Приключения : Природа и животные : Часть первая У волчьих нор  : Григорий Федосеев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34

вы читаете книгу




Часть первая

У волчьих нор 

Перед могучей силой медведя, перед его клыкастой пастью трепещут все звери тайги. При одном только свисте крыльев приближающегося сапсана, с его смертоносными когтями, весь пернатый мир приходит в содрогание. Чем же ты, волк, прославил свою жизнь, какими подвигами увековечил свои тропы?…

I

Звери отлично понимают друг друга. Любое, самое незначительное движение глаз, губ, хвоста, головы имеет у них свое значение. Из всех языков земного шара язык хищников самый лаконичный. Оно и понятно, сильный не должен быть болтливым. Острые клыки и могучие мышцы заменяют ему длинные речи. Волку-вожаку достаточно приподнять брови, и вся стая рванется вперед, если даже там ее поджидает смертельная опасность.

Бессловесный язык зверей переходит из поколения в поколение без изменений. Время давно отсеяло ненужное, утвердив только необходимое для борьбы за существование.

Вот несколько таких разговорных знаков, которыми пользуются вожаки волчьей стаи: если вожак облизнется — близко добыча; вытянет хвост — не отставать; опустит хвост — затаиться; выгнет спину — доволен охотой; сморщит нос — гневается; вытянет шею — близко чужой, осторожно! Прижмет уши — врассыпную. Оскалит зубы — отойди или тебе — конец! И т. д.

Это далеко не полный перечень условных знаков, хорошо понятных только волкам. Но существуют еще звуковые сигналы, понятные всем обитателям Бэюн-Куту. Они выработались благодаря постоянной зависимости животных друг от друга.

Если ворон прокричит:

— Крра… крра… — это значит: сюда, сюда, тут есть пожива, — и гости не заставят себя ждать. Слетятся хищные птицы, прибегут колонки, рысь, а то и медведь приплетется — все они хорошо понимают, что значит этот крик.

Но если он прокричит несколько иначе:

— Карра-а! карра-а!.. — Помогите! Помогите! — тут уж знай, что ворон выследил что-то съедобное, но не может удержать или одолеть, зовет на помощь.

Иногда же из глотки ворона вылетают и добродушные, как бы музыкальные, звуки:

— Дзинь-ко-ко… дзинь-ко-ко… — Я сыт… Я сыт… На остальных мне наплевать!

Но есть звуки, которые воспринимаются по-разному. Скажем, в бору вдруг послышался душераздирающий крик зайца. Косой попался кому-то в лапы. Крик приводит в содрогание парнокопытных. А хищникам сулит поживу.

При встречах звери не расспрашивают друг друга, где были, что делали, какие удачи имели. Это не принято, да у них и нет таких условных знаков, чтобы объяснить прошлое. Но это не значит, что они не узнают, что было с каждым из них за последнее время. Тут помогает прекрасное чутье. По запаху, принесенному на шубе, на лапах, на морде, звери легко догадываются, где кто был, переходил ли согру, бродил ли по болоту, скрадывал или гоном брал добычу, сыт или голоден, давно ли спал.

Кроме того, звери обладают еще одной удивительной способностью — угадывать силу противника. Им достаточно посмотреть друг другу в глаза, чтобы без драки решить — на чьей стороне преимущество.

Теперь можно представить себе, какие обширные возможности у зверей общаться друг с другом. И не так уж замкнута их жизнь. Она полна волнений, горечи, радости, самых больших неожиданностей и трагедий…

За синий Коларский хребет упало солнце. Вспыхнули и погасли вершины гор. Лиловая муть прикрыла отогретые дали. Тихо в сосновом бору; любители тепла и света, закончив суетливый день, попрятались уже в дуплах, в чаще, под листвою, а ночные звери и птицы еще не начали жить.

Но вот из-за пологих хребтов появилась луна. Она осветила лес, прочертила четкие тени стволов, разбросала переменчивые тени густых крон.

Под холодным светом луны забелели по косогору кости крупных и мелких зверей. На краю узенькой поляны под ольховым кустом были волчьи норы, вход в них прикрывался толстыми ветками упавшей сосны и был почти незаметен для постороннего глаза. С тех сторон норы охранялись осиновой чащей да сосновой порослью. Много лет они служили убежищем волчьей семьи. Волки не терпели чужаков — вот почему поблизости от нор и не жил никто. Волки почти уничтожили зайцев, глухарей, мелких хищников. Не один смельчак поплатился жизнью за попытку проникнуть в этот уголок старого бора. Разве только весною да осенью, соблазнившись кудрявыми соснами, заночует тут стая перелетных птиц, да зимою случайно забредет сюда, в поисках корма, сохатый.

Но вот погас и вечерний свет. Сгустилась тьма.

У норы лежала старая волчица, опустив тяжелую голову на вытянутые передние лапы. Заживший шрам пересекал наискось широкую бровь, затемнив навсегда левый глаз. Уши волчицы чутко сторожили тишину.

Она изредка приподнимала голову, втягивала влажными ноздрями воздух, ждала. Из норы выглядывали пять нетерпеливых щенков. Вечерний сумрак возбуждал их, им хотелось бегать, играть, но они не смели без разрешения матери покинуть свое душное убежище.

На таежные травы легла прохлада. Волчица приподнялась, настороженно осмотрела лес, затем долго обнюхивала воздух. Убедившись, что в старом бору все остается без изменений, она встала. Как по команде, из норы выкатились щенки, и пошла потасовка. Волчата бросились к ключу, прыгали через валежник, кувыркались, таскали друг друга за хвосты.

Волчица была равнодушна к игре малышей. Волчата же, для которых мать являлась воплощением не столько любви, сколько чрезмерной строгости, следили за каждым ее движением. Пусть посмеет кто-нибудь из щенят не заметить ее молчаливого приказа, он будет жестоко наказан и надолго запомнит, что нужно быть наблюдательным. Малыши знали, что мать никому поблажки не дает и ничего не прощает. Но и угодить ей было почти невозможно, уж слишком строго судила она поступки щенят.

Игра продолжалась. Мелькали серые комки на поляне. Кто-то из щенят схватил сухое старое сохатиное ухо и бросился наутек. Остальные стали догонять его. Добычу с азартом отнимали друг у друга, злились, готовы были подраться. Вот один, самый резвый и ловкий из всех, прорвался с сохатиным ухом вперед. Он сделал хитрую петлю и замер, вытянувшись вдоль колоды. На него налетел сзади другой. Два прыжка, схватка — и всерьез сцепившиеся щенята подкатились к ногам волчицы. Игра вмиг перешла в яростную драку. Первый, подмяв под себя противника, неистовствовал, впившись в него зубами. К дерущимся подбежали остальные щенки. Все смешалось, зарычало, по-звериному оскалились морды волчат. Но, как ни странно, даже и теперь мать была равнодушна.

Щенки дрались злобно, долго. Тут уж было не до сохатиного уха, о нем забыли. Первый волчонок свирепствовал больше всех. В беспощадности, с какой он набрасывался на противников, уже чувствовалось нечто звериное, появившееся в нем раньше времени. Он разбрасывал всех, не считаясь, кто за него, кто против, будто понимал, что в такой схватке важно, чтобы и свои, и чужие знали силу его клыков. Но и ему крепко досталось: расчесали загривок и прокусили ногу. Молча, тяжело дыша и корчась от боли, он подошел к волчице и сел, точно копируя ее позу. Мать все заметила и по достоинству оделила щенка, она скупо лизнула его влажным языком — это считалось в волчьей семье высшей наградой.

В бору снова стало тихо. Забившись под кусты и валежник, щенки зализывали свои раны. Только один продолжал сидеть рядом с матерью, не выдавая боли. Ростом он был чуточку длиннее и выше своих братьев и сестер. По его спине ремнем сбегала от шеи к хвосту темная полоска. На груди он носил родовую светлую манишку. Прямые и крепкие ноги заканчивались широкими ступнями с пальцами, хорошо вооруженными когтями. Через весь лоб у него лежал широкий, только что заживший шрам. Им-то он и был приметен среди остальных волчат. Еще будучи слепым, он умел быстрее своих братьев и сестер находить у матери соски, отнимать их у других, питался лучше. А когда прозрел, стал применять силу при дележке пищи и получал лучшие куски. Все это позволило ему окрепнуть быстрее других и превзойти их ростом.

Этот упрямый щенок слишком рано стал вписывать в свою звериную биографию геройские дела. Не в игре на поляне, не в драке с братьями он рассек себе лоб. Несколько ночей назад, когда мать и отец были на охоте, на спящих у нор волчат камнем упал филин.

Не растерялся щенок с темной спиной. Бросок — и его острые зубы впились в горло птицы. Завязалась борьба. Филин пытался освободиться от прилипшей к груди тяжести, сильные крылья помогли ему оторваться от земли, закачался филин со страшной ношей, брызнула на землю кровь из разорванного горла.

Волчонок, не разжав челюсти, так и упал на землю вместе с мертвой птицей.

Филин располосовал волчонку лоб, дав повод для достойного имени герою нашего повествования.

Так мы и станем называть его — Меченый.

Будущие волки проходили суровую школу под строгим началом матери. Волчица хорошо знала жизнь. Изломанное ребро, шрам на брови, вырванный глаз — все это не позволяло ей преувеличивать волчье счастье. Она была от природы угрюмой, замкнутой. И с первых дней, как только у волчат прорезались глаза, воспитывала в щенках терпение, необходимое хищнику. Но прежде всего — дисциплина. Волчица жестко наказывала щенят за малейшее непослушание. Она не терпела нарушителей порядка. Больше всего щенкам доставалось за трусость. Не щадила волчица тех, кто в драке взвизгнет, сжалится над врагом или не сумеет отомстить. Она не ласкала щенят и не принимала ласки от них, держала «в черном теле», будто понимала, что только жестокий, хитрый и терпеливый волк способен к борьбе за существование.

В полночь, когда густая роса посеребрила хвою старых сосен, щенки мирно уснули, сбившись кучей у входа в нору. Волчицу ни на минуту не покидало напряжение. Малейший шорох тревожил ее. Вот где-то, далеко за краем бора, хрустнула веточка. Волчица вскочила и, вытянувшись во всю длину, замерла. Еле уловимый звук поднял и щенят. В их позах растерянность: если это опасность, то нужно немедленно спрятаться в норе. Но почему же мать не подает знака? Может быть, это предвещает вкусный ужин?… И малыши в ожидании застыли, навострив уши. Под одним из них от неловкого движения зашевелился сухой прошлогодний лист, и волчица мгновенно обернулась. Одного предупреждающего взгляда было достаточно, чтобы все щенки в смертельном страхе припали к земле и уже не сводили глаз с матери. А шорох слышался ближе и яснее, между сосен мелькнула тень. Но теперь в поведении волчицы не было заметно тревоги, и щенки посмелели.

Еще минута, и на поляну нехотя вышел старый волк. Щенята бросились к нему. Мать же с одного взгляда догадалась, что и на этот раз отец вернулся с охоты ни с чем. Волк виновато сгорбился и, отворачивая морду, хотел вернуться обратно в бор, но волчица преградила ему путь. Рядом замерли щенки. Они требовали пищи. Одноглазая обнюхала его морду, прикасаясь влажным носом к нижней губе, и волк унизительно съежился, опустил голову. Вдруг на морде волчицы отразилась злоба, и она, сморщив нос, показала волку острые клыки. Разве мог он не подчиниться Одноглазой, хорошо зная, что за предупреждением кроется страшный гнев и если он выльется наружу, то долго у волка не заживут раны на боках и на загривке. Так лучше уж покориться. И волк, выпрямившись, привычным движением стал сжимать бока, пока не отрыгнул темный комочек.

Крысу одновременно схватили три щенка, и никакая сила уже не могла заставить их разжать челюсти. Меченому ничего не досталось, но нужно было посмотреть на его работу! Он показал, как надо пользоваться зубами и для чего волку даны когти. Неважно, что крысу съели другие. Меченый остался доволен тем, что всем задал трепки. В этом он уже находил удовлетворение.

Волк отошел за ольховый куст и там прилег, все еще прислушиваясь к возне малышей. Какой жалкий вид у этого зверя: шуба потрепанная, бока ввалились, на худой спине тупыми зубьями торчит позвоночник, а хвост облез и висит коротким обрубком. С одного взгляда можно было догадаться, что на нем лежит в этой прожорливой семье черная, неблагодарная работа и что ему последнее время не везло на охоте. Всю ночь он рыскал по тайге, забегал даже в соседние владения, за границу соснового бора, выжидал добычу на тропах, бродил по болотам, и все напрасно! Жители бора знали о существовании прожорливой волчьей семьи и вели скрытный образ жизни, старались не попадаться им на глаза или уходили на лето в далекие горы. Птицы держались больше на деревьях и почти не спускались на землю. Но щенки ничего не признавали и с каждым днем требовали все больше и больше еды.

Волк молча стал зализывать примятые подошвы лап и раздумывать, куда бы еще отправиться за добычей. Как был бы рад он куропатке, не говоря уже о зайце! Воспоминание о еде взбудоражило голодного зверя. Но вдруг шорох заставил его обернуться. Рядом стояла волчица. Еле уловимым движением головы она дала ему приказ: сидеть у нор и никуда не отлучаться. Затем медленно вонзила в землю когти передних лап, что в данном случае означало: иду сама на охоту.

Через минуту во мраке густой чащи стихли ее торопливые шаги.

II

В этот час из ольховой чащи вышло семейство оленей: мать и два маленьких телка.

Знойный день приносил животным много мучений. Их немилосердно кусали комары, в уши и в нос набивалась мошка, и они вынуждены были с утра до вечера лежать, забившись в кусты.

Но вот наконец-то наступил долгожданный час, на скалистых вершинах гор погас отсвет зари. В лесу замерли последние звуки. Сумрак возбуждал у оленей желание побродить по лесу, полазить по горам, понежиться в прохладе. К тому же они проголодались за долгий летний день.

Выйдя из чащи, мать остановилась. Она знала, куда на этот раз повести малышей. Всюду было хорошо: возле гор больше прохлады, гуще и зеленее трава, в бору — слаще и разнообразнее корм, к тому же там безопаснее.

Ветерок донес шум дремавшего ручейка, который протекал через знакомую поляну в широком логу. К нему и направилось семейство оленей.

Пробирались бором. Впереди шла мать, осторожно притаптывая влажную от росы траву. Следом за нею, словно две тени, торопливо шагали малыши. Густой колючий подлесок переплетал их путь. Невидимая глазу тропа была прикрыта вечнозеленым брусничником, пахучим папоротником да мягким мхом. Холодный свет луны серебристыми нитями пронизывал хвойный свод старого бора.

Мать хорошо знала все тропы в лесу, никогда не повторяла путь, и малыши каждый день кормились в новых уголках Бэюн-Куту.

За каменистым перевалом пошел спуск в глубокую падь. Тропа, смягчая крутизну, повела оленей по косогору навстречу огромной луне. Передвигались медленно, обходя валежник, рытвины, завалы. Вдруг впереди светлой щелью раскололся лесной сумрак, молчаливо раздвинулись деревья. Еще несколько шагов — и лес оборвался отвесной стеною. Перед ними широко открылась поляна, с густым зеленым ерником по краю. Пахнуло свежестью, сочной травою и запахом цветов. Телята бросились было вперед, но короткий окрик матери остановил их. Нужно хорошо осмотреться, нельзя доверять тишине.

Долго стояли олени в тени старой сосны. Телята еще плохо разбирались в запахах. Они совсем не знали, где и какой запах рождается и что несет он: опасность или покой, ведь все, что есть, все, что живет, растет, даже земля, камень, вода — издает свой запах. Телята путались в звуках. Им казалось, что в этом огромном ночном мире без комаров и зноя все очень просто. Они верили, что и душистая трава, и мелодичная песня варакушки, и тихие сосны, и луна, и прохлада — словом, все-все создано для них, и не понимали — зачем мать ко всему относится с постоянной подозрительностью. Им было слишком хорошо в лесу, среди ночной тишины. Но мать знала, что именно в этой тишине таятся враги, и ни на минуту не забывала об опасности.

В глубокий сон погрузилась природа; казалось, жил только один ручеек да темная ночная птица, облетая бор, тихо шелестела крыльями. Семейство оленей вышло из леса, но на краю ерниковых зарослей снова задержалось. Мать продолжала прислушиваться к тишине, обнюхивать воздух. Малыши во всем подражали ей: так же вытягивали свои крошечные мордочки, глотали воздух и всматривались в ночной сумрак, насторожив непослушные уши. Им не терпелось. Перегоняя друг друга, телята помчались к противоположному краю поляны; они то забегали под тень сосен, перепрыгивали ручей, то вдруг останавливались и начинали бодаться. Сколько беззаботного веселья было в их игре! Они чуть не задавили отдыхающего в траве коростеля, а в дальнем углу поляны наскочили на старую зайчиху. Что с ней было! Бедняжка, она так перепугалась, что, удирая, сбилась с тропы и о сучья вконец изорвала свою шубку. А телятам хоть бы что! Они повернули обратно и продолжали резвиться.

Мать еще стояла на краю ерника. Осторожность ни на минуту не покидала ее. Она уже в который раз осматривала толстую колоду, которая лежала у края поляны, кочки близ ручья и поминутно прислушивалась к бору. Кругом было спокойно. В полумраке дремала тайга и, как всегда играя по камням, шумел ручей.

Только теперь олениха вышла на поляну и, срывая верхушки сочного пырья, долго кормилась…

А ночь продолжалась теплая, лунная, тихая. Пахло свежестью, черемуховым цветом, отсыревшими лишайниками. Уже слышалось осторожное тиканье пеночки, и предрассветный ветерок, шевеля вершины сосен, бежал по обширной стране Бэюн-Куту.

Малышам надоело резвиться. Они проголодались и вспомнили про мать. Подойдя к ней с двух сторон, телята жадно сосали молоко. Но и тут их не покидало озорство. Отнимая друг у друга соски, они взбивали мокрыми мордочками вымя матери, угрожающе били ножками о землю и от наслаждения беспрерывно дергали своими маленькими хвостиками. Мать, вытянув шею, стояла настороже. Ее материнское чувство было удовлетворено близостью детей, и она изредка зализывала на их спинах взъерошенную шерсть.

Далеко за сосновым бором прорезались очертания далеких гор. Нарождалась румяная зорька…

Телята разлеглись на траве и, разбросав ноги, уснули. Хорошо им было на поляне, среди душистых цветов, в тишине, рядом с журчащим ручейком. Мать, и только мать, оберегала их покой. Но, находясь в постоянной тревоге, она страшно уставала. Прошлую ночь ей не дал уснуть хищный филин, долго круживший над поляной, где резвились малыши, а днем — надоедал гнус. Вот почему она и задремала, стоя возле телят, и не слышала, как хрустнула веточка у ближней сосны, и не заметила, как черная тень воровски подобралась к колоде, что лежала у края поляны.

Это была волчица. В поисках добычи она успела обежать полбора, гоняясь за зайцем, но у того оказалась такая узкая с бесконечными поворотами тропа в чаще, что Одноглазая до крови разодрала бока об корни и бросила охоту. Забегала к остаткам прежней добычи, но и там неудача, пройдоха росомаха все догрызла. На этот раз и волчице не повезло. Но так бывало редко. В стране Бэюн-Куту никто не мог сравниться с Одноглазой по ловкости и силе. Сохатый, олени, кабарожки, лисы, зайцы, мыши — словом, все, что было способно ходить по земле, избегало встречи с волчицей. Слух о ее набегах разнесся далеко за пределы Бэюн-Куту, и с тех пор ни одна стая не смела перейти границу этой чудесной страны.

Никто не знал, сколько ей лет, откуда она пришла и как долго будет властвовать в Бэюн-Куту.

Волчица пришла в Бэюн-Куту давно, в голодную зиму. Тогда этой страной владела многочисленная стая рыжих волков, очень сильных и смелых. Волчица решила отобрать у них богатую зверем страну, завладеть ею, но сил для борьбы у нее не было. Тут-то ей помогла хитрость. Волчица поселилась по соседству, объединилась с чужими стаями и совместными частыми набегами изматывала силы рыжих, ловила их в одиночку, пока не обескровила врагов. Так она завладела этой страной, но чужим стаям, помогавшим ей захватить Бэюн-Куту, не разрешила перейти границу.

Тогда в поединке с вожаком рыжих волков она и потеряла глаз. С тех пор волчица считала Бэюн-Куту своим владением. Она установила границы и заставила всех своих врагов уважать их. Границы были обозначены приметными деревьями, выступами скал, пнями, валежником, камнями. Вход в страну с того времени навсегда был закрыт чужим стаям. Тот, кто проникал сюда, живым не возвращался.

В основе жизни и борьбы Одноглазой лежали незыблемые правила, проверенные всей многотрудной волчьей породой. На человеческом языке эти правила можно выразить приблизительно так:

Не ходи по ветру, сдохнешь с голоду.

Доверяй больше нюху, уши и глаза могут подвести.

Берегись незнакомого запаха.

Помни, враг съедобен!

Только дурак уступает добычу.

С голодом борись терпением.

Будь беспощаден ко всему бегущему от тебя.

И вот очередная охота. Надо накормить прожорливое семейство. Водяная крыса только раздразнила волчат.

Но сегодня Одноглазую постигла неудача. Вконец измотав свои силы, волчица ни с чем возвращалась к норам.

Ночь покидала сосновый бор. За синеющими горами наливалась заря. Усталая луна бочком прильнула к горизонту. Одноглазая шла нехотя, знала, без добычи ее злобно встретят у нор. Она перешла ручей далеко ниже поляны, где отдыхали олени, и уже хотела скрыться в бору, как вдруг резко пахнуло добычей. Она замерла, и острые когти сильных лап вонзились во влажную почву. Еще секунда — и Одноглазая, взглянув с досадой на рассвет, бросилась вверх по пади.

Ее прыжки, несмотря на стремительность, были бесшумны. Словно тень, скользила она по чаще, перепрыгивала через валежник, пни. Временами останавливалась, нюхала воздух и, подняв торчмя уши, прислушивалась к предутренней тишине.

Вот и поляна. Волчица замерла в последнем прыжке, напружинив ноги, готовые вмиг бросить гибкое туловище вперед, следом за добычей. Но тишина не выдавала звуков, будто никого и не было на поляне. Одноглазая, вытянув шею, выглянула из-за пня. Место оказалось неудобным для нападения, мешал ерник. Тогда она, пятясь задом, отступила метров на десять и, приподнявшись, осторожно выглянула. Отдыхающих оленей не было видно, но она верила своему чутью и хорошо знала, что оно ее никогда не обманывало.

Прильнув к застывшей земле, волчица поползла напрямик к колоде и выглянула. Вот тогда и хрустнула веточка под тяжелыми лапами. Но этот звук бесследно замер в тишине.

В пяти метрах от колоды, стоя, дремала уставшая мать. А где же остальные? И волчица положила передние лапы на колоду, приподнялась. Совсем близко в траве спали телята. Теперь надо было торопиться: редел мрак ночи. Надо было одним прыжком накрыть жертву. Она знала, как это сделать. Сгорбив до предела костлявую спину и пропустив далеко вперед задние ноги, волчица взметнулась вверх!

Отчаянный крик разорвал лесную тишину и пугающим эхом расползся по бору. Мать в испуге бросилась к кустам, но вдруг остановилась. На траве, под хищником, барахтался задавленный теленок. Одно мгновение — и кроткой, пугливой матерью овладел гнев. В больших добрых оленьих глазах вспыхнул злой зеленоватый огонек. Несколько прыжков — и олениха ударом передней ноги отбросила к колоде Одноглазую.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы из кустов не послышался тревожный крик второго теленка.

— Бек-бек, — тревожно прокричала мать, подбегая к малышу, и олени, перескочив ручей, исчезли в бору. На перевале они остановились, и мать долго кричала, долго звала оставшегося на поляне теленка.

А волчица расправлялась с добычей. Разорвав брюшину и запустив глубоко внутрь свою морду, она сожрала печенку, сердце, вылакала кровь и принялась за тушу.

Через полчаса на примятой траве лежали остатки молодого телка. Только теперь Одноглазая заметила, что поднялось солнце, уже исчез утренний туман и свистели птицы. Волчица стала кататься по влажной траве: нужно было смыть с шерсти кровь, иначе запах свежей добычи далеко потянется по следу, а по нему рысь, соболь, колонок легко могут найти остатки и не замедлят растащить все.

— Кар-кар… кар-кар… — послышался крик ворона, а затем и шум крыльев.

Ночуя далеко, на краю соснового бора, ворон слышал на рассвете крик молодого оленя и сразу догадался, что произошло на поляне. Он решил, что нужно торопиться, и полетел на крик.

Скоро ворон появился над падью. Усевшись на вершине старой сосны, он стал осматривать поляну. С высоты ему хорошо были видны и поляна, и край ерника, и даже примятая трава с красными пятнами на ней.

Это был старый ворон. Он лучше других знал страну Бэюн-Куту. Знал, сколько в ней зверей, птиц, в каких местах они кормятся, куда ходят на водопой, где прячут потомство, кто с кем враждует. Волки считали его своим. Ни одно событие в этой стране не обходилось без его участия. Жители соснового бора старались не попадаться старому ворону на глаза. Крик его был всегда вестником несчастья.

На примятой траве лежали куски мяса.

— Дзинь-рру-рр… — вырвалось у ворона от радости.

Он хотел было спуститься, ведь скоро сбежится хищная мелочь, но увидел возле колоды волчицу.

Морда у нее подобрела, глаз от сытости стал маленьким, бока раздулись.

— Ка-ар… ка-ар… — прохрипел ворон, глядя на Одноглазую.

Они хорошо знали друг друга. Старый ворон не раз помогал волчице находить добычу.

Увидев ворона, волчица засуетилась. Жадность не позволяла ей делиться с ним добычей, да и за что, ведь телка нашла она сама, без его помощи! Однако старый ворон не медлил: легкий взмах крыльев — и он уже сидел на мясе, отрывая клювом куски мякоти. Одноглазая прыжком угнала птицу от добычи. Она схватила зубами остатки телка и, пятясь, волоком потащила в кусты. Ворону это не понравилось. Хотя он и не обладал волчьей силой, но умел мстить. Этого не учла волчица. Ворон считал себя хозяином дневных остатков от волчьих трапез и не собирался их уступать Одноглазой.

Он снова взлетел на вершину старой сосны.

— Крра… крра… крра… — бросил ворон по лесу призывный клич.

Сейчас же из бора донеслись ответные крики. Со всех сторон стало слетаться воронье племя. Птицы бесцеремонно садились возле колоды, хватали кишки, кости, силились отнять тушу. Более сильные налетали даже на волчицу, пытаясь ударить ее клювом. Одноглазая стала через силу глотать остатки. Но где же ей съесть всего теленка!

Утро широким разливом обогрело тайгу. В брызгах студеного ключа купались лучи яркого солнца. Свежий ласкающий ветерок пробегал по лесному простору. Медленно, тяжело шла волчица к норе. Теперь можно было и не торопиться…

А на краю соснового бора у нор злобились голодные волчата. Беспокоился и старый волк: уже поднялось солнце, а матери все нет. Щенята, чего доброго, разбредутся по тайге, наследят, и все узнают, где волки прячут свое потомство. Тогда жди гостей: рысь или росомаху, от них трудно уберечь малышей.

Но вот послышался знакомый шорох — из леса появилась волчица. Щенки замерли, не смея пошевелиться. Мать окинула строгим взглядом поляну, покосилась на волка, на застывших в нетерпеливом ожидании щенят. Наконец она закрыла глаз, что означало: «Подойдите ко мне». Волчата этого и ждали. Они быстро подбежали к ней, обнюхали шерсть, морду, уши. Запах оленя уже был им знаком. И Одноглазая накормила щенят.

Волк встал, осторожно обошел Одноглазую сзади и подобрал маленький кусочек, что лежал поодаль от кучи.

Одноглазая, в мгновение ока, подмяв под себя волка, сдавила ему горло.

К дерущимся подскочил Меченый.

Он понимал, что нужно быть беспощадным к слабому. В этот момент для него неважно было, кто кого душит: главное быть всегда на стороне сильного. Меченый, стервенея, стал подбираться к горлу волка. В такие моменты родства между дерущимися не существует.

Волк задыхался, хватал открытой пастью воздух, глаза от страшной боли выкатились из орбит, но он не просил пощады, это бесполезно. Только приглушенный хрип вылетал из сдавленного горла.

Каким терпением нужно обладать волку, чтобы оставаться живым волком!

Но вот Одноглазая разжала челюсти и приказала Меченому отступить. Волк встал, стряхнул с шерсти прилипший мусор и еще долго стоял, покорно опустив голову. Затем, хромая на все четыре ноги, отошел в сторону и стал зализывать раны.

III

…Давно прошла пора любовных песен. В сухом пахучем воздухе нет-нет да и проплывет паутина, вестница приближающейся осени…

Сохатые покидали болота, уходили в боры на грибы. Олени неохотно спускались с гольцов к нижним альпийским лужайкам. Медведи жирели, набивая желудки ягодами да корешками сладких растений. На птичьих пролетных дорогах стояли дозором пернатые хищники.

Обитатели Бэюн-Куту были заняты воспитанием потомства. Они понимали, жить — значит уметь добывать пищу, нападать, прятаться, защищаться. В борьбе за существование нет места ротозеям. Ошибись, прозевай, не успей увернуться, и — конец.

Чтобы сохранить потомство, нужно приспособить его к окружающей обстановке. Поэтому одни прививали своим детям страх и подозрительность, другие — смелость и жестокость, но все строго в пределах врожденных инстинктов, передаваемых из поколения в поколение.

Когда щенята повзрослели, мать стала приучать их разбираться в следах, распознавать запахи и выслеживать добычу. Теперь отец утрами приносил к норам живую ондатру, барсучонка, а то и маленького лиса. Мать позволяла волчатам обнюхивать, немного потрепать добычу, затем уносила ее куда-нибудь в бор, делая по пути сложные петли и прячась в чаще. Через некоторое время щенки бросались разыскивать мать. Это им удавалось с первого урока, благодаря врожденной способности. И тогда они расправлялись с жертвой! С раннего возраста запах крови и теплого мяса был для волчат превыше всего, за него можно было драться насмерть.

Позже Одноглазая стала отпускать на волю живую добычу, приносимую отцом, причем делала это на глазах у щенят и, испытывая их терпение, долго не позволяла им разыскивать обреченную жертву. Когда же, получив свободу, волчата бросались вдогонку, мать бежала следом, оценивала работу малышей.

Так, день за днем, все шире и шире, открывался перед молодыми хищниками таинственный мир волчьей жизни, в который они готовились вступить.

День угасал. Посвежело. Стихли звуки. Лишь изредка на макушках сосен перекликались пеночки да певчий дрозд в кустах заканчивал свою песню.

По краю бора, избегая просветов, неслышно скользили две волчьи тени: Одноглазая вела Меченого на первую охоту. Они торопились. Им нужно было до наступления полной темноты добраться до края своих владений, где, среди гор, пряталось большое озеро Амудиго — мать реки Великий Мугой… Там, на песчаных отмелях, ночуют утки.

Хищники перебрели последний ключ и, выскочив на вершину холма, задержались. Надо узнать, нет ли поблизости соперников, а то и свежей добычи. И Одноглазая, навострив уши, неслышно втягивала влажным носом воздух. Меченый стоял рядом. Его не узнать: подрос, вытянулся, черная полоса на спине разрослась до боков. В походке, во взгляде этого волчонка чувствовался будущий сильный и жестокий зверь.

Волки, убедившись, что их никто не заметил, спустились к подножию холма. В тени кустов они остановились. Впереди темным пятном виднелось озеро. Между лесом и водою лежал песчаный берег. Сонная волна, перебирая гальку, нарушала безмолвие ночи, да где-то позади ухала ночная сова.

От напряженного взгляда Одноглазой ничто не ускользало: качнется ли былинка под тяжестью росы, промелькнет ли вспугнутая птица, упадет ли звезда, все-все она видела и как-то по-своему оценивала. В это время работал и слух. Сколько звуков живет в ночной тишине! Тут и дыхание леса, и шорох букашек, листвы, и скрежет короеда, и чей-то скользящий полет в темноте. Все это она хорошо улавливает. Одни звуки вызывают в ней подозрение, другие бесследно пролетают мимо. Но больше всего она доверяет обонянию, оно не обманывает ее. Каким же нужно обладать прекрасным чутьем, чтобы в сотне самых разнообразных запахов, заполняющих окружающую среду, обнаружить нужный запах зверя или птицы! Ведь хвоя, кора, дупла, сгнившие деревья, папоротники, мышиные норы, смола, птичьи гнезда, помет, множество цветов, свежие и старые следы зверей, остатки недоеденной пищи, отмершие и еще не убранные «санитарами» букашки — все-все, из чего сложен мир Бэюн-Куту, ночью так же пахнет, как и днем.

Волчица через минуту ясно представляла, что делалось поблизости, кто ходил днем по песчаному берегу, кто спал в чаще, кто поблизости кормился.

— Шит… шит… — чуть слышно донеслось с озера. Но никого не было видно.

Волки прижались к земле и стали ждать. Принято считать, что ночные хищники хорошо видят в темноте, но это не совсем верно. Свет им нужен, но, может быть, в меньшей мере, нежели жителям дня. Вот почему, как ни присматривалась Одноглазая, она не могла понять, кто это там в темноте колышет воду.

Вдруг словно поредела темнота. Вдоль берега проплыли, слегка волнуя поверхность, серые тени, и тотчас же ветерок набросил пахучий запах гусей. Меченый еще сильнее прижался к холодной земле. Чуткое ухо молодого зверя уловило, как птицы, обогнув косу, вышли на песок, стряхнули с себя влагу, потоптались и стали устраиваться на ночлег.

Дождавшись, когда на косе все стихло, волчица слегка приподнялась на передних ногах, медленно поползла по песчаному берегу к добыче и Меченому приказала не торопиться. Подкрадывались оба бесшумно, густая шерсть на лапах и на боках глушила шорох.

От звезд немного посветлело.

У куста хищники задержались. Гуси мирно спали на краю косы на таком расстоянии от куста, что по тревоге могли спастись в воде. Подкрасться ближе к ним нельзя: только высунься, как сейчас же заметит сторож, ишь как он высоко держит голову! Волчица осмотрела край косы, заливчик за ней и, оставив Меченого под кустом, поползла обратно к лесу.

Меченый настороженно прислушивался к еле уловимому шороху. Это мать обходила большим полукругом гусей, чтобы появиться с противоположной стороны, за заливчиком. Волчонок с нетерпением ждал условного сигнала, и тогда… Но он и сам не знал, что же будет тогда?

— А-у-у-у… — вдруг расползся по пустынному берегу сдержанный волчий вой.

С воды, шумно хлопая крыльями, поднялся табун уток. По-над берегом пугливо пролетела стайка куличков-перевозчиков.

— Го-го-го-го… — разом заговорили проснувшиеся гуси. Подняв высоко головы, они всматривались в противоположный берег. Вожак подал знак подойти поближе к воде. Но никто не подумал оглянуться.

Вдруг что-то огромное свалилось на птиц. Взметнулся табун. Гусиный крик, хлопанье крыльев и всплеск воды смешались с хрустом костей. Гуси бросились в заливчик и скоро исчезли в темноте. Но одного между ними не оказалось.

На краю песчаной косы ликовал Меченый. Необыкновенно вкусной показалась ему первая добыча. Вернувшись, волчица съела остатки: гусиную голову, лапки да крылышки.

Случайный ветерок пригнал к берегу ленивую волну, разнес по песчаной косе пух и перо. Волки покатались на месте пира, выражая этим полное удовлетворение.

Пока не взошла луна, волчица решила обежать владения, чтобы оставить на них свой запах — новое грозное предупреждение соседям — не подходить к Бэюн-Куту.

Немногие животные так привязываются к местности, как волки, и так усиленно оберегают свои владения. Только длительная голодовка или появление поблизости другой, более сильной, стаи может заставить их покинуть обжитое место.

Граница владений Одноглазой шла от озера Амудиго вниз по течению Великого Мугоя, захватывала с севера высоченные Дырындинские гольцы, затем по вершинам Коларского хребта сворачивала на юг и подходила к озеру с противоположной стороны. Весь Бэюн-Куту, со старинным сосновым бором, с марями, ключами, перелесками и с многочисленными обитателями, принадлежал волчице. Это была поистине богатая страна. Ею могли владеть только достойные вожаки.

Одноглазая строго следила за границами, ведь только отступись, не напомни о себе, сразу насядут чужаки. Но годы делали свое дело: она стала уставать, притупилось зрение, не стало прежней легкости в ногах, и Одноглазая как-то по-своему печалилась, что до сих пор не родила достойного вожака. И вот появился Меченый.

Одноглазая торопится привить ему навыки настоящего волка, радуется его силе.

Теперь она хотела показать ему границы Бэюн-Куту. Кто знает, может быть, совсем скоро ей придется уступить место Меченому.

Волки торопились. Не много оставалось ночи, а путь далекий. Они выскочили на вершину холма. Позади в глубокой впадине лежало озеро Амудиго. На его песчаных отмелях теперь тревожно спали табуны гусей, уток, куликов. А впереди темень соснового бора, за которым маячил Коларский хребет, — все это нужно было обежать до рассвета.

За короткое время волки обежали много и оставили позади Великий Мугой. В приметных местах Одноглазая тщательно обнюхивала пни, валежник, кусты, а Меченый делал на них заметки, и они бежали дальше. Они уже приближались к повороту на запад, как вдруг волчица остановилась. Запах свежего следа взбесил ее. Кто здесь наследил? Он даже оставил свои заметки на колоде, — какая дерзость! Одноглазая, посмотрев строго в глаза Меченого, вытянула хвост, что означало — иди за мной и не отставай.

Быстро мчались они по следу незваного гостя. В гневе была забыта осторожность, в прыжках не замечали, как хлестали ветки по бокам, как взлетали из-под ног вспугнутые рябчики. Вдруг впереди треск. Кто-то пугливо шарахнулся в сторону и стал удирать. Волки бросились наперерез. Враг заметался на поляне. Теперь ему не уйти, не спастись от расправы!

Три серых зверя, сомкнувшись, покатились по влажной траве.

В короткой схватке замелькали разъяренные пасти, полетели. клочья шерсти, послышался приглушенный хрип. И тотчас же над поляной появился филин. Одноглазая вдруг отскочила и подала знак Меченому отойти. Тот продолжал работать клыками, запускал глубоко под кожу противника острые когти и чуть слышно стонал, давясь от злобы. Но вот он случайно поймал на себе угрожающий взгляд матери и нехотя отступил.

Чужой волк с трудом поднялся на ноги. Это был молодой зверь — переярок, рослый и сильный. Он откинул голову в сторону Меченого, их взгляды встретились да так и замерли, пронизывая друг друга ненавистью. О, если бы не Одноглазая, он расправился бы с этим щенком, показал бы ему, как нужно сжимать челюстями горло. К. нему подошла волчица и показала зубы, что означало — немедленно убирайся или будешь растерзан. У того вдруг взъерошилась шерсть на худой спине, а хвост глубоко запал между задними ногами. Но во взгляде, которым пришлый волк смерил Одноглазую, не было страха. Можно было подумать, что они хорошо знали друг друга. Медленно, сохраняя независимость, переярок ушел с поляны и скрылся под сводом ольховой чащи.

На границе, у старой полусгнившей колоды, он полежал на мягком мху, зализал широкую рану на правом боку, затем ушел к себе, за Великий Мугой.

Кто он? Почему пощадила его Одноглазая? Не было случая, чтобы такой гость ушел из Бэюн-Куту живым.

Но на этот раз границу перешел свой, старший ее сын, белогрудый волк. Перешел преждевременно, еще рано собираться стае, об этом он должен был знать, вот и получил добрую встряску, теперь запомнит надолго.

А время уже приближалось к полуночи. Вот-вот появится луна. Одноглазая вспомнила про волчат, что остались у нор, и решила заняться охотой. Но куда идти, где будет удача? Скорее всего, ротозея можно поймать на поляне, у той многоярусной елки.

Туда они и направились с Меченым.

IV

Миновав широкий лог и нижнюю гряду скал, волки появились на опушке леса. А кругом тихо-тихо, как в осеннюю ночь после первого снегопада. Неужели никто не вышел встречать луну? И Одноглазая, вытянув вперед морду, долго прислушивалась…

Вдруг справа донеслось чуть слышное «пи-пи-пи…»

Кто это там неразборчиво кричит и почему? Волку надо все знать. Если это предсмертный писк пойманной кем-то жертвы, то нужно торопиться, отобрать добычу. Если же это случайный звук разыгравшихся зверьков, то необходима осторожность. Жители бора страшно напуганы последними событиями: хищники стали живьем таскать у них малышей. Взрослые почти не покидали детей и вели себя очень скрытно. К тому же и малыши подросли, кое-чему научились. Нужна дьявольская осторожность, чтобы подобраться к ним, а тем более поймать.

Волчица стояла неподвижно. Она даже не повернула голову в сторону звука, будто боялась, как бы не скрипнула ее старая шея. Рядом с ней замер и Меченый.

Легкий ветерок набросил с поляны желанный запах. Зайчата. И как много этого запаха скопилось возле елки! У Меченого даже потекла слюна. Он смахнул ее длинным языком и, приподнявшись на передних ногах, посмотрел вперед. Под елкой чуть заметно колыхалась трава и доносился дразнящий шелест. Волчонок, мучимый нетерпением, прикоснулся носом к влажной шубе матери, как бы спрашивая: что будем делать? Та строго посмотрела ему в глаза, затем, отвернувшись, вытянула морду в сторону шороха — это означало: иди скрадывай сам.

Во взгляде волчицы Меченый угадал еще один наказ: добыча должна быть поймана живьем…

Молодой хищник медленно скользил в тени деревьев, избегая попадать в яркие полосы лунного света, все чаще задерживаясь и прислушиваясь. Теперь он полз на запах, вытянув вперед свой нос. Раздутые ноздри торопливо глотали воздух, сердце стучало сильно-сильно, и по телу, от влажного носа до кончика хвоста, пробегала дрожь. Все в нем было напряжено до предела.

Нужно было торопиться, уже застучали дятлы, вот-вот зайчата покинут поляну.

Луна поднималась выше и выше. Все на поляне было мирно, хорошо и не вызывало у зайчат тревоги. Вот один самый бойкий из зайчат сбил с ног другого, перепрыгнул через третьего и пустился наутек. Но вдруг над ним всплыло что-то лохматое, страшное и придавило к земле. Жалобный крик пойманного зайца расползся по округе и разбудил жителей бора. Где-то близко заухал от досады филин. В испуге прокричали на опушке куропатки.

Остальных зайцев словно ветром сдуло с поляны.

Под лапами Меченого билась живая добыча. С каким наслаждением он проглотил бы ее целиком, вместе с шубой, лапками, косточками, да не посмел… Волчонок не забыл наказа матери: поймать добычу живьем. И он осторожно прижимал лапами жертву к земле. Подошла мать. Она внимательно обнюхала добычу и медленно выгнула спину, выражая одобрение.

Теперь надо было донести зайца живым до нор, чтобы позабавить волчат охотой…

У последнего ложка волчица остановилась. Долго прислушивалась, всматривалась в синеву тающих сумерек. По ветру летели на кормежку кедровки. У горизонта сдержанно постукивал гром. День обещал быть холодным.

— А-у-у-у… — коротко пропела Одноглазая, приподнимая морду и прислушиваясь.

Разнесся волчий вой пугающим звуком по всему бору. Всполошились звери. Поднялся на задние ноги медведь, отдыхающий на поляне за ключом, и долго нюхал воздух, морща нос, — волчий запах никто не любит.

— Ау-уу… — послышался ответный вой, сдержанный, робкий, означавший, что у нор все спокойно, можно идти.

Волчата выскочили на край поляны, замерли в ожидании. Еще несколько минут — и шорох оповестил жителей нор о возвращении охотников. Заметив что-то в зубах Меченого, волчата бросились к нему, но тот, не выпуская добычи, угрожающе сморщил нос. Все хорошо знали, что это значило. С ним лучше не связываться! Кому охота ходить с разодранным боком или пораненной ногой?

Щенки замерли в нетерпеливом ожидании команды. Мать строго предупредила волчат не трогать зайчонка зубами. Меченому же она запретила участвовать в потехе. Тот, повинуясь, оставил зайца и отошел в сторону.

Косого тотчас же подхватили волчата, и пошла забава. Они подбрасывали его, валяли по земле, заставляли бегать, гонялись за ним. Когда же он окончательно выбился из сил и уже не мог изображать живую добычу, Одноглазая приказала всем отойти, сделать передышку.

Но что это за странный звук долетел из леса? Первым вскочил Меченый. Поднялась волчица. Встревожились и остальные. Из-под укрытия вышел и старый волк, вернувшийся тайком с неудачной охоты.

— Урру-хо-хо-хо-о… — повторилось ближе.

Вдруг совсем рядом затрещали кусты, и под чьими-то лапами стал ломаться валежник. Все это привело щенят в ужас. Тут уж было не до зайца.

Тот встрепенулся, и измятая шубка быстро замелькала по просветам.

Внезапно кто-то черный, огромный высунулся из леса, остановился и, осмотрев поляну, покачивающейся походкой зашагал к норам.

— Урру-у-ой-ой-урру… — ворчал он весело и беззаботно, но вдруг остановился, сморщил нос. — Фырт-фырт!.. Ух-ух…

Это был медведь Бургу — большой шутник. Вот уж кому вольготно жилось в бору! Он мог сердиться, мог петь песни, кому какое дело! В стране Бэюн-Куту он самый страшный. При его появлении все бежало, пряталось, трепетало. Его даже волки не трогали, не то чтобы боялись, а просто не связывались.

Жил Бургу все лето на гольце, там прохладнее и меньше гнуса. Но раз в неделю спускался в бор, на одну из полян, чтобы полакомиться необыкновенными корешками, только ему одному известными, от которых он пьянел.

В нем исчезала злоба, он становился добродушным, как старый лось. И вот, возвращаясь к себе на голец, Бургу сбился с тропы и случайно попал на волчью поляну.

У медведя с Одноглазой были старые счеты. Однажды он отобрал у волчицы зарезанного ею сохатенка.

Волки боялись высунуть нос. А медведь буянил, свирепел, нагребал в нору земли и, наконец, заткнул ее дубинкой. В этот момент позади Бургу появился Меченый. Все в нем клокотало от гнева. Два-три прыжка — и этот не в меру отчаянный щенок был возле врага. Его острые зубы впились в заднюю лапу медведя. Тот взревел, хотел повернуться, но спьяна пошатнулся и, не удержавшись, свалился на землю. На помощь Меченому выскочили Одноглазая с волком. Да и щенки, решив, что попалась добыча, бросились делить ее — тут уж не до страха!

Подвели Бургу корешки, потерял он ловкость, хотел вскочить, но в ногах не стало силы. Сомкнулись над ним серым рыжим войлоком волки, полетели клочья шерсти, брызнула на землю теплая медвежья кровь. Еще минута — и из Бургу вылетел хмель. Как стая вспугнутых коршуном птиц, рассыпались волки.

Бургу бросился к Одноглазой, но где ему теперь поймать ее! Ноги в страшных ранах, распорот бок, шея разорвана, — волки умеют работать зубами, они не кусают, а рвут.

Постоял медведь, поразмыслил, что к чему, страшно вдруг стало ему возле нор, и потянул он свой кровавый след за голец.

V

С вершины заснеженных гор в долины Бэюн-Куту спускалась зима.

Для хищников наступила тяжелая пора. Теперь семейство Одноглазой редко возвращалось к норам с ночных набегов. Чтобы добыть пищу, волкам приходилось обшаривать огромные пространства Бэюн-Куту и вести бродячий образ жизни.

Одноглазая хорошо понимала, что сулят волкам заморозки и грядущие снегопады. С тревогой прислушивалась она к холодным ветрам, как бы силясь угадать, какую удачу принесет эта зима. Чтобы просуществовать волку до весны, мало иметь силу и выносливость и даже быть храбрым, нужно знать, как загонять сохатого, обескровить оленя, обмануть козла, а все это дается хищнику с годами. В первую зиму молодняк еще не обладает достаточным опытом, и вся тяжесть борьбы за существование ложится на старших.

Трудно волку зимой. Ведь в это время в тайге не найти доверчивых телят, беспечных птиц или глупых зайчат, все повзрослело, одни стали быстроногими, научились защищаться, другие надолго отлетели на юг. На пропитание волкам остались крупные звери, но в одиночку, даже самому сильному волку, никого из них не взять. Теперь только сообща, усилиями большой стаи, и можно волку добыть кусок мяса.

Одноглазая втайне надеялась на Меченого, но побаивалась, что этот, не по возрасту дерзкий и властный волчонок, чего доброго, захватит власть слишком рано. Тогда жди беды. У него еще нет нужного опыта, размечет выводок в бесстрашных набегах, придут чужие стаи, и некому будет отстаивать принадлежащую белогрудым волкам страну Бэюн-Куту.

Одноглазая решила пораньше собрать возле себя детей двух старших поколений. Так надежнее. Они уже настоящие охотники, с ними легче прозимовать, а главное не так вольно будет Меченому.

Одноглазая пробиралась по чаще, оставив в конце приметного лога свою стаю. Волчица не собиралась разыскивать свое потомство по соседним владениям. Она знала, что ее потомки давно бродят близ Бэюн-Куту и без разрешения не смеют переступить границу родной страны, откуда они были изгнаны ранней весной. Одноглазой нужно только подать знак, и все они сами разыщут ее. У каждого поворота границы она задерживалась, обнюхивала пни, разбиралась в свежих росписях и узнавала, что делалось за пределами ее страны. Затем она оставила свои особые отметки, понятные только белогрудым волкам, говорящие, что вход в Бэюн-Куту открыт.

Ничто не ускользало от ее пристального взгляда. Волчица узнала, что границу перешло семейство лосей, росомахи, что козы уже табунятся и скоро покинут Бэюн-Куту, уйдут на юг, где мелкие снега. Надо быстрее показать волчатам, как ловить этих быстроногих животных.

Узнала она и другое: к границе подходили чужие волчьи стаи, с явным намерением завладеть богатой страною Бэюн-Куту. Их надо проучить!

Она чуяла, что годы убавили силы, утратилась ловкость, ослабла мертвая хватка, и обо всем этом пронюхали враги. Вот и топчутся они у границы, ждут случая свести с Одноглазой старые счеты. Задерживаясь на возвышенностях, волчица подолгу всматривалась в ночной сумрак, прикрывавший соседнюю страну.

На рассвете Одноглазая замкнула круг и вернулась к своим. Следом за нею в стаю пришли два прибылых самца.

Одноглазая встретила их равнодушно. Чего доброго, подумают, что в них нуждаются! Но для волчат появление незнакомцев оказалось неожиданностью. Все они вмиг скучились возле самцов, стали обнюхивать, надо же было узнать, откуда они пришли и зачем, почему у них тоже белая манишка на груди, заглядывали волкам в глаза, угадывая силу и определяя, какое место те займут в стае.

Позже всех нехотя поднялся Меченый. В его позе уже сквозила гордость вожака. Независимым взглядом осмотрел он незнакомцев, зевнул, широко распахнув пасть, и как бы нарочито показал острые клыки. Затем стал потягиваться, выгибая упругий хребет, поочередно расставляя сильные задние ноги. Переярки переглянулись, не понимая, откуда он взялся. Подошли ближе, хотели обнюхать его, но Меченый вдруг ощетинился, начал когтями чертить по мерзлой земле глубокие борозды. Уж этого никто не ожидал! Такие росчерки мог делать только вожак стаи.

Волки замерли в ожидании.

Рассвирепевшая Одноглазая вцепилась в загривок Меченого, она хотела бросить его, как щенка, на землю, но не тут-то было! Меченый продолжал стоять, широко расставив пружинистые ноги. Он даже не огрызнулся и не попросил пощады. Казалось, ни один волосок на нем не пошевелился, будто весь он вылит из металла. Никогда еще молодой хищник не выглядел таким могучим и таким властным, как в эти минуты первой ссоры с матерью. И все же какая-то внутренняя сила ломала натуру Меченого. В нем еще было живо что-то щенячье. Для него мать еще была необходимой наставницей, проводницей в ту жизнь, куда он спешил войти. Это и заставило молодого волка подойти к Одноглазой и покорно лизнуть ей лапу.

Над бором в вышине копились тучи. Ожидался первый снегопад.

Одноглазая решила увести стаю от этого ложка и как можно дальше. Ничто не должно напоминать стае о случае с Меченым, о ее старости.

К полдню волки стояли около озера Амудиго. Там надо было переждать, пока не подойдут другие, оставшиеся в живых, из прежних выводков.

Когда возле Одноглазой собрались все волки, осталось установить порядок. Ни в одном зверином табуне, даже у животных, ведущих стадный образ жизни, нет такого строгого разграничения обязанностей, как в волчьей стае. Тут каждому — по его силе, по его ловкости. Больных, слабых — нет, они уничтожаются своими.

Только здоровые остаются для борьбы за существование.

Но зимою и этим сильным и хорошо приспособленным удачи даются с трудом.

Одноглазая умела наводить порядок. Каждому волку она определяла место в стае. Пронырливые должны были находить зверя, быстроногие — гнать зверя в нужном направлении, где его легче обессилить и взять. Более сильные — находить и на скаку брать мертвой хваткой бегущую жертву. На самых опытных ложилась более трудная и рискованная работа: валить добычу на землю.

Кончать с жертвой мог только вожак.

Ему одному принадлежало право первому хлебнуть горячей крови. С сегодняшней ночи стая начнет свои беспощадные набеги. Голод, неудачи, лютые морозы будут верными спутниками в ее борьбе за жизнь. Тут уж никто не промахнись, не оплошай и больше всего бойся своих. Родственные чувства у волка пробуждаются только при сытом желудке.

Прежде всего нужно устроить хороший пир по случаю начала зимней охоты. Пусть все посмотрят, на что еще способна Одноглазая. Удача непременно закрепит за ней былую славу и уймет врагов. Но куда повести стаю? В бору зимою ротозеев нет, а те, кто живет в нем и в это холодное время, держатся скрытно, стараются не оставлять следа на снегу, поэтому-то и нелегко их обнаружить.

С неба падали на остывшую землю невесомые пушинки снега. Порывы ветра подхватывали их и разносили далеко по лесному пространству.

Одноглазая поднялась на ноги, стряхнула с шерсти снег, долго всматривалась в помутневшие сумерки и, подав волкам знак — следовать за нею, покинула пригорок. В густой чаще скрылась серая воровская вязка.

Так начала Одноглазая свои набеги по Бэюн-Куту в холодную зиму.


Совсем иначе теперь в Бэюн-Куту! На земле не осталось ни рытвин, ни бугров, все сглажено снежной белизною. Мороз усмирил свирепый Мугой, и тот, словно стреноженный конь, притих в ледяных оковах. И с жителями тайги зима обошлась по-своему: одних загнала в глубокие норы, других распылила по щелям и дуплам, многих умертвила. Зима не терпит суеты, шума, и холодное безмолвие всегда царит в ее пределах.

На снегу уже показались синеющие тени долгого зимнего вечера. Но на хвойных завитушках высоких деревьев еще догорал закат, да одинокое облачко в небесной синеве пронизывали лучи уходящего солнца.

Вдруг короткий шорох пробежал по лесу — это белка уронила шишку с вершины сосны. Бойкий зверек без сожаления проводил ее глазами до земли, посмотрел на дотлевающий закат и забеспокоился: пора возвращаться в гайно, скоро сумрак разбудит хищников.

Белка, шурша коготками по стволу, спустилась к последнему сучку, насторожилась: что-то подозрительное почудилось ей. Ее крошечное сердечко забилось часто-часто. А тут, как на грех, стало темнеть, и она не заметила пары острых глаз, давно наблюдающих за нею с земли. Снег у основания сосны взвихрился, и вырвавшийся оттуда темно-бурый соболь прилип к стволу сосны.

Белка в мгновение ока была на вершине сосны. В глазах ее муть, в прыжках — растерянность. Но хищник не ловит белку, а гонит дальше. Белку охватывает дикий страх, второпях она прыгает на ветку соседнего дерева, срывается и падает в снег. А соболь уже там. Снова белка спешит на вершину сосны. В цепких лапках уже нет той ловкости, словно притупились коготки, не стал пружинить хвост. А соболь гонится, торопит, не дает передышки. Еще один неудачный прыжок, падение, писк — и она в зубах хищника.

Не часто так легко дается соболю добыча. Половину съел, половину оставил про запас. Соболь знал: голод ненадолго покинул его. Зимою черные дни, как тень, преследуют всякого. И хищник острым взглядом осмотрел местность. За колодой он увидел глубокую вмятину в снегу, чего лучше — спрятать в ней остатки вечерней трапезы. Но вдруг остановился, пораженный неожиданностью, даже выронил добычу. Понять не мог, откуда это набросило противным запахом? Он подполз к вмятине, обнюхал ее — медвежий след. Не слыхано было, чтобы зимою по Бэюн-Куту бродил косолапый…


…Тяжелой поступью медведь Бургу перешел ложок и прямехонько потянул на юг. Он нигде не задержался, не прилег, уходил все дальше и дальше, в глубь бора. Соболь бежал его следом.

В бору уже ночь, но зверек неплохо видел в темноте. Ему вспомнилось, что где-то недалеко впереди видел он осенью свежую берлогу, значит, к ней идет Бургу, и соболь пожалел, что раньше не догадался, столько времени потратил зря. Он хотел повернуть назад, к остаткам вечерней трапезы, как на него пахнул запах крови и свежего медвежьего мяса.

Соболь растерялся. Неужели Бургу погиб? Как могло такое случиться? Ведь сильнее его никого не было в бору. Соболь еще потянул носом — действительно пахло мясом. Зверек взобрался на пень и посмотрел вперед. Снег взбит и окровавлен. На дне глубокой ямы бесформенные куски медвежьего мяса.

Что это — на мясе бурая шерсть? Но Бургу всегда носил черную шубу. Соболь обнюхал куски мяса — нет, это не Бургу… Вот и чело берлоги. Зверек просунул в него морду и сразу отскочил — из берлоги несло слежавшейся подстилкой и душным медвежьим запахом. Значит, в ней лежал тот самый медведь, которого убил Бургу.

И соболь стал разбираться в следах…

…Бургу пришел к чужой берлоге прямехонько, видно, знал, где она. Берлога оказалась занятой. Он разворотил чело — входное отверстие, растревожил спящего медведя и долго выманивал его наружу. Когда тот вылез, между медведями произошла смертельная схватка. Все свидетели этого побоища считали, что Бургу решил захватить берлогу.

Но Бургу, покончив с противником, не воспользовался его теплым убежищем и ушел дальше по тайге в холод и снег.

Да… Не оправился медведь вовремя от волчьих укусов. Не просто оказалось залечить раны. Ему пришлось покинуть излюбленные места на горах и переселиться в тайгу. Там было меньше гнуса. Лечился испытанным средством — языком да слюной. Питался больше троелистом. В знойные дни медведь уходил к болотам и, чтобы заглушить боль, подолгу валялся в грязи. Раны от волчьих зубов плохо заживали. А время быстро бежало, бежало навстречу великому перелому.

Неладно получилось в тот год с Бургу. Все его собратья успели накопить жиру, одеться потеплее и вырыть берлогу. Да разве только медведи приготовились к Зиме? Даже невзрачный бурундук и тот натаскал себе в нору ягод, орехов, корешков, — хватит ему до весны. Или взять барсука, как он раздобрел — еле ходит. Но, пока все жители бора усиленно отъедались, запасались кормом, устраивали жилища, Бургу болел. Так и остался он в зиму ходить в полуоблезлой шубе. И хотя к этому времени раны залечил, но жиру для зимовки не накопил. А без жиру как зарываться на зиму в землю? Не вырыл берлогу, вот и шатается, как шальной, по бору. Непривычна ему белизна, холод, сам не знает, что с ним творится, а тут, как на грех, выпавший снег прикрыл ягодные поляны, стланик, где он собирал орехи, и теперь, ко всему прочему, он стал голодать. И вот вспомнилось ему, что еще осенью он видел на краю бора вырытую кем-то берлогу. По тому, как она была сделана, по ее размерам Бургу догадался, что зимовать в ней будет молодой медведь.

Вышел Бургу на бугорок, огляделся и потянул свой след прямехонько к берлоге, словно шнуром отбил. Ходить-то по тайге он умел.

Хозяин не захотел уступить свое теплое жилье. Кому охота зимовать под открытым небом? Но Бургу настоял на своем, вытащил медведя, а сил-то прежних нет у Бургу, не смог одним приемом покончить с ним, ну и пошла битва.

Затрещал лес, взвихрился под лапами снег, застонала от звериного рева тайга. Кто видел страшную схватку медведей, того уж ничем не удивишь. Сколько злобы, сколько свирепости живет в этом, с виду добродушном, звере. И какая страшная сила таится в его огромной пасти!

Как всякая борьба, так и эта должна была иметь конец. Бургу с большим трудом одолел хозяина берлоги, разорвал добычу на куски, наелся до отвала, но в берлогу не залег, словно понимая, что без накопленного жира ему в берлоге не прозимовать.

Гонит, гонит его какая-то неведомая сила дальше и дальше по тайге.

Вместе со снегопадом нагрянул мороз. Бургу тянул по тайге свой след сплошной глубокой бороздою. Ноги оказались короткими, не приспособленными к ходьбе по снегу. Шел он бесцельно, шел, потому что мороз не давал прилечь. Теперь все для него в родном бору было чужим, ведь о зиме медведь имел смутное представление. Он прилег на снег, и, как всегда после сытного ужина, его потянуло ко сну. Но вдруг кто-то большой ущипнул его за ухо, за нос. Медведь открыл глаза и удивился: поблизости никого не было. Он подобрал под себя босые лапы, свернулся в клубок, хотя раньше никогда так не спал, и уже начал дремать, как опять, но теперь кто-то прошелся по спине чем-то острым.

Бургу вскочил, и, как ни осматривался по сторонам, снова никого поблизости не оказалось. Тогда он решил уйти с этого беспокойного места.

В холодном бору все спало, и только одинокие шаги медведя по мягкому снегу нарушали покой зимней ночи да хозяйничал мороз. Ух, как он рассвирепел! Всех позагнал по своим местам и, конечно, не мог не заметить медведя, бесцельно шатающегося по пустому бору.

Пошел снег. Мокрая шерсть на звере начала леденеть, по телу побежали холодные мурашки, и пришло самое страшное — у Бургу начали мерзнуть лапы. У лисы, у зайца или росомахи на лапах между пальцев вырастает зимою длинная шерсть, она утепляет ступни, а у медведя ничего подобного нет, лапа снизу голая. Одно спасение — прилечь, подложить лапы под себя и согреть, но мороз пробирался под шерсть, — и медведь шел дальше сквозь ночь, все больше слабея.

И вот утро. Как только выкроились лохматые контуры сосен и в чаще поредел мрак, старый ворон покинул ночлег. Поднявшись высоко над бором, он увидел медвежий след.

— Карра… карра…

Теперь только догнать его, а там все пойдет как надо.

Наконец впереди на мари показалось темное пятно. Далеко еще не долетев до него, старый ворон узнал Бургу. Он стал кружиться над медведем, каркать. Тот злобно покосился на черную птицу и свернул с открытой мари в лес. А ворон помахал ему щербатыми крыльями, как бы обещая скоро вернуться, и улетел.

Теперь надо было торопиться разыскать Одноглазую.

Старый ворон облетел предгорье, побывал над озером — и все напрасно.

Он хорошо знал местность, а тем более Большой холм с единственной сосною, с которой он не раз выслеживал живую добычу для волчьей стаи. Скоро холм высунулся снежной шапкой из-за темных сосен. Ворон облетел его, осмотрел прилегающую к холму тайгу, спустился даже под кроны деревьев, но поблизости не оказалось ни единого живого существа.

Старый ворон вернулся к холму, уселся на вершине сосны. Ему все было видно на огромном пространстве, покрытом снежной белизной. И вдруг у подножия холма от чьего-то прикосновения вздрогнула сосенка. Кто это там так неосторожно ходит? Ворону все надо знать, и он, распластав по воздуху зубчатые крылья, спланировал туда.

— Карра-ка-ка!.. — закричал старый ворон, увидав затаившихся в снегу Одноглазую и Меченого. Волчица сморщила нос, показала черной птице зубы, дескать — молчи, иначе сорвешь охоту.

Ворон, оторвавшись от вершины, полетел осмотреть бор.

Он уже замыкал большой круг у холма, когда заметил табун коз. Животные пугливо выкатились на опушку леса, и все разом замерли, повернув настороженные головы. Кого они испугались? Ворон подлетел к ним. А козы, сорвавшись с места, уже неслись огромными прыжками по своему следу.

За ними, развернувшись полукругом, бежала волчья стая. Она намеренно направляла уставший табунчик к Большому холму, на засаду.

Слух Одноглазой уловил долгожданный шум снега под крошечными копытцами коз. Волчица, спружинив спину, пропустила далеко вперед задние ноги, так легче бросить тело вперед. Ее позу точно скопировал молодой хищник. Его большие глаза налились кровью, кончики ушей чуть-чуть дрожали. Он весь был поглощен приближающимся шорохом.

Табун бежал полным ходом на засаду. Быстро сокращалось расстояние. Козы уже достигли подножия холма, как вдруг перед ними, словно из-под земли, поднялся снежный столб пыли. Душераздирающий крик двух пойманных коз нарушил утреннюю дрему.

— Карра… карра… — прохрипел старый ворон.

Из-за леса показалось солнце. Оно осветило холодными лучами печальную картину: на снегу у холма волки доедали добычу. Но что для стаи в тринадцать волков две козы? Не так уж велика удача.

Вот тут-то, как нельзя кстати, и подвернулся старый ворон. Он повел Одноглазую, а за ней и всю стаю от Большого холма.

Волки торопились. Они знали, не на добрые дела вел старый ворон их стаю.

Волки бежали гуськом, отпечатывая на снегу всего лишь один, сильно примятый след. Давно остались позади и Большой холм, и приметные ключи, широкие пади.

Но вот волки наскочили на свежий след сокжоя. Одноглазая повернула к нему, думая, что именно к сокжою вел их старый ворон. Однако тот звал стаю дальше.

Бег затянулся. Уже и солнце поднялось высоко, дятлы, кедровки, поползни прекратили кормежку, даже чуточку потеплело, а старый ворон вел волков дальше. Они уже проголодались. Наконец ворон облетел кромкой бора кочковатую марь и вывел стаю на медвежий след.

Все оторопели.

— Крра-ка-ка… — радостно прокричала черная птица.

Первым пришел в себя Меченый. Не ожидая команды вожака, он понесся по следу Бургу, увлекая за собою стаю. В другое время Одноглазая жестоко расправилась бы с ним, но теперь вполне разделяла его желание скорее догнать Бургу.

Когда волки охвачены одним желанием — нет более дружной и грозной силы. Трудно даже представить, кто в тайге мог бы противостоять ей, кто бы мог выдержать бешеный натиск хорошо организованных белогрудых волков…

С какой стремительностью несся Меченый! Мелькал валежник, кусты, промоины, взлетали вспугнутые птицы, без оглядки бежали зайцы.

По силе запаха на следу волки догадывались, что Бургу уже близко, и это придавало им силы. Вот стая выкатилась на верх отрога и там на какое-то мгновение остановилась. Надо же было убедиться, что движущаяся впереди черная точка и есть медведь. Одноглазая, воспользовавшись остановкой, выскочила вперед и повела стаю уверенно, напрямик к Бургу.

А тот, ничего не подозревая, продолжал бесцельно брести по снегу. Его сковала невероятная усталость, плохонькая шуба не спасала от наседающего мороза, лапы закоченели. Бургу часто останавливался, чтобы как-то отогреть их, но щемящая, непривычная боль гнала дальше. Иногда он падал, и от досады из его горла вылетал рев, наводивший ужас на обитателей бора.

И вдруг до его слуха долетел неясный шум. Он оглянулся. Волки! Бургу еще не успел ничего сообразить, как Меченый уже наскочил на него. Подоспели остальные, и все вдруг сомкнулось в один пестрый клубок, взревело, покатилось по снегу.

— Карра-карра!.. — кричал обрадованный ворон, уже кружившийся над дерущимися.

Медведь вскочил и с безнадежностью обнаружил, что замерзшие лапы оказались неспособными защищать его, а когти, верно служившие ему до сих пор, совсем вышли из повиновения. Надежда только на челюсти. Бургу, распахнув свою страшную пасть, бросился в стаю. Снова свалка, рев, снежная пыль…

Прозевала, не успела увернуться одна волчица, поймал ее медведь и, конечно, прикончил бы сразу, ведь в нем еще таилась огромная сила, но подоспел Меченый. Отчаянным прыжком он бросился на Бургу, резанул его клыком по левому глазу, и тот разжал челюсти. Волчица корчилась на снегу. Медведь расклинил стаю, вырвался из круга, и его след заметался по бору пьяной бороздой.

Волки задержались. Медведь никуда не уйдет от своего следа, прежде нужно было покончить с раненой. Закон жесток: тот, кто не может продолжать борьбу, — не должен жить. И стая плотным кольцом окружила молодую волчицу. Ждали команду Одноглазой.

Но в кругу рядом с Шустрой (так мы назовем эту молодую волчицу), словно из-под земли, вырос Меченый. В его позе, в широко расставленных ногах, в сгорбленной спине и покрасневших глазах — решительность. Это было против волчьего закона.

Высунулся старый волк. И вся стая, как по команде, разом набросилась со всех сторон на Меченого. Полетели комки снега, послышался визг, лязганье зубов — волки умели драться. Давно они дожидались этого случая. А Меченый только отбивался и как будто накапливал силы. Вдруг хватил первого попавшегося, и у того как не бывало полбока. Затем хватил другого, третьего. Все в нем пришло в ярость, и стая вмиг разлетелась, как табун уток, настигнутый сапсаном. Только Одноглазая оставалась равнодушной к драке, на этот раз она не хотела ссориться с Меченым.

Он улегся рядом с Шустрой и ни единым движением не выдал боль, что вошла в его тело после схватки.

Небольшая передышка. Одноглазая подала знак подниматься, впереди еще большая работа. Все вскочили. Встал и Меченый. Только Шустрая продолжала лежать, с тревогой посматривая на волков. Еще минута, и стая неслась по следу медведя.

Меченый стоял в нерешительности, будто не зная, что делать: остаться возле Шустрой или уйти со всеми. Но как только стая скрылась за холмами, в нем вдруг пробудился волк, злой, мстительный, лишенный добрых чувств. Меченый огромными прыжками стал настигать стаю…

Бургу уходил густым бором, таща за собой кровавый след, часто останавливался и поворачивал лобастую голову, с тревогой прислушиваясь к шуму старых сосен. И уже не бежал, а еле плелся дальше. Силы окончательно покидали его, а холод не давал ни на минуту прилечь. Медведь оглянулся. В просвете бора появились черные точки и быстро стали нагонять его. И в этот момент надвигающейся смертельной опасности он бросился к сосне, но лапы замерзли, когти бездействовали. И все же, напрягая последние силы, он взобрался на первый сучок, всего на один свой рост от земли.

Стаю вел Меченый. Одноглазая бежала стороной, наблюдая за его работой. За свою долгую жизнь она не видела такого быстрого бега, такой ловкости, силы и решительности.

Меченый вовремя заметил взбирающегося на дерево Бургу. Волк, еще не добежав до сосны, сгорбился в беге и огромным прыжком бросился на медведя. Тот хотел было обнять передними лапами ствол, но когти не удержали его, и он, вместе с прилипшим грузом, свалился на землю. На помощь Меченому подскочила стая.

Протяжный рев оповестил жителей Бэюн-Куту о кончине Бургу.

За горы заходило солнце. Сумрак окутывал бор. Усиливался ветер. Волки, кончив пировать, отдыхали, зализывали подошвы лап, примятые в долгом беге. Между ними не было Меченого. Ночная совушка видела его за марью. Он возвращался к Шустрой, чтобы поделиться с нею добычей.

VI

Зима в тот год не была суровой, и стая Одноглазой удачно совершала свои набеги. Но подошел месяц больших снегопадов, многие районы Бэюн-Куту стали недоступными для волков. Волки голодали.

В недавней схватке с сохатым стая потеряла двух переярков и старика, но продолжала существовать и всюду сеяла смерть…

Уходила ночь. По лесу растекался шорох снегопада. Все затаилось, скованное беспредельной зимней белизною, падающей на землю с мутного неба.

На старой сосне неуловимо дрогнула веточка, и пестрый дятел, взлетев, поднял неистовый крик. Любопытная кукша бесшумно перемахнула поляну, хотела нырнуть под заснеженные ветви подозрительной сосны, как нечто страшное поразило и отбросило ее. Она круто повернула назад, чуть не разбилась о ствол, но, оправившись, быстро сообразила, что тут готовится какое-то хитрое дело и не следует далеко улетать.

Усевшись поудобнее на соседнем дереве, кукша стала заглядывать под навесы старой сосны. Она беспрерывно вертела чубатой головою, рассматривая то правым, то левым глазом серый ком, прилипший к толстой ветви старой сосны. Надо быть кукшей, чтобы с налету разгадать, кто это так ловко замаскировался.

Птица не сводила хищных глаз с серого кома. Она различала теперь в нем лобастую морду с острыми стоячими ушами, с длинными светло-серыми бакенбардами. Голова лежала на толстых лапах, прилипших когтистыми пальцами к развилке ветви.

Это старая рысь притаилась над звериной тропою. Ее чуточку сгорбленная спина покрыта слоем снега.

Притаясь под хвойными козырьками старой сосны, рысь, казалось, лениво дремала, сторожа пустой бор. В серо-зеленоватых глазах, выглядывающих из-за приоткрытых век, покой. Можно было подумать, что хищник отдыхает после удачной охоты. Однако толщина снежного слоя на спине рыси говорила о том, что рысь сидит тут давно.

Каким чудовищным терпением нужно обладать, чтобы за долгую ночь и день даже не пошевелиться!

На это способна только рысь.

Затуманенный снегопадом, бор стоял в безмолвии.

К полудню появились вестники изменения погоды, воздух стал звучнее, яснее улавливался шорох снегопада. И хотя небо по-прежнему оставалось хмурым и с туч все еще сыпалась на землю белизна, проголодавшиеся обитатели старого бора уже знали, что непогоде конец, и готовы были покинуть свои скрытые убежища в поисках корма. Неважно, что старинные тропы, соединяющие районы страны Бэюн-Куту, бесследно завалило снегом. Память поможет им разыскать основные проходы. Именно над таким проходом, соединяющим район озера Амудиго с гольцами, и поджидала старая рысь очередную жертву.

Ждала и кукша. Она знала, что вот-вот растает небесная муть, выглянет солнце и наполнится бор живыми звуками, побегут по снежной белизне следы зверей, защелкает белка, сбивая с веток пушистую кухту. Где же, как не возле этой опытной рыси, можно поживиться?! Только бы дождаться, не прозевать.

И вот небо посветлело. Распахнулась лесная ширь, и за волнистым контуром сосен взметнулся высоко Коларский хребет, весь в расщелинах, запорошенных снегом. Тучи отходили на запад. Какое-то время тишина еще владела бором, и его пробудившиеся обитатели только потягивались, расправляя онемевшие конечности после долгой лежки.

Где-то далеко-далеко стукнул дятел. Появился и исчез колонок. Но все это не тревожило рысь. Она по-прежнему лежала, вытянувшись на стволе, с полуоткрытыми глазами, будто ничего не замечая.

Вдруг на ее острых стоячих ушах вздрогнули пучки черных волос. Уши медленно вывернулись вправо и замерли, а морда продолжала сохранять спокойствие и глаза оставались по-прежнему полузакрытыми, как бы равнодушными ко всему окружающему. Насторожилась и кукша. Она взлетела на вершину сухостоя, стала оглядываться. Бор пустовал в снежной белизне. Косые лучи солнца рылись в свежих сугробах. Все пылало, искрилось, где-то в чаще за поляной посвистывал снегирь.

Что это там высунулось из-за толстой сосны и замерло рыжим пнем на сугробе? Будто коза… Так и есть, да еще и не одна, их, кажется, три. Они не торопясь подходят к поляне.

И только теперь у рыси скосились глаза. Но в позе прежнее спокойствие.

На поляне козы задержались. Это была одна семья: мать, взрослая дочь и козленок. Ловко разгребая снег крошечными копытцами, они кормились.

Козы пододвинулись на середину поляны и там решили отдохнуть. Уже день. К тому же лучшего места и не найти — поляна широкая, чистая, все вокруг видно далеко. Не так просто подкрасться к ним хищнику. Козы разгребли снег, содрали копытцами весь растительный покров и улеглись на черной земле. Хорошо им тут под теплыми лучами солнца, в сторожкой тишине леса. Но не долгим был их отдых…

Какой-то непонятный звук долетел до поляны. Козы вскочили, скучились и замерли. Из глубины бора уже яснее слышался скрип снега под тяжелыми копытами — значит, это не хищники. Но ради осторожности животные поскакали к краю поляны. Кто же нарушает так бесцеремонно тишину?!

О, да это олень! Дымчато-серый, с огромными рогами. Он высунулся из леса и стал кормиться на опушке, срезая острыми зубами молодые побеги берез. Козы еще долго стояли в настороженных позах, затем решили удалиться, близость посторонних всегда вызывала в них беспокойство. Вот тогда-то и направились они к старой сосне.

Кукша заерзала от нетерпения на сучке, не выдержала, крикнула. Табунчик задержался, но ненадолго.

Никто и не подумал взглянуть на снежный ком, нависший над проходом…

Для рыси в этот момент ничего не существовало, ничего она не видела, кроме приближающихся коз. Хищник чуточку приподнялся на передних лапах, и только теперь разломился на его спине слой снега. Козы в недоумении задержались, но было уже поздно.

Как молния, упала рысь на табунчик. Взревела от боли старая коза, бросилась назад вместе с впившимся в спину хищником. Но где же ей спастись! Рыси не впервой справляться с крупной добычей. Облапив жертву, поймав зубастой пастью загривок, она свалила своей тяжестью козу, и та уже больше не встала.

…Кукша дождалась, когда рысь закончит пир, и отвела свою душу на свежем козьем мясе. А рысь ушла в чащу и там притаилась в темном углу, под огромной выскорью. Она не торопясь слизала с груди и с лап прилипшую кровь, стала дремать. Ее лукавые глаза были почти закрыты, уши расслабли, нижняя челюсть слегка отвисла. Она тихо мурлыкала, наслаждаясь покоем и ленью.

А в бору снова тишина. Казалось, на том и закончились события скучного зимнего дня. Но это не так. Гибель козы породила другую трагедию, о которой долго не могли забыть жители Бэюн-Куту…

Крик козы испугал оленя. Он бросился наутек и бежал натужно, долго, не щадя сил.

Олень достиг предгорья и решил там отдохнуть и покормиться. Он и не подозревал, какая страшная опасность таилась совсем близко от него…

Невдалеке, на пригорке, грелась волчья стая.

Сторож караулил тишину бора. Он лежал на снегу, слегка сгорбив костлявую спину, и беспрерывно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону. Пролетит ли стайка птиц, ухнет ли, оседая, снег, или ветерок набросит подозрительный запах. Ничто не ускользало от его внимания. Остальные спали.

Меченый спал на сугробе, положив лобастую голову на вытянутые лапы.

Поодаль от него в полузабытьи дремала Одноглазая. Знала старая волчица, что с приходом весеннего тепла стая распадется, такой закон в этой стране. Молодежь покинет Бэюн-Куту и начнет самостоятельную жизнь, а ей придется вернуться к норам и к новому потомству.

У края пригорка лежал самый худой, забитый переярок. Малейший шорох настораживал его. Переярок уже не раз ловил на себе недобрый взгляд Меченого и понимал, что это значит.

Удача покинула стаю. Глубокий снег. Бор недоступен для набегов.

Но Одноглазая чуяла, что скоро потеплеет, что по ночам будет настывать снежная корка — наст, — и тогда стая непременно устроит богатый пир, и не один.

А покуда волки уже много дней не покидают пригорок. Голод озлобил их…

Солнце подобралось к полдню. Отогрелся лес, запахло хвоей, корой, старыми дуплами. Снег посинел, стал нагреваться, и поползли по нему неведомо откуда букашки, паучки, разбуженные вестниками большого перелома. Стайки чечеток, снегирей уже правили на север. Тайно, исподволь заводились новые порядки в лесу…

Чу, что это донеслось до пригорка? Волки вскочили, повернули морды на звук, замерли.

— Тщеп… тщеп… тщеп… — мерно неслось по лесу.

Это все тот же дымчато-серый олень двигался по бору, разгребая грудью размякший снег. Шел он торопясь, тяжело переставляя ноги, направляясь к крутякам. Волки бросились наперерез оленю.

Да не тут-то было! В размякшем снегу они тонули по самые уши. Так ни с чем и вернулись на пригорок. А олень не торопясь уходил дальше и скрылся в глубине бора.

Солнце продолжало пригревать. Над вершинами курчавых сосен, в синеющем небе вдруг появилось и растаяло облачко — это к ведру. Чище, звучнее становился воздух в лесу — тоже вестник ясной погоды. Но Одноглазая по каким-то другим приметам точно угадывала, что ночь будет звездная, что к утру непременно настынет наст, и тогда будет большой, последний пир, и старая волчица покинет стаю. Пора расходиться!

Одноглазая не ошиблась: солнце еще не село, еще продолжался день, а уже повеяло холодом. На снегу не осталось букашек, паучков, не стало капать с сосен, а те, кто, поверив теплу, покинули свои убежища, вынуждены были вернуться восвояси, чтобы не отморозить ножки. Только волки радовались похолоданию и проявляли заметное нетерпение.

Тайга встречала ночь настороженно. На темном небе высыпали звезды. Ни единого звука, все угомонилось, попряталось. Опять зима, опять крепко приморозило. Волки не покидали пригорок, терпеливо ждали, прислушивались к шороху настывающего снега.

Уже была полночь. Над темным бором звездное небо, покой. Одни совы шныряли, да изредка бубнил филин-пугач. Одноглазая поднялась с лежки, потянулась, выгибая костлявый хребет, и осторожно пошагала по насту, да вдруг провалилась. Пришлось вернуться на пригорок и еще ждать…

Только под утро сковало снег крепкой коркой. Словно ветер в чистом иоле, неслись волки дневным следом старого оленя. Впереди Меченый. Как легко несет он свое гибкое тело на сильных ногах, отмеряя расстояние огромными прыжками. Весь он был собран в своем желании, в своем неудержимом стремлении заглушить голод, и, казалось, не было предела его силе. Остальные еле поспевали за ним. Теперь все волки снова были дружны и бесстрашны.

Мелькали сосны, бугры, овраги. Сокращалось расстояние до цели. Но даже в этом бешеном беге волки не забывали про порядок: бежали гуськом, бесшумно, воровской вязкой.

На холме пахнуло свежей добычей. Впереди, во мгле бесцветного тумана, в заиндевевших соснах темнел обширный лог. Именно оттуда, из глубины его, ветерок и доносил желанный олений запах.

Одноглазая с беспокойством посмотрела на зарю. Дятел уже возвещал утро, надо торопиться, наст продержится четверть дня, а то и того меньше. Не так просто за это время загнать рогача.

Старая волчица бесшумно повела стаю в глубь леса. Хрустнул под волчьими лапами колкий наст. С криком взметнулась с «пола» перепуганная кедровка.

Вспугнутый олень убегал редколесьем. Бежал легко, уверенно. Вот он выкатился на верх пологой сопки, вдруг остановился весь на виду, настороженный, огромный. Тихо, медленно выползло из-за горизонта солнце. Потоки холодного света лились по бору, и в мутной дали четко выкроились силуэты горных вершин. Снег заголубел, еще чище, еще прозрачнее стал воздух.

Олень стоял вполуоборот к своему следу, охваченный тревогой. Как весь он напряжен в момент опасности! Глаза, уши, нос, казалось, — все до шерстинки, до дыхания было захвачено желанием разгадать, насколько опасен шорох, что спугнул его с кормежки? От него веяло бычиной силой, дикой вольностью. В широко расставленных ногах, в гордо откинутой голове, в раздутых ноздрях было что-то непримиримое.

Но вот опять шорох, теперь ближе, яснее. Олень весь повернулся к нему и потряс угрожающе рогами, еще не понимая, кто это бежит его следом. Набрось ветром запах хищников, и он был бы уже далеко. Но вот между сосен по снежной белизне замелькали серые тени. Рогач всполошился, он узнал волков. Скорей, скорей на гольцы!

Солнце поднималось все выше и выше. Заиндевевшие вершины сосен пылали ослепительным блеском. Отмяк, потеплел воздух. В птичьем гомоне, в шелесте крон, в дыхании всей природы чувствовался перелом. Не заглушить больше зиме ни пургой, ни ночными морозами крик желны, бормотанье косача, стук токующего дятла, подледный вздох ручья…

Рогач уходил тенистым бором на восток, к Мугою, там он рассчитывал найти помельче снег. У него еще был запас сил, и он надеялся на свои ноги, на легкий бег. К тому же олень не успел утром набить свой желудок кормом, и теперь ему легко было справляться с расстоянием. Однако солнце пригревало сильнее, слабел наст.

И вдруг под острыми копытами рогача он проломился, и олень всей своей огромной тушей завалился в сугроб. Небольшое усилие — и рогач снова наверху. Только теперь его прыжки сузились, утратилась в беге прежняя уверенность. Страх вселился в него. Оленя стали пугать колоды, кусты, пни. А следом все ближе подбирался зловещий волчий шорох.

Для стаи наступил решительный момент. Скоро наст совсем размякнет, не будет держать и волков.

Одноглазая подала знак к нападению.

Вперед вырвался Меченый. На бегу волк схватил пастью снег, пытаясь приглушить тяжелое дыхание. Глаза были красные, цепкие. Для него в этот момент существовало только желание — свалить жертву. Едва касаясь наста, он стал нагонять рогача.

Страх все больше овладевал оленем. Рогач стал чаще заваливаться в снег, резал ноги о твердую корку, напрасно бросался то в одну, то в другую сторону, всюду теперь его подкарауливал предательский наст. А до Мугоя было еще далеко, чувствовал он — не добраться. Справа, между сосен, мелькнула серая тень, быстро понеслась вперед — это Меченый перерезал ему путь. Рогач догадался, метнулся влево, но наскочил на Одноглазую и в нерешительности замер. Быстрым взглядом он окинул местность и вдруг понесся навстречу Меченому.

Два непримиримых врага сходились в быстром беге. Рогач, прокладывая себе путь тяжелыми прыжками, утопал в снегу, но ни на шаг не свернул с взятого направления.

Быстро надвигалась минута развязки. Меченый втянул в рот свисавший язык, напрягся, готовясь к прыжку. В бору все замерло в напряженном ожидании исхода поединка. Меченый спружинил спину и хотел оттолкнуться, чтобы вцепиться зубами в грудь жертвы, как под ним провалился сугроб, и он попал под рогача. Тот сильным ударом передней ноги отбросил волка назад и, собрав остатки сил, понесся по бору. Скорей, скорей к показавшимся впереди скалам!

Стая замерла, готовая броситься на Меченого, чтобы покончить с ним, но тот вскочил. Грозным взглядом он предупредил всех о готовности растерзать любого, кто усомнится в его силе или посмеет подойти к нему, и, не дожидаясь команды Одноглазой, бросился за рогачом. Теперь он решил свести с ним счеты…

Наст слабел. Меченый чаще заваливался в снег, он отстал от стаи.

Олень выбился из сил. Голова упала под тяжестью рогов, шерсть взъерошилась и потеряла лоск. Ноги до костей были разорваны настом, и теплая кровь окропляла его след. Бежал он медленно. Скорее бы к скалам! Он вспомнил выступ над провалом и решил, что только там можно спастись. Но волки не стали ждать ни минуты. Пока держал их наст, Одноглазая решила кончать с оленем. На бегу она подала знак остальным — нападать. Вперед выкатилась Шустрая. Она обошла рогача полукругом и бросилась на него сбоку, вцепилась зубами в загривок, повисла на нем. Ей на помощь подоспели остальные. Взревел олень от страшной боли, и далеко по бору разнеслось громкое эхо…

Старый ворон каркал на всю тайгу. Из чащи стали выползать четвероногие «нахлебники». Ожил хищный мир Бэюн-Куту.

Но до развязки было еще далеко. Рогач не сдался. Не так просто оказалось завладеть им в глубоком снегу, где волки тонули с головой. Вот олень сделал невероятное усилие, взмах рогами, прыжок, и переярок распластался у него под ногами. Еще бросок в сторону, падение, но какая-то неведомая сила и тут выручила старого доброго оленя, он вскочил, стряхнул с себя страшную тяжесть и снова один понесся вперед. Кровь заливала снег. Его глаза уже с трудом различали стволы деревьев, колоды, пни. Он стал спотыкаться, ноги отказывались служить. И все же он пробивался вперед к скале с уступом, все больше слабея.

Волки отстали. Солнце окончательно растопило наст, и дальнейшая погоня не обещала хищникам успеха. Знала Одноглазая, что олень тяжело ранен, обессилел, не сможет далеко уйти, где-то близко заляжет. Нужно было переждать до утра, за ночь снова настынет снежная корка, и на рассвете они возьмут оленя. Волки стали выбирать место для дневки. Но тут подлетел старый ворон, стал что-то скрипеть, махал крыльями и, перелетая от сосны к сосне, звал хищников за собою по следу оленя. Там, куда убегали неровной стежкой следы рогача, маячили кудрявые сосны, а за ними, на фоне голубого неба, торчали мрачные силуэты гранитных откосов. Среди них Одноглазая узнала скалу с выступом и звериным кладбищем под нею, и тут ей стало понятно, что именно туда отступает рогач. Теперь уже не уйти ему от расправы!

Старый ворон нагнал оленя, кружился над ним, кричал. Следом летели стаями вороны, и их зловещее карканье разносилось далеко по бору. Знал рогач: не к добру кричат черные птицы. Он истекал кровью и уже не способен был сопротивляться. Теперь бы только выбраться на верх скалы, на выступ, что нависает над провалом.

Ноги оленя окончательно онемели и почти не сгибались. И все же он продолжал брести по глубокому снегу к скале…

Волки не торопились. За свою долгую жизнь Одноглазая не помнит случая, чтобы загнанное на выступ животное осталось живым. Об этом свидетельствуют многочисленные скелеты крупных зверей, скопившиеся под мрачной скалою. Теперь у волков одна забота — преследовать рогача не торопясь, пока он не добредет до выступа.

Волки разделились. Одноглазая решила сама преследовать жертву до выступа, а Меченый с Шустрой и остальными бросились к подножию скалы, к месту предстоящего пира.

Олень шагал, уже не оглядываясь, вслепую взбирался по крутому косогору на верх отрога, все чаще падая от изнеможения. За ним, теперь почти по пятам, бежала Одноглазая. Ее подбадривала близость развязки, и она не щадила себя в этом последнем беге. Вот они оба почти вместе оказались на скале рядом с выступом.

Природа будто нарочно сделала тут выступ, вернее, площадку над скалою, чтобы на ней могли спасаться от хищников копытные звери. Площадка была крошечная, неровная, с покатом в одну сторону и нависала над глубокой пропастью. Попасть на нее можно было только через узкую щель в гранитной стене, обрамляющей верх скалы. Именно на эту площадку и спешил олень. Того же хотели и волки, зная, что с площадки никто живым не уходил.

Рогач огромным прыжком выбросил себя на выступ и в одно мгновение, повернувшись к проходу, запер его своими рогами. Тут-то и произошло неожиданное…

Одноглазая не удержалась на крутом спуске к выступу и сползла оленю на рога. Ужас исказил ее озлобленную морду. Она пыталась отскочить, но было поздно: острые концы рогов пронзили ее бока. Рогач собрал последние силы и сбросил старую волчицу в пропасть…

Стая видела, как что-то серое, распластавшись в воздухе, ударилось об острую грань карниза, взвизгнуло, перевернулось и, вместе с камнями, упало под скалу.

Волки узнали мать.

Но для них она теперь была всего лишь добычей.

Меченый и Шустрая подскочили к ней. Одноглазая еще была жива, и, корчась от смертельной боли, мутным глазом напрасно выпрашивала пощады.

Волки остались верны своему закону…

Вечерело. Солнце вырвалось из-за туч и, прячась за грядами Коларского хребта, осветило подножье скалы. На окровавленном снегу лежали останки Одноглазой: клочья шерсти да обглоданные кости. Нетронутой осталась только ее голова. Она даже после смерти сохранила черты жестокой властительницы Бэюн-Куту и наводила страх на хищную мелочь.

Так закончила свое существование Одноглазая — вожак стаи неустрашимых белогрудых волков.

Меченый и Шустрая лежали недалеко от останков волчицы, зализывая примятые подошвы лап. Теперь надо было выспаться. О завтрашнем дне сытый волк не думает.

Потухли последние отсветы заката. Похолодало, к ночи снова начал настывать наст. В густых вечерних сумерках пряталось все окружающее. Рогач давно покинул выступ на скале. Он с трудом добрался до разлапистой сосны, что росла на крутом склоне отрога, и там решил передохнуть. Ровно раздувались его бока, уши спокойно сторожили местность. Жизнь старика была вне опасности, и добрые жители бора радовались за него.

Пусто под скалою. Стая распалась. Волки разбрелись по своим местам.

Теперь на Бэюн-Куту остались только Меченый и Шустрая.


Содержание:
 0  Меченый : Григорий Федосеев  1  Меченый Из жизни волчьей стаи : Григорий Федосеев
 2  вы читаете: Часть первая У волчьих нор  : Григорий Федосеев  3  I : Григорий Федосеев
 4  II : Григорий Федосеев  5  III : Григорий Федосеев
 6  IV : Григорий Федосеев  7  V : Григорий Федосеев
 8  VI : Григорий Федосеев  9  Часть вторая Воровская вязка  : Григорий Федосеев
 10  I : Григорий Федосеев  11  II : Григорий Федосеев
 12  III : Григорий Федосеев  13  IV : Григорий Федосеев
 14  Вместо пролога : Григорий Федосеев  15  Часть первая У волчьих нор  : Григорий Федосеев
 16  II : Григорий Федосеев  17  III : Григорий Федосеев
 18  IV : Григорий Федосеев  19  V : Григорий Федосеев
 20  VI : Григорий Федосеев  21  I : Григорий Федосеев
 22  II : Григорий Федосеев  23  III : Григорий Федосеев
 24  IV : Григорий Федосеев  25  V : Григорий Федосеев
 26  VI : Григорий Федосеев  27  Часть вторая Воровская вязка  : Григорий Федосеев
 28  II : Григорий Федосеев  29  III : Григорий Федосеев
 30  IV : Григорий Федосеев  31  I : Григорий Федосеев
 32  II : Григорий Федосеев  33  III : Григорий Федосеев
 34  IV : Григорий Федосеев    



 




sitemap