нехватки пищи, тени и воды. Следовало изучить основные структуры социальной организации слонов, а затем выяснить, как плотность влияет на их внутривидовые связи.

Глава IV. Нерушимое семейство

Семейная сиеста


Когда я вернулся в Маньяру, полили дожди. Кончились приятные завтраки под ласковым утренним солнышком. Большую часть дня над парком ползли темно-серые тучи, а вздувшаяся Ндала шумела своими красными водами.

Слоны во множестве бродили в окрестностях, но, чтобы загнать их в горы, на сухие земли, как это случалось в прошлые годы, дождей было мало.

Как только выросли стены дома и появилась крыша, я перебрался в него, с радостью покинув протекавшую палатку. Стены внутри были побелены, и вскоре под крышей поселились ящерицы-гекконы, неутомимые охотники за мухами. Два стола, письменный и обеденный, несколько стульев и кровать — вот и вся моя бесхитростная обстановка.

Я организовал патрулирование всех зон парка. С каждым днем рос список знакомых слонов. Одновременно опробовались различные средства измерения роста слонов и определения их возраста. Каков состав стабильной группы слонов? Первым делом следовало ответить на этот вопрос. Получив ответ, можно было уже изучать, как эти «кирпичики» социальной организации взаимосвязаны в условиях перенаселенности Маньяры и каково, в свою очередь, влияние социального поведения животных на их популяцию. Еще в 1961 году американский ученый Ирвин Басс высказал мысль, что слоны объединяются в семейные группы из самок-родственниц и их отпрысков, но пока никому не удалось доказать стабильность таких групп.

Взрослый самец приближается к матриарху и семейным группам, которые мирно отдыхают на реке Ндала


Группы обычно состояли из нескольких самок с эскортом малышей, но они то паслись вместе, то разбредались, смешиваясь с другими группами, и невозможно было определить, где кончалась одна и начиналась другая. Самые крупные, группы насчитывали по 80–100 слонов — редкие самцы по краям, самки и малыши в центре, но такие стада сбивались всего на несколько часов, затем они распадались па множество мелких групп.

После первых наблюдений я задался вопросом, есть ли вообще у слонов социальная организация, или каждый слон бродит сам по себе, лишь время от времени присоединяясь к сородичам, встреченным по дороге.

Постепенно я составил схему их перемещений и узнал их любимые места, а также определил лучшее время для наблюдений. Рано утром я отправлялся на машине вдоль обрыва и внимательно разглядывал крутые склоны, где обычно ночью кормились слоны; только здесь росли их излюбленные растения.

Когда начинали пригревать первые лучи солнца, слоны размеренным шагом спускались по откосу и скрывались в разреженном лесу акаций тортилис, прежде чем солнце начинало невыносимо припекать. Если небо затягивали тучи, они, случалось, оставались на месте, ожидая просветления. Слоны то исчезали, то появлялись в туннелях среди опутавшей склоны зелени. Крутизна склонов не пугала их. Пользуясь хоботом, они ощупывали сомнительные места, пробовали ногой, тверда ли почва, и шаг за шагом медленно и осторожно продвигались вперед. Такая частичная видимость заставляла меня выжидать момента, когда они спустятся с откоса, чтобы попытаться опознать какую-либо группу. Но представление о слитности группы все же имелось, ибо они общались между собой, издавая глубокий рев, эхом разносившийся по окрестностям. Контакт между отдельными группами поддерживался именно таким способом.

Ниже, в разреженном лесу, слоны устроили под деревьями пылевые ванны, где отдыхали во время сильной жары. Они появлялись там один за другим, каждая самка в сопровождении своих детенышей. На одной из таких пылевых площадок я и встретил снова Боадицею. Это произошло примерно через месяц после нашей первой встречи на пляже. Забравшись на самые верхние ветки соседнего дерева, я смог спокойно наблюдать за ее утренней сиестой.

Справа держалась еще одна крупная слониха, чьи толстые бивни почти сходились, за ней по пятам следовали два слоненка. У одного имелся нарост на голове, у другого — на хоботе. Другая самка, чуть меньше, также имела сходящиеся бивни, но более тонкие и острые. Ее левое ухо было разодрано, и разрыв напоминал формой Суэцкий залив. Еще одну самку с очень загнутыми бивнями я назвал Закорючкой, а самку с одним-единственным бивнем нарек Вирго. Именно их я видел всех вместе на пляже. Я заново сфотографировал их — они неподвижно застыли с полузакрытыми глазами и безжизненно висящим или переброшенным через бивень хоботом. Животных было 22, а на пляже — 40.

Неподалеку слышался шум другой группы. Я соскользнул вниз по стволу и выбрал более удобный наблюдательный пункт на развилке двух толстых сучьев под сводом зелени. Пожелай Боадицея сделать несколько шагов в моем направлении, она могла бы достать меня хоботом. Но она не подозревала о присутствии человека. С нового места открылся прекрасный вид во все стороны.

Метрах в ста под большим деревом расположилась другая мать семейства с длинными белыми бивнями, изящно загнутыми внутрь. Ее бивни были длиннее, но формой напоминали бивни Боадицеи. Уши были сравнительно целыми, а виски — впалыми. То был самый великолепный экземпляр слона, который мне доводилось видеть до сих пор, я помнил, что по пляжу они разгуливали вместе. Я решил назвать ее Леонорой. Вокруг нее сформировалась четкая группа. Я тщательно рассматривал животных, чтобы сравнить их с уже сделанными фотографиями. И, конечно, рядом с Леонорой увидел ту же самочку по прозвищу Тонкий Бивень и еще одну юную слониху с широким V-образным разрывом на левом ухе. Почти все утро ушло на детальное разглядывание девяти членов этой семьи, и счастье на этот раз оказалось на моей стороне. Ветер дул в нужном направлении — с юго-востока к озеру, и я смог беспрепятственно обойти семью Боадицеи, никого не потревожив.

Мать со своим первенцем


Еще под одним деревом, метрах в двухстах от Боадицеи, я наткнулся на третью группу слонов. В ней были два слона с одним бивнем, замеченные мною еще на пляже. С возрастающим нетерпением я пересчитал эту семью. Девять. Всего в семействе было 40 слонов, и среди них самки, чей характерный вид поразил меня. Разница состояла лишь в том, что сообщество разделилось на три четкие семьи. Напрашивался вывод: группы были стабильными.

Союзы слонов, подмеченные мною, оказались типичными. Иногда Боадицея возглавляла большое стадо из 40 голов, но чаще оно распадалось на три четкие семьи, во главе которых соответственно стояли Боадицея, старая Леонора и самая крупная слониха с одним бивнем — Джезабель. Каждая отдельная семья оставалась стабильной, ибо опиралась на родственные связи. Все три семьи обычно паслись в нескольких сотнях метров друг от друга. Думаю, они образовывали стадо из животных-родственников. Это было семейное сообщество Боадицеи.

В последующие месяцы 1966 года мне удалось установить, что подобная социальная структура на основе семейных групп действовала и в других сообществах самок и слонят, живущих в парке. Всего насчитывалось 48 сообществ. Каждая семья состоит в среднем из десяти особей и обычно входит в более крупные сообщества животных, объединенные родственными связями. Семьи, составляющие сообщество, могут на несколько дней разойтись по разным концам парка, но потом они вновь сходятся и объединяются.

Это открытие весьма удивило меня, ибо если до сих пор и предполагалось наличие стабильных семей из самок и малышей, то более многочисленные стада рассматривались как случайное объединение семей. Мои наблюдения послужили первым доказательством стабильности упомянутых выше групп и показали наличие куда более развитых и прочных родственных связей, чем считалось раньше.

Самым крупным семейным сообществом было сообщество Боадицеи. Я наблюдал за его жизнью 314 раз в период с 1966 по 1970 год. Перед моим отъездом в сообществе насчитывалось 50 членов. Судя по размеру группы, родственные связи в ней поддерживались не менее ста лет, а то и больше.

Многие молодые самки уже имели детей, но упрямо продолжали следовать за своей старой матерью, которая по-прежнему приносила слонят.

У меня не было никакой возможности определить возраст Боадицеи — ведь слоны растут всю жизнь, хотя с 30 до 60 лет их рост остается почти неизменным. Разница колеблется в пределах 10 сантиметров. Кроме того, одни слоны крупнее, а другие — мельче. Боадицея имела самые крупные бивни из всех самок парка, и я считал, что ей 45–50 лет. Но она еще могла рожать, и за ней по пятам бегал малыш. Она находилась в прекрасной форме: красивая линия спины и бедер — ни впалостей, ни торчащих костей, обычно характерных для старых животных.

Поведение слонов различно. Например, Боадицея, глава семейства, была довольно агрессивна, а член того же семейства Вирго, слониха с одним бивнем, — ласкова и любопытна.

Впервые характер Вирго проявился в тот день, когда я встретил семейство Боадицеи рядом с лагерем в разреженном лесу. Все три семьи расположились неподалеку друг от друга под тремя деревьями. Вирго и ее величественную подругу Закорючку сопровождали шесть разнокалиберных слонят. Закорючка тронулась вперед, и Вирго со слонятами последовали за ней. Они вышли из тени, пересекли заросшую травой лужайку и затрусили к болотцу, где стояла моя машина. Слонята выбежали на берег, но в тот момент, когда готовились нырнуть в прохладную грязь, заметили неподвижный автомобиль и почуяли запах человека. Закорючка распустила уши и осторожно увела слонят в сторону.

Вирго нерешительно застыла около болотца, размахивая хоботом, покачивая головой из стороны в сторону и пристально глядя на «лендровер». Слоненок позади нее поднял голову, вытянул хобот и стал принюхиваться к подозрительному запаху, который доносил до него ветерок. Вирго колебалась: ей хотелось и подойти поближе из любопытства, и потихоньку ретироваться, как другие. В конце концов она решилась и осторожно двинулась к «лендроверу». Вирго наполовину распустила уши, а ее хобот то вытягивался с любопытством в мою сторону, то прятался под брюхом.

Я замер в восхищении. Еще ни разу мне не доводилось видеть волосяной покров вокруг челюстей и ощущать горячий слоновий дух, который густыми волнами доносил до меня ветер. Вирго медленно, но решительно приближалась и остановилась в двух шагах от меня.

Ее поведение разительно отличалось от страстно-угрожающей манеры Боадицеи. Вирго, казалось, пожирало любопытство: что за металлический зверь вторгся в ее мир? Мне было интересно, до какого предела может дойти ее терпение и допустит ли она, чтобы я приблизился к ней, ведь человек убивал ее сородичей не одно столетие. Мысль свободно приближаться к слонам без машины, не вызывая их раздражения, буквально не давала мне покоя, но, по правде говоря, казалась неосуществимой.

Еще одна слониха, Жизель, не уступала по размерам Боадицее и происходила, по-видимому, от того же далекого матриарха[2].

В первый год работы я насчитал в семье Боадицеи шесть самок, достигших половой зрелости, и четырнадцать их отпрысков. Совсем маленькие слонята буквально липли к своим матерям. Малыши постарше с зачатками бивней, больше похожих на зубочистки, были тоже привязаны к матерям. Но когда ростом они становились в половину взрослого животного, определить их мать было чрезвычайно трудно.

Когда я начал пользоваться методом Лоуза для определения возраста слонят (сравнивая рост слоненка на уровне плеча с ростом матери), то возрастные категории малышей дали довольно точные данные об относительной плодовитости самок. Однако меня заинтриговал тот факт, что, несмотря на большое количество слонят в возрасте от одного года до трех лет, в первый год моих наблюдений не родилось ни одного слоненка. Я тут же подверг сомнению правильность определения возраста малышей и принялся искать более точный способ.

Сначала я прибег к простейшему методу. Я выкрасил бамбуковый шест черными и белыми полосами шириной 10 сантиметров и стал возить его с собой в «лендровере». Для измерения роста следовало застать слона на открытой местности, чтобы хорошо были видны нога и лопатка, и сделать снимок. Когда «объект» удалялся, Мходжа брал шест и устанавливал его в след ноги. Я делал снимок, который служил масштабом первого. Метод был прост, точен и дешев. Но, увы, применим лишь к самцам-одиночкам. Он не помогал при съемке сбившихся в кучу самок с детьми: их следы накладывались друг на друга. Проблема долго мучила меня, но в конце концов решение нашлось.

Однажды будучи в Дар-эс-Саламе, я отправился на поиски старых аэрофотоснимков озера Маньяра. В отделении Топографической службы мне встретился один канадец-лесовед, специалист по фотограмметрии — науке, позволяющей определять размеры объектов по фотографиям. Он посвятил меня в тайны расшифровки снимков. Лесоведы с давних пор используют стереоаэрофотосъемку деревьев. Подобные рельефные снимки Маньяры оказались просто чудесными: обрыв выглядел как наяву, а крона каждого дерева смотрелась, словно отдельный гриб. Канадец измерял малейшие параллаксы на увеличенных снимках разного периода и рассчитывал по ним высоту деревьев. Его тоже интересовали вопросы роста.

Внезапно меня осенило, что, приспособив принцип стереофотографии к наземным условиям, я получу возможность измерять рост слонов! Простейшие законы геометрии позволяли высчитать, что хорошие стерео-снимки я получу, использовав два зеркала и одну посеребренную прямоугольную призму. Я взял два длинных стержня с зеркалами на концах и призмой посредине для отражения световых лучей в фотоаппарат, укрепленный на Т-образной металлической ноге. Теперь в мой объектив попадало сдвоенное изображение снятого объекта.

Расчет был прост. Он основывался на двух замерах снимка: определялось расхождение между двумя изображениями-близнецами слона, и таким образом получался его рост. Я проводил эти замеры, вернувшись в Оксфорд, в отделе ядерной физики, на чудесном аппарате, называемом «машиной для измерения траекторий в пузырьковой камере». Ее истинное назначение осталось для меня тайной, но с ее помощью я увеличивал негативы в 25 раз, проецируя их на экран. Благодаря микроманипуляторам и сервомеханизмам получались координаты, которые регистрировались с точностью в два микрона и передавались в ЭВМ, а последняя выдавала рост и возраст слона.

Самые изощренные методы измерений, которые я применял в последний год исследований, лишь подтвердили эмпирические оценки возраста, сделанные па местности путем сравнения роста слонят с ростом взрослого и составления таблицы роста слонов каждой семейной группы.

Окончательный вариант аппарата для измерения роста был собран из легких алюминиевых трубок и перевозился в обитом пенопластом ящике на заднем сиденье «лендровера». Работать приходилось осторожно, дабы не сбить настройку зеркал, тщательно выверяемую перед каждым выездом на местность. Малейшее смещение грозило нарушить точность прибора. К моему вящему удовлетворению, оказалось, что аппарат работал с точностью до 2 сантиметров.

Выяснилось также, что аппарат — действенное средство защиты (вот порадовался бы Архимед!). Однажды я охотился за одиноким самцом. Он заметил вспышку, задрал хобот и кинулся в атаку. На открытой местности не было ни малейшего укрытия. Бросить прибор и пуститься наутек? Ни в коем случае! В последнее мгновение я наклонил зеркало и направил солнечный зайчик в глаз слону — тот уже был так близко, что не составило никакого труда нацелить отраженный луч в его окаймленный засохшей грязью глаз. Ничего не видя перед собой, он застыл на месте и попытался разглядеть меня вторым глазом, но ослеп и на него. Он с недоумением потоптался на месте, повернулся и величественно отправился восвояси.

Довольно скоро стало ясно, что угрожающие атаки были на самом деле не столь страшны, как казались. Боадицея принимала самые воинственные позы, но иногда, перед тем как пуститься наутек, я чувствовал ее колебания. После четырех месяцев пребывания в Маньяре я решил принять вызов и не отступать перед атакой Боадицеи. И не ошибся: она как вкопанная остановилась в десяти шагах от «лендровера», подняв при торможении тучу пыли. После этого все ее ухищрения лишь слегка мешали моей работе, а вскоре я вообще перестал обращать на нее внимание. Будучи самой раздражительной из всех сородичей, она часто сердилась и возмущалась моим присутствием. Леонора же, напротив, сохраняла олимпийское спокойствие, косясь на едущую машину. Так как Боадицея была агрессивнее других знакомых мне слонов, я сделал неверный вывод о том, что более спокойное животное менее опасно.

К середине 1966 года я практически знал «в лицо» всех толстокожих, облюбовавших открытую северную часть парка, и не предполагал, что могу встретиться с новой группой. А потому однажды утром, завидев незнакомых слонов, спокойно пасшихся в высокой траве, тут же решил занести их в свою картотеку. Сильный ветер заглушал шум двигателя, и я довольно близко подъехал к животным. Но стоило мне выключить двигатель и усесться на крыше, как вся четверка развернулась, насторожив уши, словно радары ракетной установки. Одна из самок тряхнула головой, и без всякого рева или другого знака угрозы они ринулись па меня.

Такое поведение нормально для слонов, и я преспокойно сидел на крыше и ждал, когда они остановятся. Но они не останавливались! Когда первая оказалась метрах в десяти от машины и продолжала нестись, но снижая скорости, я камнем рухнул через люк в крыше на пол машины и вжался в самую дальнюю стенку. В последнюю секунду они все же остановились. Одна из слоних бивнями разнесла в куски сухую ветвь и, возвышаясь надо мной, издала во всю мощь легких душераздирающий, пронзительный рев, вложив в него все обуревавшие ее чувства.

Свои ощущения я, пожалуй, не стану описывать. Эти слоны резко отличались от встреченных мною до сих пор, они были враждебно настроены к человеку. Почему они остановились в тот раз, я не знаю. Потом я встречал их неоднократно, и всегда их атака имела завершение.

После нападения вся четверка довольно долго паслась поблизости, и я смог их сфотографировать. Они были примерно одного роста и имели длинные изогнутые бивни. У одной из них на ухе виднелся большой круглый нарост. Я нарек их сестрами Торон — по имени воинственной королевы, героини греческой мифологии.

С июня начался сухой сезон, речка поменяла свой красный цвет на зеленый, а затем стала совершенно прозрачной. Улитки, крохотные плоские спиральки, спускались по водопаду. Я купался каждый день, ныряя со скалы из розового гнейса. Спокойные воды с обильной водяной растительностью оказались раем для улиток. Однажды после купания я почувствовал зуд на коже, который не прекращался весь день и большую часть ночи. Полегчало мне лишь к утру. Позже выяснилось, что в воде появились переносчики шистосоматоза и виной тому были улитки.

Воду признали годной, но ее проверяли до внезапного нашествия улиток. Критическим месяцем был июль. До этого купание опасности не представляло, а в последующие месяцы заразилось 15 человек, в том числе и Джон Оуэн с дочерьми. У них начались приступы кашля, их била лихорадка, появилась общая слабость и сонливость. Все они купались в водоеме Ндалы. Нескольких детей еле удалось спасти.

Так как я купался ежедневно в течение нескольких месяцев, то моя болезнь оказалась самой серьезной — голова разламывалась от боли, мучили тошнота и рвота. Я совсем не мог работать, а посему решил вернуться в Англию и пройти в Лондоне курс лечения в Институте тропической медицины.

В конце октября почки на акациях набухли — вот-вот появятся молоденькие листья. Я удивился: ведь дождей давно не было. Парк высох и порыжел, но небо покрылось тучами, и в воздухе запахло дождем. Деревья, казалось, приготовились и покрылись нежно-зелеными ростками, чтобы с первыми каплями воды приступить к фотосинтезу. Я был поражен, что, хотя уже пять месяцев не выпадало ни капли дождя, деревья имели достаточный запас влаги для набухания почек.

Накануне моего отъезда в Англию разразилась гроза, водопад обрушил мощный поток воды, который прочистил всю реку и ее рукава, унеся и улиток и водоросли, которыми они питались. Из водоема исчезли все переносчики шистосоматоза! Позже проведенные исследования показали, что улитки заразились от постоянно страдающих шистосоматозом бабуинов, обитавших в парке и испражнявшихся прямо в воду.

Семейная группа сестер Торон оказались одной из последних в моей картотеке. Однажды я заметил их по другую сторону высокотравной болотистой лужайки. Услышав шум двигателя, они без малейшего колебания бросились в атаку, рассекая головами верхушки трав, словно военные корабли на волнующемся море. Я тут же убрался подальше от греха, но некоторым посетителям парка повезло меньше, чем мне. В докладе Джонатана Муганги, датированном октябрем 1966 года, описывается одно происшествие:

«Обычно в сентябре и октябре слоны имеют привычку пожирать корни некоторых одурманивающих деревьев. В это время их поведение резко меняется. Они становятся агрессивными и беспрестанно ревут.

13 октября „лендровер“ — пикап с группой офицеров Народно-оборонительных сил Танзании столкнулся со стадом слонов, которые только что объелись такими корнями.

Тут же предводитель стада подал тревожный сигнал, и вся группа кинулась к „лендроверу“, круша на пути все деревья. Пассажиры „лендровера“ окаменели от страха: их жизнь висела на волоске. Но гид Ндилана Каянги быстро оценил обстановку, и благодаря его опыту беззащитные офицеры были спасены. Он подсказал водителю, как избежать столкновения с разъяренными слонами: нужно бросать машину из стороны в сторону. Однако, несмотря на все уловки, один самец нагнал „лендровер“ и бивнем разбил стекло задней дверцы, но, к счастью, никого не ранил».

Гид явно принял за самца одну из сестер Торон — ошибка довольно распространенная.

Закончив первый год работы, я понял, что едва затронул тему исследований — социальную жизнь слонов и их экологические проблемы. Я составил отчет для своего оксфордского руководителя профессора Нико Тинбергена, а копию направил Джону Оуэну вместе с просьбой разрешить продолжать исследования после излечения от шистосоматоза.

Глава V. Разреженный лес обречен

Институт тропической медицины Сен-Панкрас, чьи красно-кирпичные стены давно почернели от лондонской копоти, представлял собой иной мир в отличие от разреженного леса Маньяры с его бьющей ключом жизнью и чистейшим воздухом. Общим было лишь наличие всяческих паразитов, которых носили в себе отощавшие пациенты с желтоватым цветом лица. Мой врач, доктор Уолтерс, проводил у моего изголовья семинары на тему «Передача шистосоматоза бабуинами»; мой случай оказался редчайшим в анналах медицины.

И вот пришло письмо от Джона Оуэна с добрыми вестями: Нью-йоркское зоологическое общество выделило фонды для завершения моей программы исследований. Он был в Америке, и благодаря ему Общество заинтересовалось моей работой. Кроме того, некоторое время спустя профессор Нико Тинберген, читавший в Оксфорде курс лекций по поведению животных, сообщил мне о готовности стать руководителем моей докторской диссертации, несмотря на то что я работал в Африке. А так как он собирался в Восточную Африку — его пригласили посетить Научно-исследовательский институт Серенгети в Серонере, — то профессор интересовался, можно ли ему пожить несколько дней в Маньяре. Нико Тинберген, один из основателей этологии, науки, занимающейся биологическим аспектом поведения животных, впоследствии разделил Нобелевскую премию с Конрадом Лоренцем и Карлом фон Фишем. Этот обворожительный человек руководил отделом, с которым я почти не имел дела, и мы были не очень близки.

Десять дней спустя после моего возвращения в Маньяру он прибыл в мои пенаты и был полностью покорен слонами. Этологию слонов, как и большинства крупных африканских млекопитающих, еще никто не изучал, хотя их поведение соответствовало принципам, которые Тинберген изложил, основываясь на наблюдениях над различными животными Европы.

В частности, это относилось к переадресованной агрессии. Я вспомнил лекции Тинбергена о схватках чаек, охраняющих свою территорию. Каждая птица при появлении чайки-противницы начинала яростно бить клювом по земле, вырывая пучки травы, словно перья с головы врага. Прекрасная иллюстрация агрессивного поведения, перенаправленного на другой объект.

Однажды Боадицея, желая запугать нас, повела себя точно так же. Когда мы сидели в «лендровере», она промчалась мимо нас и с яростью набросилась на безвинный куст гардении, да так, что на нас дождем посыпались листья. Никто и бровью не повел, а Тинберген был на верху блаженства. Он понимал опасность нашей работы и во время своего пребывания в Маньяре дал много полезных советов.

По его мнению, переадресованная агрессия обычно вызывается объектом, который в этот момент внушает страх. Боадицея прекрасно вписывалась в такую схему: несмотря на свой агрессивный характер, она ни разу не довела атаку до конца. Только благодаря перенаправленному характеру агрессивного поведения слонов я со своими методами работы дожил до конца исследований. Как же жестоко обошлись люди с Боадицеей, раз она так их ненавидела и боялась…

Другой характерной чертой поведения животных, имевшей как теоретическую, так и практическую ценность при их изучении, была манера — я часто наблюдал ее у слонов, как бы колеблющихся нападать или отступать, — закручивать хобот, качать справа налево передней ногой или переступать с одной ноги па другую.

Так проявлялась «замещающая активность». Она во многом помогала мне при изучении слонов, поскольку позволяла предвидеть их реакцию. Чем активнее они «самоутверждались», тем менее вероятным становилось нападение. Чаще всего наиболее угрожающее поведение наблюдалось у самых испуганных животных, менее всего склонных нападать.

Тинбергена особенно интересовало различие в характере отдельных особей, особенно если оно позволяло предвидеть их поведение. Как-то мы проезжали мимо семьи почтенной матроны с изогнутыми, словно сабля, бивнями, которую я назвал Инкосикас. Она с легким неудовольствием мотнула головой. Я остановил машину и предложил понаблюдать за животными: через пять минут они бросятся в атаку. Инкосикас свернула в кольцо хобот, повернулась направо, налево, коснулась бивнями бивней соседних самок и положила им в рот свой хобот. Это, казалось, успокоило ее, но минут через пять она напала на нас в лучших традициях устрашения! Среди слонов Маньяры ее одну отличало заторможенное агрессивное поведение.

Не один день мы провели на опушках леса, лежа в невысокой траве и наблюдая за принимавшими грязевые ванны слонами и резвящимися слонятами. Нико постоянно оглядывался и на мой вопрос ответил, что в молодости, лет тридцать назад, ему довелось прожить целый год среди эскимосов в Арктике, постоянно находясь под угрозой нападения белых медведей. С тех пор у него вошло в привычку оглядываться каждые пять минут, и стоило ему попасть на дикую природу, как она вернулась. Мы посмеялись, но это закон: и среди торосов, и в лесу, и в кустарнике человек должен быть готов к любой неожиданности, если рядом дикие животные.

За заразительной любознательностью Нико крылись восторженность и ненасытная жажда исследований.

Еще одного моего гостя, Дэвида Аттенборо, тоже интересовали животные, но совершенно иначе. Он с группой операторов снимал для телевидения Би-би-си фильм о работе ученых Института Серенгети, к которому был прикреплен и я. Пока мы добирались до реки Эндабаш в поисках мирной семейной группы, я разъяснял ему, что слонов здесь, в древесной саванне, довольно много, в то время как носорогов — тридцать с небольшим, а жирафов — шестьдесят. Его интересовало, почему так низка плотность носорогов. Дело в том, что, как и слоны, они питаются ветками, но в их меню входит небольшое количество растений: их основная пища — древесная растительность, а слоны не отказываются от большинства из 630 видов растений парка Маньяры. Они могут доставать их кончиком чрезвычайно подвижного хобота с шестиметровой высоты.

Семейные группы носорогов значительно меньше по составу — обычно два-три животных, самка с малышом или самец с самкой. Самая многочисленная группа носорогов, встреченная мною в Маньяре, в большой пылевой ванне, состояла из шести животных. Возможно, их яростная охрана собственной территории ограничивает и их количество.

Наконец мы обнаружили семейную группу слонов, которую возглавляла матриарх Королева Виктория. Слониха не мешала нам снимать фильм. Она знала о нашем присутствии, но, как и в предыдущем году, когда я часто ходил за ней по пятам, совершенно игнорировала назойливых людей.

Возвращаясь в сумерках в лагерь, мы проехали мимо громадного носорога, застывшего на обочине дороги, который тут же начал злобно сопеть. Дэвид не заметил его, а я, решив показать ему нечто стоящее, остановил «лендровер» и дал задний ход. Носорог оказался куда раздраженнее, чем мне показалось. Он кинулся к нам через кустарник, и, прежде чем я успел определить его местонахождение, яростно сопевшая туша оказалась рядом. Не раздумывая носорог два раза ткнул рогом в левую заднюю шину. Затем, словно домкрат, приподнял и поставил машину почти вертикально, а затем уронил ее и удалился. Пока мы меняли колесо, появилась вторая машина с остальными членами группы.

— На нас напал носорог и проткнул шину, — сказал я водителю.

— Ничего удивительного, — ответил тот. — Носороги всегда бешеные.

И только тут Дэвид Аттенборо, считавший, что я все это подстроил ради развлечения, обратил внимание на мои руки: они были белого цвета. Я вцепился в руль мертвой хваткой и не в силах был разжать пальцы. Впервые симуляция угрозы закончилась настоящим нападением, которое должно было послужить мне хорошим предупреждением.

Из всего разнообразного мира животных, населявших парк Маньяры, ни одно не пользовалось таким разнообразием мест обитания, как слоны.

Они могли выбирать между лесом и болотами, между обильными пастбищами под сенью акации тортилис и еще более сочными травами вдоль щелочного берега, пальмами на лужайках и растениями на склонах обрыва. Комбретум (Combretum) с ломкой корой, сочный дикий сизаль и волокнистый баобаб встречались в изобилии. В сухой сезон плодами покрывалось колбасное дерево, а акация альбида (Acacia albida) давала ароматные оранжевые стручки, особо любимые такими лакомками, как бабуины, антилопы импала и слоны. Вдоль берега, до самой воды, тянулись заросли глянцевито-зеленой осоки, уступая место водяным растениям — раю для бесчисленных птиц. В северной части на долгие километры тянулись заросли широколистного рогоза с его густой сетью корневищ. В лесу желтокорые смоковницы раскидывали до соседних трихилий (Trichilia) свою зеленую сплошную крону, преграждающую путь солнечным лучам.

Изобилие воды, плодородные вулканические почвы и жаркий климат обеспечивали быстрый рост растений, ускоренный синтез белков и углеводов. Эти запасы хранились в дереве до его смерти, если только животные не губили его. Но всего этого богатства слонам было мало. Они пересекали поля с посевами и оказывались в богатом растительностью лесу Маранг, который рос над нашими головами на территории, вдвое превышающей площадь парка. И не удивительно, что Вези, проведший годы за изучением этих растений и их причудливых сочетаний на местности, и слышать не хотел об избыточности слонов только из-за большей, чем в других районах Африки, плотности. Процветающая Маньяра, где деревья покрывали больше половины парка, вполне могла обеспечить их пищей.

Хотя моя программа была посвящена слонам, я все больше и больше начинал понимать роль деревьев в среде обитания и зависимость животных от них. Изменения происходили особенно быстро в разреженном лесу акаций тортилис. За первый год я отметил металлическими пластинками 300 деревьев в древесной саванне. При регулярном осмотре можно было точно определить меру ущерба от слонов, обдиравших их кору.

Акация тортилис служила пищей не только слонам, которые лакомились ее корнями, корой, ветками, листвой и плодами. Ею питались и носороги и жирафы, а антилопы импала обдирали нижние ветки. У туристов же акации ассоциировались со львами, лениво возлежавшими на их ветвях.

Львы облюбовали себе некоторые деревья, которым гиды впоследствии дали имена либо известных политических деятелей, побывавших в заповеднике, либо по ассоциации с внешним видом дерева. Так, в парке имелись Мти ва Джулиус Ньерере, Мти ва Насер, но были также и Мти ва Маджани Менги (Дерево с большой листвой), Мти ва Гиза (Дерево тьмы), Мти ва Муханга — дерево, в которое врезался смотритель парка, подавая машину задним ходом. Как и прочие их собратья, древесные львы Маньяры выглядят по большей части ленивыми и сонными, но я знал их характер и, обходя свой «лесопитомник», был все время начеку.

Люди не вызывали у львов Маньяры ни страха, ни почтения. К тому времени львы еще не стали людоедами, хотя уже ходили рассказы об их погонях за велосипедистами из окрестных деревень, проезжавшими по главной дороге. Кое-кто даже получил по непочтительному толчку в спину, когда, нажимая изо всех сил на педали, пытался уйти от преследователя. Один из таких неудачников вынес из передряги несколько царапин и кучу историй для дальнейших рассказов. Но так повезло не всем.

Львы отличались обвисшими боками, куцей гривой, рваными ушами и царапинами от колючек деревьев и рогов буйволов. Стефан Макача, один из гидов парка, и Джордж Шаллер пришли к заключению, что буйволы составляли 60 процентов всей добычи львов, то есть ради пищи последним приходилось вступать в бой почти каждую неделю, и, естественно, их внешний вид от этого отнюдь не улучшался. Они не выдерживали никакого сравнения ни с великолепными львами Серонеры, чьи жертвы не столь агрессивны, ни со львами Нгоро-нгоро, которых Ганс Круук заставал в основном за пожиранием животных, задранных гиенами.

Прайды львиц Чем-Чема и Махали-па-Ньяти обитали в северной части парка. Их охотничьи угодья в некоторых местах пересекались. Они враждовали и по возможности избегали встреч, а два самца — черногривый Думе Кубва и одноглазый Чонго — делили оба гарема между собой. Всех остальных самцов они гнали прочь, изгнали и полуторагодовалого львенка Сэтиму.

Эти профессиональные убийцы вызывали во мне чувство уважения. Они давно забыли времена, когда масаи с длинными копьями охотились на них. Два раза их горящие глаза оказывались в трех шагах от меня. Но каждый раз, к счастью, я не переступал критической черты и они убегали, издав на прощание звучное «вуф». Но в третий раз около реки, вблизи лагеря, хищник, кажется, переменил намерения. Он повернулся вполоборота и застыл за скальным обломком, напружинив мышцы и колотя хвостом. Я остановился и развел руки, чтобы выглядеть побольше. Лев зарычал. Я тихонечко попятился и оставил его хозяином реки Ндала…

Когда у меня возникала необходимость посоветоваться о дальнейшей работе, я обращался к своему руководителю Хью Лэмпри, а также и к другим ученым, жившим в Серонере, в 200 километрах от Маньяры. Хыо, один из пионеров изучения экологии крупных животных, был директором Института Серенгети. Он с радостью окунулся в исследовательскую работу после двух лет управления колледжем Мвека, который готовил смотрителей национальных парков.

В феврале 1967 года Хью пригласил меня в институт на семинар. Мюррей Уотсон находился в Кембридже и писал труд о гну, вместо него появились новые сотрудники, в том числе исследователь львов Джордж Шаллер и оксфордец Ганс Круук, которому удалось установить, что гиены сами охотились за своей добычей, а львы частенько отбивали ее у них. Ганс переименовал царя зверей в «короля падали». В научных семинарах принимали участие также Джон Оуэн и оба хранителя парков Майлс Тернер и Сэнди Филд, если у них находилось свободное время.

Все вместе они составляли великолепное общество специалистов по дикой фауне и флоре, и моя программа могла лишь выиграть от их полезных советов. Будучи единственным биологом, занимавшимся в танзанийских парках слонами, я должен был изложить программу исследований и поделиться тем малым, чего смог достичь за один год. Неожиданно обсуждение моих результатов вылилось в дискуссию об общих принципах управления парками в связи с проблемой слонов Серенгети.

В своем сообщении о деревьях и слонах Маньяры я остановился на том, что хочу выяснить, достаточно ли велик парк для поддержания равновесия между животными и окружающей средой, но тут же оговорился, что пока еще слишком рано делать окончательные выводы. В то время я узнавал около 130 слонов и имел лишь карту месячного маршрута семейной группы Виктории. Все это время группа не покидала границ парка. Пока еще я не мог установить размеры их территорий вне парка, в частности в лесу Маранг. За год наблюдений я выявил, что группы самок и слонят сохраняют стабильность и что во главе стада не стоят старые самцы, как утверждается в традиционной охотничьей литературе. Я рассказал о своем намерении определить влияние плотности — 5–6 слонов на квадратный километр — на социальную организацию и рождаемость животных. На тот момент я располагал сведениями о количестве рождений в год: 98 самок из известных мне семейных групп принесли шесть слонят. При интерполяции получалось, что один слоненок приходился на одну самку раз в шестнадцать лет, что свидетельствовало об угасании популяции. Оказывала ли плотность влияние на уровень воспроизводства? Окончательные выводы можно было сделать только после тщательного изучения социальной жизни слонов, а не после одного года исследований.

Затем я привел цифры поваленных акаций тортилис, а также деревьев с ободранной корой в разных зонах парка и отметил, что в национальном парке Цаво, в Кении, слоны ели кору не в сухой сезон, как утверждали многие, а в период дождей — возможно, из-за наличия обильных соков. Урон был велик. В наиболее пострадавших районах погибло 35 % деревьев, и более половины из них — по вине слонов. Молодых деревьев росло мало, к тому же я заметил, что саженцы под взрослым деревом не приживались: их росту что-то мешало.

Ганс Круук спросил меня, почему маньярские слоны, плотность популяции которых, по подсчетам, оставалась примерно одинаковой уже несколько лет, только-только принялись за деревья. Думаю, ответил я, что ущерб стал следствием иммиграции и перенаселения, но, вероятно, деревья подвергались уничтожению уже несколько лет. Если допустить, что слоны уничтожают примерно одинаковое количество деревьев в год, разрушения станут заметными лишь после гибели множества деревьев, и тогда процент ущерба проявится во всей своей беспощадности.

Не смог я привести цифр ни по восстановлению, ни по темпу роста деревьев. Меня смущало, что моя информация в области растительности оказалась столь скудной и множество вопросов осталось без ответа. К счастью, все понимали, что картотеку животных за месяц не составишь, и сознавали трудности, с которыми я столкнулся. Правда, в разгаре дискуссии мое настроение улучшилось, когда стало ясно, что никто не представлял, как слоны влияют на среду обитания.

Затем мы обратились к слонам Серенгети. Проблема возникла недавно, и Майлс Тернер вкратце изложил ее. Он просмотрел отчеты охотников и путешественников за последние полвека и не встретил никаких упоминаний о слонах. Позже выяснилось, что в более ранних текстах они были, но тогда мы решили, что толстокожие избрали Серенгети местом жительства лишь недавно. Рост их популяции за последнее десятилетие был отмечен в дневнике Майлса. Первые подсчеты с воздуха дали цифру 2200 животных. За последние четыре года их число практически не изменилось.

Предполагалось, что 700 слонов пришли из Масвы, а 1500 — из района Мары (Кения). Их оттеснил на юг, за реку Мару, в Танзанию и Серенгети, жесткий контроль, проводимый кенийскими властями в отношении слонов и приведший к уничтожению за последние 30 лет 600 животных.

Казалось, следует приветствовать такое нашествие слонов, которое обогатило фауну парка на радость и туристам и ученым, получившим возможность изучить интересный пример миграции животных, но последние принесли с собой и свою способность менять окружающую среду, а потому их ожидала не теплая встреча, а угроза уничтожения.

Столь сдержанное отношение к слонам прежде всего объяснялось тем, что группы самцов повалили множество желтокорых акаций вдоль реки Серонеры. Одной же из особенностей района Серонеры, ради которой туда стремились туристы, была возможность наблюдать в естественных условиях леопардов. Практически это единственное место в Восточной Африке, где не приходится разбрасывать приманку, чтобы


Содержание:
 0  вы читаете: Жизнь среди слонов : Иэн Дуглас-Гамильтон  1  Глава I. Прелюдия к Серенгети : Иэн Дуглас-Гамильтон
 2  Глава II. Дилемма в Маньяре : Иэн Дуглас-Гамильтон  3  Глава III. Слоновьи индивидуальности : Иэн Дуглас-Гамильтон
 4  Глава IV. Нерушимое семейство : Иэн Дуглас-Гамильтон  5  Глава V. Разреженный лес обречен : Иэн Дуглас-Гамильтон
 6  Глава VI. Рождение слонят : Иэн Дуглас-Гамильтон  7  Глава VII. Радиослоны : Иэн Дуглас-Гамильтон
 8  Глава VIII. Мне сверху видно все… : Иэн Дуглас-Гамильтон  9  Часть вторая (Ория Дуглас-Гамильтон) : Иэн Дуглас-Гамильтон
 10  Глава X. Однажды с высоты небес… : Иэн Дуглас-Гамильтон  11  Глава XI. Встречи в лесу : Иэн Дуглас-Гамильтон
 12  Глава XII. Рождение в саванне : Иэн Дуглас-Гамильтон  13  Глава XIII. Смотри и учись : Иэн Дуглас-Гамильтон
 14  Глава IX. Мир слонов : Иэн Дуглас-Гамильтон  15  Глава X. Однажды с высоты небес… : Иэн Дуглас-Гамильтон
 16  Глава XI. Встречи в лесу : Иэн Дуглас-Гамильтон  17  Глава XII. Рождение в саванне : Иэн Дуглас-Гамильтон
 18  Глава XIII. Смотри и учись : Иэн Дуглас-Гамильтон  19  Часть третья (Иэн Дуглас-Гамильтон) : Иэн Дуглас-Гамильтон
 20  Глава XV. …как шагреневая кожа : Иэн Дуглас-Гамильтон  21  Глава XVI. Слоны и смерть : Иэн Дуглас-Гамильтон
 22  Глава XVII. Убийство по закону и без закона : Иэн Дуглас-Гамильтон  23  Глава XVIII. Ключи к выживанию : Иэн Дуглас-Гамильтон
 24  Глава XIV. Как дается жизнь : Иэн Дуглас-Гамильтон  25  Глава XV. …как шагреневая кожа : Иэн Дуглас-Гамильтон
 26  Глава XVI. Слоны и смерть : Иэн Дуглас-Гамильтон  27  Глава XVII. Убийство по закону и без закона : Иэн Дуглас-Гамильтон
 28  Глава XVIII. Ключи к выживанию : Иэн Дуглас-Гамильтон  29  Послесловие : Иэн Дуглас-Гамильтон
 30  Использовалась литература : Жизнь среди слонов    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap