Приключения : Природа и животные : 17. РУВЕНЗОРИ — ЦАРЬ ОБЛАКОВ : Стенли Генри

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24

вы читаете книгу




17. РУВЕНЗОРИ — ЦАРЬ ОБЛАКОВ


Перейдем к описанию хребта Рувензори. Под таким названием известен этот хребет среди племен, рассеянных в области озер. Европейским географам он был известен под названием «Лунных гор», арабские компиляторы звали его Джебель-Кумр, Гумр, или Каммар, т. е. также «Горы Луны».

Много веков прошло с тех пор, как видел их кто-либо, способный толково передать повесть о своих исследованиях, и может случиться, что еще много лет пройдет, прежде чем опять увидит эти горы путешественник. Путь по Нилу закрыт теперь надолго, а с запада все заполонили маньемы, захватившие громадную площадь и все продвигающиеся вперед, на восток и на север. Так как маньемы на пути своем только и делают, что жгут, режут и разоряют каждое селение, то если бы кто затеял еще раз послать туда экспедицию с западного берега, вряд ли в разоренном краю нашлись бы средства к пропитанию сколько-нибудь значительного отряда. Хорошо известные уара-суры настолько свирепы и многочисленны, а ваньоры такие исконные предатели, что путь через Торо возможен только для очень значительных сил. Что же касается до Уганды, распространяющей свое влияние на Удду и Анкори, то все происходящее там за последнее время, заставляет предполагать, что и с юго-востока едва ли будет возможно пройти; с востока также представляются очень серьезные затруднения. Все это причины сами по себе достаточные. Но кроме того следует принять во внимание, что из новейших путешественников решительно никто — ни сэр Самуэль и леди Беккер, ни Джесси-паша, ни Мезон-бей в 1877 г., ни мы сами в 1887 г., ни Эмин-паша в 1888 г. — не видал того, что следовало бы видеть, а потому мне кажется необходимым описать хребет Рувензори с некоторыми подробностями.

Надо сознаться, что с тех мест, где побывал сэр Самуэль Беккер, Рувензори должен быть так же хорошо виден, как собор Св. Павла с Вестминстерского моста. С другой стороны, когда на пароходе объезжаешь вокруг озера Альберта, как делали Джесси-паша и Мезон-бей, несомненно можно увидать снеговые вершины, конечно, в том случае, если они не закутаны густыми облаками и слоями тумана, под которыми эти горные выси скрывают свой величавый венец до трехсот дней в году.

В декабре 1887 г., когда мы шли к озеру Альберта, с горы Пизга мы увидели длинную цепь гор, покрытых до вершины лесом, высоту которых мы тогда приблизительно определили от 2000 до 2500 м. Эта цепь тянулась с юго-востока на юг, Возвращаясь с озера в том же декабре, мы вдруг заметили появление на горизонте двух громадных усеченных конусов к югу от нас, с легким отклонением на запад. Нам показалось, что высота их должна быть от 3000 до 4000 м. Мы окрестили их «Близнецами» (раздвоенная вершина) и сильно заинтересовались ими, полагая, что по соседству от них или между ними и горою Гордон-Беннет должна быть очень живописная местность.

Возвращаясь на Ньянцу во второй раз, в апреле 1888 г., мы не видели «Близнецов»; но 25 мая 1888 г., когда отошли от озера часа на два пути, глазам нашим внезапно представилась громаднейшая белоснежная гора, с центральной массой почти квадратных очертаний, километров на пятьдесят в длину; по обеим сторонам этой горы, также километров на пятьдесят в длину, простирались две цепи гор, на 1500 м ниже ее. В тот день все это было видно несколько часов кряду. Но на другой день, когда мы перевалили за плоскогорье, видение исчезло, не было видно никаких следов; ни «Близнецов», ни снегового хребта.

Возвращаясь на Ньянцу в третий раз, в январе 1889 г., и потом проживая в Кавалли в течение двух с половиною месяцев, мы ничего не видали. Но в один прекрасный день, по обыкновению смотря в то место, где следовало быть снеговому хребту, мы его дождались: все горные цепи разом выступили из-за своего облачного покрова, и тысяча пар глаз впилась в это дивное зрелище.

Верхняя часть хребта, явственно разделенная на множество пирамидальных пиков с почти кубическими основаниями, перепоясанная снизу широкой полосой молочно-белого тумана, на фоне синих небес необычайной чистоты и прозрачности казалась как бы плавающей в воздухе, наподобие того «Острова блаженства», носящегося между небом и землей, о котором повествует старинная легенда. По мере того как солнце склонялось к западу, туманный пояс исчезал, и призрачное видение оказалось прикрепленным к цепи могучих предгорий, и мы ясно могли рассмотреть в бинокли их резкие очертания и даже некоторые крупные подробности. Хотя мы были от него за сто с лишним километров, но можно было разглядеть профили лесов по гребням и откосам и округленные очертания древесных групп, растущих то на широких уступах, то по крутым скатам, то по краям обрывов какого-нибудь утеса, нависшего над глубокою пропастью. Мы решили даже, что обнаженные скалы, освещенные заревом заходящего солнца и сверкавшие вдали на фоне безоблачной небесной лазури, должны быть красно-бурого цвета. От нас хорошо было видно, что тот горный склон, который обращен к нам, почти отвесный, и взойти на него, вероятно, нет никакой возможности; а снеговые поля, казавшиеся отсюда просто белыми пятнами, во многих местах сходили перистыми побегами гораздо ниже гребня той обнаженной цепи, которая тянулась между главным хребтом и грядою холмов Балегга, протягивающихся в 20 км от нас.

Надо думать, что прозрачность атмосферы — явление редкое в здешней местности и что если бы мы побывали тут мимоходом, как и другие путешественники, то, по всей вероятности, Рувензори еще долее оставался бы в неизвестности.

В мае 1889 г., пока мы шли на юг вдоль западных склонов гор Мазамбони и Балегга, снеговой хребет часто показывался, — почти каждый день, но только, не целиком, а частями: то вдруг в вышине очистится снеговой пик, то выдвинется громадное плечо, то смутно обрисуются ряды глав или же только нижние части хребта. Снег сиял из-за темных облаков проблесками, а горные обрывы чернели, опоясанные тучами, и угрожали бурей и дождем. Лишь изредка весь хребет обнажался разом, и тогда необыкновенно резкие его очертания дозволяли нам заранее набросать на бумагу наш будущий маршрут.

И все-таки мы еще плохо понимали характер местности, пока не переправились через реку Семлики; только пройдя значительную часть густого высокоствольного леса, растущего в тепличной атмосфере долины Семлики, могли мы вникнуть в дело как следует.

Для европейского читателя, я полагаю, легко будет постигнуть характер долины Семлики и окаймляющих ее гор, если я скажу, что средняя ширина ее равняется расстоянию от Дувр до Калэ, а длина — от Дувра до Плимута или Дункирхена до С.-Мало на французском берегу. Со стороны Англии, положим, тянутся холмы Балегга и волнистое плато, возвышающегося на 1000 — 1200 м над уровнем долины. На противоположном берегу горы высятся от 1000 до 5000 м над долиной.

Рувензори занимает около 150 км протяжения на восток и стоит неприступной твердыней, стерегущей с северо-востока пути к озеру Альберта-Ньянца и к долине Семлики, а с юга защищающей своими гигантскими бастионами весь бассейн озера Альберта-Эдуарда. Если мы вообразим себя пассажирами, плывущими на пароходе по озеру Альберта к югу (в ясную погоду), то хребет Рувензори представится нам стеной, идущей с востока на запад; путешественнику, смотрящему на него с южной стороны, он покажется неодолимой преградой к северу. Если же смотреть на него с западного плато, от Балегга, то плоскогорье Урниоро, постепенно подымающееся, будет казаться гласисом (скат перед крепостным валом) этой крепости, нижним скатом хребта. Западный склон страшно крут и обрывист, по-видимому неприступен, а с юга хребет посылает массу отрогов и горных цепей, постепенно спускающихся в бассейн озера Альберта-Эдуарда. С восточной стороны хребет представляется наиболее прерывистым, он посылает от себя уже более низкие гряды скал и отрогов и кроме того с этой стороны разбросаны, наподобие сторожевых башен, одинокие вершины, как, например, гора Гордон-Беннет, от 4 до 5 тысяч метров высоты, и почти такая же высокая гора Меккиннон. Такова общая топография области Рувензори.

Главные стоки снежного хребта обращены к западу, в долину Семлики, и на юг, к озеру Альберта-Эдуарда. Река Катонга, текущая в озеро Виктории, и река Кафур, впадающая в Виктория-Нил, берут начало с восточной стороны Рувензори. Река Миссисси, впадающая в озеро Альберта, выходит с северного склона гор.

Идя на юг долиной Семлики и потом берегами озера Альберта-Эдуарда, я насчитал шестьдесят две речки, стекающие с одного Рувензори; из них наиболее значительные. Рами, Рубуту, Сенгири, Рами-люлю, Бутаху, Русируби, Руими, впадающие в Семлики, и Рувераи, Ньяма-Газани, Уньямвамби, Рукоки, Нсонги и Русанго, текущие в озеро Альберта-Эдуарда.

Высота уровня озер, определяемая точкою кипения, оказалась для верхнего озера (Альберта-Эдуарда) на 1000 м выше уровня моря, а для озера Альберта — на 715 м. Таким образом, на протяжении около 230 км речной долины разница уровней составляет 285 м. Из этого следует, что, помимо очень сильного течения из замеченных нами порогов, на р. Семлики должно быть несколько больших водопадов на пути от одного озера к другому.

Долина Семлики носит тепличный характер лишь на протяжении каких-нибудь 60 км. Та часть ее, которая подвергается буйным ветрам с озера Альберта, по-видимому покрыта тощей почвой, потому что ничего не производит, кроме жидкой акации и горькой травы, от которой даже скот отворачивается. Но между этой полосой и местностью, подходящей к берегам верхнего озера, залегает такая плодородная и жирная почва, каких немного найдется на земном шаре. Этот факт давно уже известен туземцам, судя по тому, какое множество разных племен пришло сюда для расчисток по лесным чащам и для разведения бананов. Невозможно здесь пройти ни одного километра, в каком бы то ни было направлении, чтобы не наткнуться на великолепнейшую рощу бананов. Ни в одной части Африки, даже в Уганде, я не встречал такого обилия пищи. Здесь можно бы прокормить хоть десять таких караванов, какой я вел за собой. Бананы здесь, достигая полной зрелости, имели от 30 до 45 см в длину и толщину в верхнюю часть руки здорового человека.



Поперечный профиль хребта от оз. Эдуарда до оз. Альберта.


Мы шли шестнадцать дней по этому роскошному лесу, общее название которого, по имени преобладающего племени, Авамба. За это время выпало здесь десять дождей, из которых некоторые продолжались более девяти часов кряду, гром же был слышен каждый день. Когда мы, выйдя из лесу, пошли по травянистым лугам предгорья, вдоль передовой цепи гор, то с высоты нескольких сот метров нам было видно, что лес сплошной массой простирается во все стороны, насколько можно было охватить глазом, и темная зелень его разнообразилась лишь более светлыми тонами банановых плантаций.

Местами заметны были узкие перерывы, обозначающие течение горных потоков, но местность была почти ровная, изредка слегка холмистая, и над всею долиной медленно ходили широкие волны белоснежного тумана: они то сливались, то клубились, то образовывали сплошной покров, как облака на небе. Все это было очень досадно нам, жаждавшим рассмотреть как можно больше видов и поближе узнать окружавший нас своеобразный мир.

В этой части долины совсем не было ветров, чтобы отгонять пары и расчищать атмосферу; благодаря длине и высоте горного хребта целая четверть компасного круга во весь год оставалась защищенною от всякого дуновения с востока на юг; вечные туманы и пары скоплялись в долине, подымаясь кверху и достигая холодного пояса верхних слоев атмосферы, падали оттуда обильными дождями. С севера на запад горный хребет, загораживает долину от северных ветров и способствует поддержанию в ней того ровного тепла, которое благоприятствует произведению всяких чудес растительности. Когда мы располагались лагерем в этих местах, дым от наших костров положительно выедал нам глаза и душил нас, потому что стлался по земле, а вверх ему не было никакого ходу.

Долина Семлики представляет собою естественную оранжерею: непрерывно исходящие из почвы теплые пары окутывают ее круглый год. И что же удивительного, что растительность, находя здесь все условия, потребные для своего наилучшего питания и развития, достигает тут полнейшего обилия и красоты. Там, где гумус залегает глубоко, вырастает высокоствольный лес с непроницаемой чащей подлеска, причем деревья перевиты, связаны и перепутаны между собою, а иногда совсем спрятаны в массе вьющихся и лазящих лиан и кустарников; там, где слой гумуса потоньше, как, например, у подошвы предгорья, вырастают целые трущобы тростников высотой от трех до пяти метров, роскошно цветущих и совершенно непроницаемых. Каждый древесный ствол одет сплошной зеленью нежных мхов, унизанных каплями росы; каждый древовидный папоротник, всякая горизонтально выступающая ветка покрыта орхидеями и широкими листьями «слоновых ушей». Каждый утес, каждый камень устлан лишайниками, и, если в нем есть хоть малейшая щель или впадина, она тотчас наполняется целым миром мелких тропических растений. Словом сказать — повсюду, кроме разве отвесной стены недавнего обвала, растительная жизнь проявляет изумительную силу и разнообразие оттенков, форм и характера.

За день до окончательного выхода из лесу мы с удивлением замечали разные любопытные и новые подробности, производимые этой природной теплицей. Так, например, между селениями Мтарега и Улегга нас поразила толщина стволов у диких бананов, доходившая в 60 см от земли до 50 см в диаметре. Листья, собранные пучком на верхушке ствола, распадались оттуда грациозным зонтиком, образуя тенистый шатер: каждый лист в 60 см ширины и 3 м длины; мягко отгибаясь во все стороны, они окружали соцветие, расположенное на самой верхушке наподобие розеток, из которых свешивались крупные кисти тычинок. Я не знаю, где кончается линия распространения этих диких бананов, однако замечал, что выше 2500 м над уровнем моря они становятся реже. Древовидные папоротники высотою до 10 м узкими рощами заполняли собою влажные лощины и берега ручьев, между тем как бесчисленное множество травянистых папоротников всевозможных видов росло везде по сторонам, как бы в доказательство своего близкого родства с гигантскими представителями этого семейства. Далее обращали на себя внимание длиннейшие каламусы, цеплявшиеся с одного дерева за другое. По соседству с зарослями папоротников росли особенно высокие деревья, и в разветвлениях их сидело особенно много орхидей; горизонтальные ветви были густо усажены «слоновыми ушами», все деревья задрапированы мягкими зелеными мхами, которые казались насквозь промокшими от чрезмерной влажности и на конце каждой шелковистой былинки несли по прозрачной капельке.

Лесная область, собственно, кончается при входе в Улеггу, но все пространство между нею и Мцорой так хорошо обработано и занято такою густой растительностью, что, только пройдя Мцору, мы догадались, что окончательно вышли из лесу и вступили в область другой растительной формации. Глядя на западо-северо-запад, мы заметили начало бурой луговой равнины, совершенно похожей на ту, что окаймляет озеро Альберта с южной стороны. Это место, на вид совсем плоское, представляется как бы дном только что высохшего озера и так продолжается вплоть до озера Альберта-Эдуарда-Ньянца.

От Мцоры до Мухамба мы шли краем низменной равнины, или прежнего дна северной части южной Ньянцы; но за Мухамбой стали забирать в гору, во избежание длинной, извилистой дороги, огибающей мыс Сангуэ-Мирембэ.

По мере того как мы подвигались по этим холмам к юго-западу, мы стали замечать, что не только долина Семлики изменила свой характер, но и склоны Рувензори тоже изменились. Вместо густых лесов, покрывавших передние склоны и лощины, вместо банановых рощ, зарослей папоротников и общего обилия и сочности растительной жизни, холмы и откосы оделись нежными луговыми травами, а в лицо нам повеяло здоровым, свежим ветром, — и как мы благодарили судьбу за то, что выбрались, наконец, из этой горячей бани.

Но дня через два настала еще другая перемена. Воздух стал гораздо суше, а общий вид пейзажа производил впечатление страны, не знающей дождей, как будто почва истощилась и выгорела. Трава пошла малосочная и непитательная, а по откосам закругленных холмов росли какие-то бурые кусты кирпичного оттенка. Деревья стали редки и какие-то уродливые, с искривленными ветвями и бледной, некрасивой зеленью оливкового цвета. Все показывало, что почва истощена или выжжена ежегодными степными пожарами, и что, невзирая на обильные периодические дожди, растительность не находит здесь условий, благоприятных для своего развития. Как эти холмы, образующие южные покатости Рувензори, так и равнина, тянущаяся между их подошвой и озером Альберта-Эдуарда, имеют вид тощий, болезненный и непривлекательный. Хотя растительность их различна, но и здесь и там она указывает на бесплодную почву, пропитанную солью и производящую лишь сухощавые молочаи да акации, источающие камедь. Таков общий характер бывшего ложа Ньянцы.

Словом, северо-западная и западная стороны Рувензори, орошаемые почти ежедневными дождями и освежительными росами, пользуются вечною весной и одеты вечною зеленью; южная и юго-западная стороны имеют резко определенные, периоды дождей и засухи, и если застать их в сухое время года, то трудно себе вообразить более полный контраст, чем эти два состояния пышности и истощения природы.

Я думаю, немало найдется людей и помимо меня, которые согласятся с тем, что вид какого-нибудь древнего здания или памятника, — будь то пирамида, сфинкс, афинский Парфенон, пальмирский храм солнца, дворец в Персеполисе или просто старинный английский замок, — возбуждает в душе совершенно особые чувства. Эта почтенность подобных зданий, которую может придать только давность их, а также воспоминания о людях, которые их строили, созидали, жили тут, действовали и так давно отошли к праотцам и всеми позабыты, — все это действует на воображение и невольно будит симпатии. Хочется узнать историю этих мест, и в душе трепещет смутная и радостная гордость, что вот и мы, смертные, можем созидать вещи, которые так долго живут… Но во сколько же раз сильнее и возвышеннее то волнение, которое возбуждается зрелищем древних твердынь Рувензори, существующих з течение неисчислимых тысячелетий! Подумать только, сколько нужно было времени на то, чтобы тающие снега проточили себе сквозь скалистые гребни хребта все эти лощины и ущелья, глубиною в сотни метров; или, сколько понадобилось веков на то, чтобы с высот и склонов накопилось столько обломков и наносов, выстилающих, например, долину Семлики и равнины Ньянцы? — мысль теряется в этой бездне веков, протекших со времени поднятия Рувензори из недр земли. И в ответ на внутренний голос, как бы говорящий мне: «А ты где был, когда создавалась земля? Отвечай, коли ты разумное существо!» — я проникаюсь глубочайшим благоговением и радостною благодарностью за то, что мне довелось все это увидеть.

Иного рода чувства, но тоже сильные, поднимаются в душе при мысли о том, что в одном из наиболее глухих углов земного шара вечно окутанный туманами, опоясанный грозовыми тучами, в таинственном полумраке скрывался доныне один из величайших горных гигантов, снежные главы которого вот уже пятьдесят веков составляют главный источник жизни и благосостояния египетских народов. Можно себе представить, как набожные племена первобытного человечества боготворили бы эту гору, которая из дальних краев так обильно пополняет их священный и благодетельный Нил. И при мысли о его благодетельных свойствах во мне рождается еще другая: я переношусь в воображении вдоль излучистой линии серебристой реки вниз по ее течению, за 6500 км отсюда, туда, где уже очевидно ее жизненное значение, к подножью пирамид, где, помимо арабов, коптов, феллахов, негров, копошатся еще толпы турок, греков, итальянцев, французов, англичан, немцев, американцев, которые хлопочут, суетятся или просто наслаждаются жизнью, — и я думаю, что мне простительно ощущать некоторую гордость, зная, что я теперь могу им сказать, впервые и наверное: «Люди, вам нравится вкус нильской воды, и вы не раз ее хвалили, так знайте же, что большая часть ее вытекает из глубоких и обширных снеговых залежей хребта Рувензори, или Рунэнджуры — „Царя облаков“».

Хотя от ближайшего к нам пункта центрального хребта мы находились за 15 км по птичьему полету, но в те краткие промежутки времени, когда мы имели возможность рассмотреть его при чистой атмосфере, в особенности от Бакокоро, в хороший бинокль, можно было разрешить вопрос: почему на Рувензори задерживается так много снегов? Как видно из многочисленных снимков его профиля, гребень хребта рассечен на множество треугольных пиков или же резко заостренных вершин, формой похожих на узкие седла. Каждая такая вершина, рассмотренная в отдельности, представляет миниатюрную копию всего остального хребта; зазубренная влиянием стихий, времени и климата, ветра и дождя, мороза и снега, каждая из вершин Рувензори повторяет все те шероховатости, все те выступы, зубцы и иные неровности, которыми отличаются и ближайшие к нам горы той же системы более низкие и вполне ясно видимые простым глазом. В большинстве случаев все эти пики и заостренные главы настолько круты и обрывисты, что, невзирая на беспрестанный там снегопад и вечные морозные ветры, заставляющие снег крепнуть и леденеть, на самых верхушках снег, однакоже, почти не держится. Но зато примерно на 100 м ниже, покатости становятся более отлогими, следовательно, более удобными для задержания снега, и тут образуются громадные сплошные снеговые поля. Очень часто, однако непосредственно за таким полем гора обрывается отвесною пропастью, стены которой обнажены и резко чернеют, а у подножья обрыва снова расстилается снеговое поле, и к нему местами примыкают отлогие скаты соседних гор. Вот почему этот высокий хребет не везде одинаково покрыт снегом, а представляет лишь отдельные участки снега (хотя и очень обширные), то прерываемые темнобурыми обрывами, то испещренные как бы островками черных скал. На 1000 м ниже главной вершины образовался целый снеговой материк, из которого там и здесь выставляется множество темных островков.

Там, где гребни гор так обрывисты и обнажены, а самые стены скал и пропастей так высоки, они подвергаются особенно резким переменам климата, и потому вполне естественно, что при таких условиях сильно выветриваются и крошатся. Обломки камня, щебень и массы каменной пыли валятся сверху на площадки обледенелого снега, который подтаивает снизу, и, будучи подтачиваем сбегающими ручьями, медленно сползает в нижние долины за многие километры от места своего отправления.

По мере того как лавина спускается ниже, таяние снега усиливается, скорость движения увеличивается, пока, наконец, дойдя до предела тропического зноя или будучи снизу обдаваем горячими парами долины, снег растаивает внезапно, и тогда обломки скал, валуны и щебень, принесенные лавиною, стремительно обрушиваются вниз, с треском перескакивая через ложбины и далее летя по склонам, до тех пор, пока не встречают в долине какой-нибудь преграды и тогда образуют у входа в ущелье завалы, а там, где горные склоны отлоги, они разбрасываются по ним на протяжении многих гектаров.

Иногда сползание таких обледенелых снеговых масс совершается с такой необычайной силой и быстротой, что они сдвигают перед собой большие участки земли вместе с растущими на них деревьями и кустами, и все это вместе с питающей их почвой слезает вниз, до самого подножья гор. Из этого можно себе представить, какие массы всякого материала — валунов, скалистых обломков, гальки, щебня, песку и деревьев — попадает в долину Семлики с бесчисленных горных скатов и ложбин.

Нечто подобное, очевидно, совершилось когда-то против истоков реки Рами-люлю: тут был громадный обвал, и притом такой внезапный, что течение реки совершенно было преграждено и вся местность завалена обломками на пространстве около 15 кв. км. Но с тех пор Рами-люлю снова пробила себе прежнее русло и течет теперь по своему первоначальному твердому, скалистому дну, но только берега ее почти отвесны и имеют 60 м высоты. Это дает нам некоторое представление о том, какова бывает толща таких обвалов.

Между Угарамой и Букоко мы проходили у самой подошвы гор удивительно плодоносными местами; нас поразило там чрезвычайное обилие дынь, арбузов, сахарного тростника и проса. Подпочва состоит преимущественно из щебня и песка с примесью жирного черного ила; но главная характерная черта поверхности — это несметное множество валунов, наполовину вросших в землю, что указывает на деятельность ледников.

Между Букоко и подошвами гор, на расстоянии 5 км в ширину и от 8 до 10 км в длину, к югу тянется точно такая же наносная гряда, состоящая преимущественно из отдельных, не связанных между собою частей камня; но с течением времени дожди и ее настолько размыли, что она представляет довольно гладкую поверхность, расположенную уступами.

Принимая во внимание, что все эти обстоятельства периодически повторяются с тех пор, как из недр земли совершилось поднятие хребта Рувензори и связанных с ним цепей, припомнив также, какая масса материала потрачена им на образование наносов в глубокой пространной впадине, занимаемой ныне озером Альберта-Эдуарда, долиною Семлики и озером Альберта, мы не слишком удивимся тому, что Рувензори в настоящее время представляет лишь скелет того, чем он был когда-то. Его великолепная глава потеряла уже значительную часть своего объема: верхние склоны изрыты и сточены, нижние покатости изборождены сотнями глубоких потоков, и хотя они теперь не обнажены, а одеты растительностью, но носят явные следы невзгод, перенесенных с той поры, как Рувензори возник из пламени. Медленно, постепенно, но неминуемо великая гора возвращается к своему первоначальному виду. Пройдет несколько веков, и котловина озера Ньянца-Альберта-Эдуарда обратится в обширную равнину; несколько позднее то же будет и с озером Альберта-Ньянцой. И географы тогдашних времен в изумлении будут протирать себе глаза, если случайно нападут на карты обеих Ньянц в том виде, как они описаны в 1889 г.

В ранние утренние часы горы большею частью представлялись длинной, высокой, громадной, черной массой, высшие точки которой как бы упирались в безоблачное предрассветное, серое небо. Но по мере того как наступившая заря превращала на востоке этот серый фон в золотистый, в вышине показывались тонкие черточки белых облаков, опоясывающих вершины, а по всей линии хребта от подножья вверх по склонам начинали ползти клочковатые слои тумана. Эти клочки то втягивало в лощину, то в глубокие горные ущелья, где их подхватывал ветер, и они начинали клубиться, не переставая подниматься по извилистым долинам, вползать на кручи, каждую минуту меняя форму и расположение и постепенно увеличиваясь в объеме. Справа и слева вылезали новые клубы тумана, захватывали по пути отдельные клочья, стремившиеся из глубоких щелей, соединялись в одну длинную сплошную гряду, окутывали верхи передовых цепей; выше навстречу им выходили еще новые клочья, срывавшиеся с каждого углубления, из каждой складки камня, и вся эта масса паров строилась правильными рядами, как будто и в самом деле сознавала надобность сомкнуться вокруг белых исполинов.

По мере поднятия в верхние пределы атмосферы туман, достигший уже значительной плотности, двигался все быстрее, менял формы все чаще и внезапнее, соединялся с клубами новых белых паров, выступивших из верхних расселин, и все это неудержимо рвалось вверх, передовые облака смело указывали путь к небесам.

К тому времени, как солнце на четверть часа поднялось над восточным горизонтом и начало играть световыми эффектами, ударяясь о поверхности снеговых полей на вершинах, вокруг верхних зубцов образуется как бы сияние всех цветов радуги, а поднявшийся до тех же пределов туман соперничает со снегами ослепительной белизной и даже, когда пронижут его лучи могучего солнца, превосходит снеговые вершины яркостью своих оттенков и переливов и, наконец, вознесясь над сияющими снегами и алеющими пиками, торжествует над ними полную победу. Но с минуты на минуту масса паров, изрыгаемых неистощимою долиной Семлики, становится все гуще; они спешат слиться с верхними слоями, неподвижно облегающими склоны и гордые пики гор, мало-помалу туман теряет свой блеску сияющие краски его тухнут, а скопление так велико, что, приняв сначала лишь тусклый оловянный цвет, он постепенно переходит в сизый и почти черный, и в виде страшной грозовой тучи остается так на весь день, а иногда и на ночь. Но случается, что за полчаса до заката ветер сгоняет тучи, и тогда один пик за другим появляются в синем небе, одна за другой обнажаются мощные вершины, белоснежные поля, и вся волнистая громада сияет в полном своем великолепии, пока не сгустятся сумерки и темная ночь не покроет ее еще более темным шатром.

Эти короткие, слишком короткие минуты, когда смотришь на великолепного «Творца дождя», или «Царя облаков», как ваконжу величают свою укутанную туманами гору, наполняют зрителя таким чувством, как будто он заглянул в отверстые небеса.

Покуда длилось это дивное зрелище, не было лица — белого или чернокожего, — которое не было бы поднято ему навстречу; все глаза с благоговейным и радостным изумлением устремлялись кверху, к тем высоким пределам, где сияла эта холодная красота, исполненная такого глубокого мира и тишины, такой чистоты и недосягаемого блеска, что нет слов для их выражения.

И какой разительный контраст! Внизу мы были окружены знойной экваториальной температурой, вечнозеленой, пышной и сочной растительностью, воинственными племенами, вечно жаждущими крови, а там — этот горный исполин, Царь облаков, одетый в белоснежную ризу, окруженный толпою темных вершин, преклоняющихся перед престолом своего монарха, на холодном белом челе которого как будто начертано: «Бесконечность! Вечность!»

Мы давно уже были чужды впечатлениям этого порядка. Все наши чувства, от того часа, как мы просыпались, и до того, когда снова засыпали, наполнены были настоятельными заботами о нуждах каждого часа, о насущных потребностях, вызывавших самый бдительный надзор и напряженное внимание. Правда, нас очень расшевелил тогда вид, открывавшийся с высот горы Пизга на бесконечный мир дремучих лесов, тянувшихся на многие сотни километров в разные стороны. И в другой раз мы чуть не дошли до истерики от восторга, когда после пятимесячного заключения под сводами лесных дебрей ступили опять на зеленую мураву, дохнули вольным воздухом просторных полей и увидели кругом на далекие пространства роскошные пастбища, укромные долины, волнующиеся холмы и равнины, на которых высокая весенняя трава стройно колыхалась под струями набегавшего прохладного ветра. Немало любовались мы и на широкую гладь серебристых вод Альберта-Ньянцы, радуясь притом, что достигли, наконец, желанного предела столь долгих и мучительных странствий; но все эти впечатления не вызывали в нас невольного молитвенного порыва, потребности поклониться творцу, и никогда мы не были потрясены так глубоко, как в то мгновение, когда однажды, взглянув вверх, внезапно увидели на недосягаемой высоте заоблачный хребет и белоснежную грудь Рувензори, показавшиеся нам идеальным осуществлением сказочных представлений о небесном замке с неприступными башнями и бесконечной чередой исполинских стен.



Содержание:
 0  В дебрях Африки : Стенли Генри  1  ПРЕДИСЛОВИЕ   : Стенли Генри
 2  1. ОТ УСТЬЯ КОНГО ДО СТЕНЛИ-ПУЛЯ : Стенли Генри  3  2. ОТ СТЕНЛИ-ПУЛЯ ДО ЯМБУЙИ : Стенли Генри
 4  3. ЯМБУЙЯ : Стенли Генри  5  4. ОТ ЯМБУЙИ ДО ВОДОПАДОВ ПАНГА : Стенли Генри
 6  5. ОТ ВОДОПАДОВ ПАНГА ДО ЛАГЕРЯ УГАРРУЭ : Стенли Генри  7  6. ОТ УГАРРУЭ К КИЛОНГА-ЛОНГА : Стенли Генри
 8  7. У МАНЬЕМОВ В ИПОТО : Стенли Генри  9  8. ПО ЛЕСАМ ДО МАЗАМБОНИ : Стенли Генри
 10  9. ПРИБЫТИЕ К ОЗЕРУ АЛЬБЕРТА И ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИБУИРИ : Стенли Генри  11  10. ЖИЗНЬ В ФОРТЕ БОДО : Стенли Генри
 12  11. ВТОРОЙ РАЗ К ОЗЕРУ АЛЬБЕРТА : Стенли Генри  13  12. ВСТРЕЧА С ЭМИНОМ-ПАШОЙ : Стенли Генри
 14  13. ОТПРАВЛЯЕМСЯ ВЫРУЧАТЬ АРЬЕРГАРД : Стенли Генри  15  14. В ТРЕТИЙ РАЗ ОТПРАВЛЯЕМСЯ К НЬЯНЦЕ : Стенли Генри
 16  15. ВЕЛИКИЕ ЛЕСА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АФРИКИ : Стенли Генри  17  16. ИДЕМ ДОМОЙ НА ЗАНЗИБАР : Стенли Генри
 18  вы читаете: 17. РУВЕНЗОРИ — ЦАРЬ ОБЛАКОВ : Стенли Генри  19  18. РУВЕНЗОРИ И ОЗЕРО АЛЬБЕРТА-ЭДУАРДА : Стенли Генри
 20  19. ЧЕРЕЗ АНКОРИ ДО АЛЕКСАНДРА-НИЛА : Стенли Генри  21  20. ПЛЕМЕНА, НАСЕЛЯЮЩИЕ ЛУГОВУЮ ОБЛАСТЬ : Стенли Генри
 22  21. К ЮЖНОМУ КОНЦУ ОЗЕРА ВИКТОРИИ : Стенли Генри  23  22. ОТ ВИКТОРИИ-НЬЯНЦЫ ДО ЗАНЗИБАРА : Стенли Генри
 24  Использовалась литература : В дебрях Африки    



 




sitemap