Приключения : Природа и животные : 20. ПЛЕМЕНА, НАСЕЛЯЮЩИЕ ЛУГОВУЮ ОБЛАСТЬ : Стенли Генри

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24

вы читаете книгу




20. ПЛЕМЕНА, НАСЕЛЯЮЩИЕ ЛУГОВУЮ ОБЛАСТЬ


После пигмеев самый интересный народ в Центральной Африке — вахума.

Вахума составляют полнейшую противоположность пигмеям. Пигмеи — карлики, кочующее племя, вполне приспособленное к жизни в лесу; вахума — высокого роста, красиво сложенные люди, с чертами лица почти европейского типа, с незапамятных времен привыкшие жить только в луговой области. Перемените их местами, они захиреют и перемрут. Если взять пигмея, увести его из вечного сумрака его родных трущоб, отнять у него растительную пищу, поселить среди лугов, доступных солнцу и ветру, кормить мясом, хлебом, молоком, как мы питаемся, он весь съежится, будет зябнуть на вольном воздухе, перестанет есть и зачахнет. С другой стороны, если мхума[44] водворить в лесу и кормить до отвала самыми отборными растительными яствами, он вскоре приобретает какой-то унылый, подавленный вид, его здоровый, темнокоричневый цвет переходит в пепельно-серый, гордая осанка пропадает, вид делается самый жалкий, угнетенный, и он буквально умирает с тоски.

Вахума — прямые потомки семитических племен, или общин, пришедших из Азии через Красное море и поселившихся по берегам его и в горных округах Абиссинии, называемой в те времена Эфиопией. Из этого великого центра произошло более трети всего населения внутренней Африки. По мере того как они подвигались на юг, завоевывая рассеянные негритянские племена, между ними произошло смешение рас: семиты приняли окраску негров, потом эти метисты опять переженились с остатками примитивного туземного племени, мало-помалу собственные их черты и цвета исказились этим обменом крови, и они постепенно почти утратили следы своего азиатского происхождения. Если путешественник, имея в виду это обстоятельство, начнет свои наблюдения от мыса Доброй Надежды, то, направляясь к северу, ему легко будет отличить пришлые племена менее искаженного типа от тех племен, которые настолько уже смешались с коренными неграми, что их нельзя иначе назвать, как негроидами. Шерстистые, курчавые волосы всем им свойственны, но и в этом признаке бывают переходы от жестких и грубых волос, вроде конских, до тонких и мягких, как шелк. Вопрос о волосах, впрочем, мы оставим в стороне и займемся преимущественно изучением лиц кавказского типа под шапкой негритянских волос.

Если из среды кафров,[45] зулу, матабеле, басуто, бечуана или каких угодно других свирепых и превосходно сложенных племен южной Африки выбрать один экземпляр среднего человека, поставить его рядом с другим экземпляром, взятым из западной Африки, все равно с Конго или из Габуна, а между ними поставить индуса, то при такой правильной постановке дела мы тотчас увидим в чертах кафра тончайшую смесь типов индийского с западноафриканским. Но если вместо кафра взять пожилого мхума, сходство с индусом будет еще разительнее.

Перейдя через Замбези к водоразделу между бассейнами Конго и Лоанга, мы замечаем необыкновенно смешанный тип, который можно одинаково причислить и к западноафриканскому, и к кафрскому, — это нечто среднее.[46] Отсюда, в какую бы сторону мы ни обратились, — везде то же самое: этот тип распространен на очень далекое расстояние и обнимает собою на западе бабиса, баруа, балунда и все вообще племена бассейна Конго; на восток это будет вагуна, вафипа, вакавенда, вакононго, ваньямвези и васукума. Среди них попадаются иногда отдельные общины, представляющие собою лучшие типы зулу, а у восточного побережья мы опять увидим тип западноафриканских негроидов в лице вайяо, васагара, вангиндо и чернокожих занзибарцев.

Если теперь от восточного побережья мы повернем к высокому плоскогорью, обрамляющему Танганьику, и далее на север у Уджиджи, то увидим, что рост, осанка и черты лица становятся все красивее. Через Уджиджи проникаем в Урунди и замечаем еще большее улучшение типа… Через несколько дней ходу на восток мы придем в Ууа и тут встретим чуть ли не родных братьев племени зулу, высокого роста, молодцеватых воинов с головами и лицами кавказского очертания, но окрашенными черным пигментом. Еще немного дальше на восток видим помесь чистого негра с кафром древнего типа укалаганзы, ныне называемого васумба, и среди них попадается вдруг высокий, стройный пастух с грациозной фигурой и приятной физиономией европейского типа, но только темнокожий. Если спросить его, кто он такой, он ответит, что занимается скотоводством, а родом мтузи, из племени ватузи. На вопрос: «Есть ли такая страна, которая называется Утузи?» — он скажет: «Нет, такой страны нет: мы пришли с севера».

Идем дальше на север и очутимся на вершине лугового плоскогорья. Это бассейн Нила. Каждый ручей стремится либо к востоку в обширное озеро, ныне называемое Виктория-Ньянца, либо к западу, в Ньянцу-Альберта-Эдуарда, В это плоскогорье входят Руанда, Карагуэ, Мпороро, Анкори, Ихангиро, Ухайя и Усонгора; жители всех этих областей обладают стадами, но многие занимаются и возделыванием земли.

Исходив страну вдоль и поперек, мы убеждаемся в том, что все, занимающиеся скотоводством, принадлежат к типу того миловидного мтузи, которого мы встретили в Усумба и который, неопределенно указав на север, сказал, что он родом оттуда; а все земледельцы отличаются негритянской физиономией, сродни любому толстогубому африканцу с западного берега, Пожив среди них, мы узнаем еще, что пастухи смотрят на земледельцев с таким же пренебрежением, с каким, например, клерк банкирской конторы в Лондоне взирает на батрака с фермы.

Подвинемся еще на север и увидим перед собою гигантский снеговой хребет — это преграда неодолимая, поэтому мимо него уклоняемся на запад и находим многочисленные повторения типа мтузи, который распространен от самого подножья гор до опушки непроницаемых лесов, где нет более пастбищ.

Тут же кончается и кавказский тип населения: опять мы видим негроидов медно-желтого, черного или смешанного оттенка, с плоским носом, вдавленной переносицей, выдающеюся челюстью.

Возвратимся тем же путем к подножью снегового хребта, обойдем его с южной стороны, поднимемся к востоку на высокое плоскогорье, через великолепные луга пастушеских областей, называемых Торо, Ухайяна, Униоро, и снова увидим громадные стада, за которыми присматривают все те же мтузи с тонкими чертами лица, между тем как рядом с ними черные плосконосые негроиды мотыгами возделывают почву, совершенно на тот же лад, как те, которых мы видели южнее.

Обойдя снеговой хребет до северной его оконечности, направляемся к западу, через плоскую травянистую долину Семлики, и находим другое высокое плоскогорье, параллельное униорскому, но отдаленное от него Альберта-Ньянцой. В этой луговой стране также живут вперемежку, но строго придерживаясь своих исключительных специальностей, племена пастушеские и племена земледельческие. Но только с тех пор, как мы вышли из Усумба, скотоводы стали называться не ватузи, а ваньямбу, вахума, вайема, вавиту и вашвези. Может быть, в прежние времена они заимствовали эти названия от местного земледельческого населения, но теперь, где бы то ни было, среди балегга ли или в Анкори, среди бавира, ваганда или в Униоро, они продолжают называться не иначе как ватузи, вахума или вашвези. В Карагуэ, Анкори или Усонгоре они составляют высшие классы населения. Потомки их властвуют в Ихангиро, Ухайе, Уганде, в Униоре; но коренное население этих стран состоит из смеси зулу с западноафриканскими племенами и потому занимается преимущественно земледелием. Когда такие племена, как баганда, васога и вакури, предоставленные собственным силам, крепнут, процветают и размножаются, то для уразумения причин этого стоит лишь взглянуть на размеры озера Виктории-Ньянцы и мы увидим, что им некуда было итти дальше, и волна переселенцев, перешагнув через коренных обитателей, направилась в обход, к западу и востоку, а по пути на юг заронила там и здесь немногих своих представителей, которые с течением времени настолько смешались с земледельческими племенами, что утратили все свои исконные признаки.

Униорское предание гласит, что вашвези пришли с восточного берега Виктории-Нила. Переходим за реку и видим, что между нами и Абиссинией нет ни великих озер, ни непрерывных горных цепей, так что ничто не мешало здесь варварским ордам двигаться к югу: почва тощая, климат сухой, пастбища скудные, все население поголовно занимается скотоводством. Но первоначальные племена, некогда заселявшие эти страны и подобные тем, что населяют бассейн Конго и восточное побережье, были задержаны в своем стремлении распространяться на юг наплывом пришлых элементов и до такой степени подавлены высшею индо-африканской расой, что все громадное плоскогорье от Виктории-Нила до залива Адена заселено народами, просто повторяющими издавна установившийся тип, который можно назвать галла-абиссинским, эфиопским или индо-африканским. Этого беглого очерка, надеюсь, будет достаточно для того, чтобы несколько подготовить читателя к дальнейшему рассказу об вахумах, прямых потомках тех самых эфиопов, которые вот уже пять тысяч лет, как наводняют Африку на восток и на запад от Виктории-Ньянцы, в поисках пастбищ перегоняя свои стада с места на место.

Я намерен поговорить о вахумах на основании того, что мы видели и слышали в бытность нашу среди подданных Кавалли.

На запад от высот Кавалли перед нами расстилалось пространство более чем на тысячу километров. Хотя местами оно было населено довольно густо, но вид был до того обширен, что присутствие человека было почти незаметно, исключая самых ближайших к ним мест. По сравнению с горными хребтами и мощными изгибами поверхности что значили какие-нибудь кучки хижин соломенного цвета, разделенные между собою широкими пространствами, на которых местами пестрели участки возделанной земли, взрытой трудолюбивыми бавира.

В первое время житья в Кавалли мы искренно наслаждались этим открытым пейзажем, бесконечною далью лугов, волнующейся линией холмов, смелыми очертаниями горных кряжей и отдельных высот, уютных долин и широких полей. Свалив с плеч тяжелую заботу о насущном пропитании, зная, что тут привольны места, где вдоволь всяких яств, хлеба и мяса, я от всей души любовался созерцанием этих спокойных картин и наблюдал, как порывами свежего ветра с Ньянцы клонит сочную траву, как она трепещет, волнуется и выказывает при этом бесконечное разнообразие своих зеленых оттенков. После нашего долгого странствования по лесам, это было зрелище, необыкновенно успокоительное для нервов.

Зериба, в которую каждый вечер загоняли стада Кавалли, расположена на мягком склоне холма, покрытого густым дерном. Постоянно подстригаемая пасущимися стадами самого Кавалли, а также и стадами соседей вахума, трава, не отрастает высоко, а потому не закрывает видов и не мешает гулять на просторе в каком угодно направлении. На расстоянии выстрела из лука все так хорошо видно, что можно пересчитать цыплят, бегающих вокруг клохчущей наседки. Там и здесь возвышаются муравьиные кучи от одного до трех метров высотой, что очень удобно для пастухов, которые, влезая на них, могут наблюдать за скотом, за стадами овец и коз; ближайшие же к жилью муравьиные кучи служат обыкновенно местом сборища стариков, любящих потолковать о текущих событиях. Вот тут-то, мирно беседуя с самим Кавалли и с другими местными старожилами, я мог узнать много интересного касательно истории окрестных поселков и их обитателей. Трудно было бы выдумать более подходящее для этого место, так как перед нами страна расстилалась на такое далекое пространство, что отсюда, как на карте, можно было видеть до шестидесяти округов.

Вдали на западе одиноко возвышалась над сотнями километров сплошного темного леса гора Пизга, и каждая подробность ее очертаний резко рисовалась на фоне алого заката. Темная масса этой величавой, уединенной вершины обращала на себя наши взоры каждый раз, как беседа становилась ленивее и старшины устремляли глаза на отдаленный горизонт. После этой горы, определявшей для Кавалли предел видимого мира, по ту сторону которого все было окутано мраком неизвестности и мифических сказаний, мое внимание обращалось на конические вершины Кимберри, на один день ходу к северо-северо-востоку, и на выставляющийся из-за них высокий пик Кука; далее на север я видел высившуюся тяжелую массу квадратных очертаний, — это гора Дуки, а у подножья ее расстилаются равнины, населяемые племенем балюнгва, у которых такое множество скота, что Кавалли не мог об этом наговориться. А для Кавалли, мимоходом сказать, не могло быть предмета более интересного, чем скот и все, что к нему относится.

На юго-западе тянется гряда зеленеющих гор, подвластная Мазамбони; почти непрерывною цепью они простираются вплоть до глубокой котловины, занимаемой озером Альберта, соприкасаясь с окружающими его низинами, уступами и ложбинами. Западная часть этой страны принадлежит Мазамбони, восточная — другому правителю, Комуби. Вся равнина от Кавалли до подошвы гор называется Узанза и занята земледельцами бавира, которые первоначально пришли из-за горы Дуки, по соседству от вершины Кука. Между Кавалли и Кимберри порядочный участок равнины принадлежит воинственному Музири.

Передав мне в главных чертах топографию края, Кавалли перешел к рассказам более интимного характера. Жизнь его в опасности со стороны некоего Кадонго, союзника Каба-Реги, да кроме того и Катонза его лютый враг. Несколько лет назад Кавалли владел деревней у самой Ньянцы, где жили его рыбаки. Кадонго сильно завидовал ему в этом и, подговорив Катонзу и еще нескольких разбойников из Униоро, напал на Кавалли, сжег его деревушку, перерезал множество его подданных и в одну ночь угнал весь его скот. Сам Кавалли бежал тогда в Мелиндву; когда вернулся оттуда, то стал жить между бавира. С тех пор он успешно хозяйничал, торговал и в настоящую минуту опять владеет стадом из восьмидесяти голов. Впрочем, Кадонго уже грозился, что снова на него нападет.

Едва Кавалли закончил повесть о своих бедствиях, как уже Катто и Каленге (один родной, другой двоюродный братья Мазамбони) начали пересчитывать обиды, которые причиняет им Музири. Один брат, одна сестра, несколько родственников и многие друзья их пали от руки безжалостного Музири. С величайшими подробностями и соответственными жестами передали они историю его злодейств и жестокого поведения.

После них Гавира изложил повесть о том, сколько натерпелся он от того же Музири и от балеггов под предводительством Мутунду. По его словам, чего не успели отнять кровожадные уара-суры, то прибирают к рукам Мутунду и Музири, которые взяли привычку грабить его поочередно и притом по ночам. «Да, да! — вздыхает Гавира. — Нынче уара-суры, завтра Музири, послезавтра Мутунду; только и делаем, что от кого-нибудь удираем в горы».

Глядя на чудесный пейзаж, расстилавшийся перед нами, на эти идиллические луга, зеленые пастбища, безоблачное небо и общий вид мирного покоя и тишины, кто бы мог подумать, что и в этой Аркадии случаются распри, борьба и кровавая расправа.

Большинство вахума, ныне живущих на западе от Альберта-Ньянцы, пришло сюда из Униоро, спасаясь от скаредной жадности и хищничества тамошних королей.

Так, например, ближайший сосед Кавалли, престарелый Ругуджи, тот самый, которому мы вернули из Мелиндвы угнанные у него сорок голов скота, родился в Униоро и помнит своего прадеда, который, должно быть, родился около 1750 г. Когда ему было 10 лет (это было в 1829 г.), Ругуджи помнит, как Чуамби, отец Кемрази, дед Каба-Реги, присылал к его прадеду за скотом.

— В то время река Семлики вливалась в широкую лагуну, называемую Катера и бывшую в юго-восточном конце озера. Случалось, что из-за разлива лагун баганда не могли проникнуть в страну балеггов; но с тех пор лагуны затянуло илом, Семлики впадает теперь в озеро. Так как Кемрази то и дело присылал за скотом — все ему было мало — и один раз взял и угнал разом все наши стада, то я забрал своих жен и детей, да и ушел отсюда. Я тогда был еще молодой.

— Ну, что же, удалось тебе прожить мирно, Ругуджи?

— Посмотри на эти рубцы на моем теле: мне есть чем памянуть балеггов и Мелиндву, Музири и уара-суров. Вот еще бавира пришли из земли Кука, видят, что мы пасем свои стада, и стали просить, чтобы мы им позволили жить среди нас; но только вижу я, что они все хотят повернуть по-своему и рано или поздно не миновать нам с ними ссоры.

Пастбища, лежащие между линией лесов и озером Альберта, сильно оголены дождями. Хотя вершины всех холмов, возвышенностей и горных гряд этой местности приблизительно одинаковой высоты, но пространства, заключенные между ними, очень неровны: выше остальных, конечно, те, что подходят к озеру Альберта, а самые низкие — к реке Итури, в которую впадают чуть ли не все здешние речки. Хотя с первого взгляда кажется, будто бы местность ровная, но, в сущности, не найдется ни одной луговины, которая была бы действительно плоскою. Вся страна представляет бесконечно волнистую поверхность, изборожденную десятками ручьев, потоков и речек, впадающих в какой-то значительный приток Итури.

Рыхлая почва, состоящая из песчанистой глины и насквозь пробуравленная во всех направлениях жуками, которые исправляют здесь должность кротов и земляных червей, легко осыпается от действия частых, бурных и продолжительных дождей, так как корни трав недостаточно ее связывают. Стоит взглянуть на один из местных ручьев тотчас после бури, чтобы увидеть, как быстро совершается процесс разрушения; а если проследить течение этого ручья до его впадения в приток, то окажутся такие перевороты и видоизменения местности, на вид как будто ровной, каких трудно даже ожидать после нескольких часов дождливой погоды.

По моему расчету, во всем округе, ближайшем к Кавалли, не больше четырех тысяч голов скота. Размерами здешние коровы сходны с английскими, без горбов, совсем иной породы, чем те, что водятся на юг и на восток от озера Виктории. Рога вообще небольшие, хотя встречаются особи с рогами очень длинными. Быки, впрочем, с хорошо развитыми горбами. В Усонгора и в Униоро скот безрогий и безгорбый, большею частью желтоватый, верблюжьей масти, тогда как в Анкори весь скот пестрый, и рога у него непомерной длины. Говорят, что для того, чтобы дать скоту возможность проникать в чащу джунглей, стараются лишить его рогов и для этого выжигают рога у молодых особей. Каждый хозяин метит свою скотину, делая ей на ушах надрезы, просверливая дырки или подстригая ухо.

Кавалли рассказывал мне, что, когда скот пригоняют на новое для него пастбище, случается, что многие коровы отравляются незнакомыми растениями. Многократное выжигание травы в данной местности делает ее вполне безвредной для скота. Равнины, непосредственно прилегающие к озеру, гибельны для животных: через две недели пребывания скота в такой местности у коров развивается болезнь, которая начинается с насморка, из ноздрей течет, молоко пропадает, потом шерсть вылезает, животное перестает есть и умирает.

Очень может быть, что у стариков вахума образовались кое-какие отдаленные понятия о ветеринарном искусстве, но в практике попадаются такие подробности, которые лишены всякого смысла. Из той порции молока, которую нам отпускали, мне захотелось сбить себе масла, и я послал попросить у них взаймы долбленую тыкву, в каких они обыкновенно сбивают масло. Когда операция была окончена, я велел хорошенько выполоскать сосуд водою, но этим навлек на себя целую бурю упреков. По местным понятиям, наполнение посуды из-под молока водой очень вредно для скота. Они ни за что не позволяют также человеку, питающемуся вареным кушаньем, прикоснуться губами к горшку, чашке или вообще какой-либо посуде, имеющей отношение к их коровам.

Звук сбиваемого масла всякий день слышен был в хижине, соседней с моей палаткой. Сосуд с молоком подвешивают для этого к одной из перекладин потолка и раскачивают.

По сравнению с крупными размерами коров удивительно, как мало они дают молока, да еще при таком обильном корме. От самой лучшей коровы надаивают в день никак не больше четырех литров молока. Наших коров доили мальчики и молодые люди из Кавалли. Они непременно связывают им для этого задние ноги, а теленка держат у головы матки. Держа подойник одной рукой, другой доят корову и, должно быть, немного оставляют на долю голодного теленка. Часто одна коза дает молока не меньше средней коровы, но я не замечал, чтобы туземцы доили коз; по-видимому, они вовсе не ценят козьего молока.

Несмотря на то, что женщина считается здесь такою же собственностью своего мужа, как и всякая хозяйственная утварь, да и цена ей назначается от одной до пяти коров, однако нельзя сказать, чтобы женщин не уважали: им оказывают знаки внешнего почтения, и, кроме того, они пользуются некоторыми правами, которыми пренебрегать отнюдь не следует. Сосватав невесту, жених выплачивает за нее тестю скотом. Если муж дурно обращается с женой, она во всякое время может вернуться к родителям, и он получит ее обратно, не иначе, как купив ее снова, а так как скот ценится дорого, то мужья стараются не давать волю своему буйному нраву.

Меня пригласили рассудить одно дело, касавшееся свадебных обычаев, возникшее между Кавалли и Катонзой. Катонза высватал за себя девушку, принадлежавшую Кавалли, и отдал за нее двух коров, третью же не соглашался отдать, хотя и был должен, под тем предлогом, что будто бы опасался, что Кавалли возьмет коров, а девушку не отдаст. Кавалли действительно не отдавал девушку, требуя сначала по уговору третью корову, тогда Катонза пожаловался мне, прося рассудить их. Я предложил представить корову в суд, тогда выдали и невесту, и все кончилось к общему удовольствию.

Кавалли отдал на мое усмотрение еще другое, тоже брачное, дело. Он был женат уже пять раз, но пожелал взять шестую жену. Купил он ее в семье из племени бугомби; но родители потребовали двойной платы, иначе же не соглашались выдать ему невесту. Я посоветовал дать им в придачу корову с теленком, и дело уладилось.

Следующий случай оказался несколько сложнее. Однажды, когда вождь Мпигва пришел к нам в бардзу, вслед за ним из толпы вышел человек и пожаловался мне, что Мпигва задерживает двух коров, принадлежащих его общине. Мпигва объяснил, что человек из той общины женился на девушке его племени и отдал за нее двух коров; она жила с мужем довольно долго, родила ему троих детей, но потом муж умер. Тогда его община обвинила жену, говоря, что она морила мужа колдовством, и прогнала женщину к родителям. Мпигва принял ее с детьми обратно в свою общину, и вот теперь родня мужа требует себе обратно двух коров. «Разве справедливо, — рассуждал Мпигва, — требовать назад коров, когда женщина долго жила со своим мужем, родила общине троих детей, а когда муж умер, ее с ребятами из общины выгнали?» Я нашел, что Мпигва прав, и поддержал его в этом деле, так как притязания истца показались мне не только низкими и жестокими, но и прямо противоречащими стародавним обычаям, установившимся относительно брачных сделок.

Женщины распоряжаются всем домашним обиходом, а также продуктами молочного скота и полей. Муж обязан строить дом, ходить за скотиной, доить коров, чинить загородку, доставлять одежду (признаться, довольно скудную); но в поле работают женщины, и женским делом считается также сбивание масла и ведение торговли. Что бы вы ни пожелали купить: молоко, масло или иную провизию, вы должны обращаться за этим к женщинам. Такова их неоспоримая привилегия во всей Африке.

Одежда мужчин состоит обыкновенно из козьей шкурки, укрепленной на левом плече. Иногда шкурка бывает и от антилопы, и тогда всю шерсть тщательно счищают, оставляя только кайму в 7 — 10 см ширины кругом всей шкурки. Замужние женщины носят коровьи шкуры, превосходно выделанные и даже дубленые. Женщины-невольницы надевают ременный пояс с привешенным к нему сзади и спереди лоскутком рогожи или просто узкий передник. Девушки до самого замужества ходят без всяких одежд; но мальчики с десятилетнего возраста почти всегда уже надевают шкурку козленка, конечно, стараясь во всем подражать взрослым. Во время каких-нибудь торжеств или веселых пиров каждая женщина непременно воткнет себе за пояс пучок зеленых листьев и притом не спереди, а сзади. Листья для этого выбираются длинные.

Любимые жены старшин и вождей, а также знахарки (колдуньи), подобно знатнейшим вождям, имеют право носить шкуру леопарда, а за неимением ее — кошачью или обезьянью. И здесь, по-видимому, распространено то мнение, что шкуры леопарда или льва обозначают знатность и величие. Если чужестранец выразит сомнение в том, что выдающий себя за начальника, может быть, человек низкого звания, то этот последний гордо указывает на шкуру леопарда и говорит: «А это что же?».

На днях, рассматривая «Древних египтян» Уилькинсона, я был поражен постоянством африканских мод, потому что на таблице 459 увидел изображение людей, одетых совершенно так же, как теперь одеваются вахума, ватузи, ваньямбу, уахха, варунди и ваньявиги, а между тем картина представляет моды, общепринятые три тысячи пятьсот лет назад, среди чернокожих, плативших дань фараонам. На таблицах 135 и 136 изображены также те самые музыкальные инструменты (образцы их хранятся теперь в Британском музее), которые мы нашли у балеггов, вахума, а в 1886 г. я встречал их у племени басега. Фасон ножей, особая форма ручек, желобки на лезвиях, глиняные треугольники, украшающие их дома и щиты, ткани из плетеных древесных волокон, шкатулки, кухонная посуда, фасон оружия, копий, луков, дубин, их «мунду», — формою вполне сходны с древнеегипетскими секирами. Их вогнутые изголовья, костяные и деревянные ложки, сандалии с ушками, без которых ни один мхума не пустится в дорогу, их пристрастие к некоторым цветам, именно к черному, красному и желтому, корзины, приспособленные к перетаскиванию детей, тростниковые флейты, длинные посохи, способ выражения печали стонами и биением себя в грудь, жесты, обозначающие неутешную скорбь, грустные песни, меланхолические напевы и сотни других обычаев и привычек ясно показывают, что племена и общины луговых областей Африки все еще придерживаются древнеэфиопской и египетской старины.

Игры мальчиков напоминают наши игры в кегли, в лапту и в шашки. В таких кувшинах, в которых древние носили воду для поливки своих полей, нынешние вахума приносят молоко своим вождям. До сих пор сохраняется обычай натирать тело касторовым или коровьим маслом, В знаках почтения, оказываемых теперешнею африканскою молодежью старшинам и вождям, мы видим проявление все того же унижения, которое считалось обязательным в старину. Эти народы, не имеющие литературы и не ведающие никаких высших влияний, научаются только тому, чему учат их отцы и деды, а эти в свою очередь знают лишь несколько общих правил и обычаев, служащих целям самосохранения и отличия одного племени от другого. Только таким путем и могло случиться, что безграмотные обитатели стран, доселе неизвестных, пробавляются теми самыми обычаями, правилами и формами общежития, которые соблюдались в древности среди праотцов, людей, строивших египетские пирамиды.

У вахума совсем нет никакой религии. Они твердо верят только в существование злого духа в образе человека, живущего в глухих трущобах, например в темной лощине, заросшей лесом, или в чаще густого камыша; но это существо можно задобрить подарками, а потому охотник, которому на охоте посчастливилось убить зверя, отрезает кусок мяса и кидает его (вроде того как бы кинул собаке), либо кладет яйцо, или небольшой банан, или, наконец, шкуру козленка у дверцы той маленькой конуры, которая непременно ставится у входа в каждую зерибу.

У каждого вахума есть амулет, или талисман, который он носит на шее, или на руке, или на поясе. Они верят в «дурной глаз» и в предчувствия, но не так суеверны, как баганда, — может быть, потому, что живут больше вразброд. Колдовства они очень боятся, и если кого заподозрят в колдовстве, тому не сдобровать.

Бедный Гаддо, красивый и милый юноша, служивший Джефсону лоцманом во время его плавания в Мсуа, вскоре по возвращении в Кавалли был обвинен в злом умысле против самого вождя. Гаддо пришел ко мне и сказал, что его жизнь в опасности, и я посоветовал ему оставаться у нас в лагере до нашего ухода. Между тем старики взяли петуха, унесли его метров за сто за черту лагеря, зарезали, вынули внутренности, долго шептались и совещались относительно того, что там нашли, и на основании каких-то признаков признали Гаддо виновным в коварных замыслах против Кавалли, что равносильно приговору к смертной казни. Так как Гаддо был неповинен ни в чем подобном, я послал сказать вождю, что если Гаддо обидят, Кавалли за это несет ответственность передо мной. Однако Гаддо чувствовал себя так скверно поблизости от своей деревни, где общественное мнение было решительно против него, что решился укрыться у Катонзы и бежал к озеру. Но на краю плато судьба-таки настигла его. Рассказывали с большими подробностями, как он, стоя на утесе, свалился в пропасть и сломал себе шею. Жалко было слушать, как плакали и причитали его молоденькая жена, дети и сестры. Кавалли же после этого сделался вдруг со всеми особенно ласков и любезен.

Вахума питаются преимущественно молоком. В обмен за свое масло и кожи они могут иногда доставать бататы, просо и бананы, но всегда с особенною гордостью говорят, что они не «пахари».

Сорго, разводимое соседними земледельческими племенами, не белое, а красное. Кукуруза здесь не лучшего сорта. Ее сеют в конце февраля, в то же время, когда и бобы, но бобы годятся в пищу уже через два месяца, тогда как кукуруза образует початки только на третьем месяце, а спеет на четвертом. Просо сеют в сентябре, а собирают его в феврале. При каждом селении обширные участки полей засажены бататами, а вдоль опушки банановых рощ разводят колоказию или гельмию, но эти последние для чужестранцев не имеют значения: не умея приготовлять их, мы не могли сделать их безвредными.

Мальва, т. е. местное пиво, приготовляется из квашенного пшена со спелыми бананами. Оно в большом спросе, и главное занятие каждого вождя, кажется, в том и состоит, чтобы отправляться в гости к приятелям и опустошать их пивные сосуды. К счастью, этот напиток не очень крепкий, и действие его возбуждает лишь легкую веселость и общительность, без тяжелых последствий.

Климат здешних стран очень приятен. Часов пять в день можно работать даже на открытом воздухе, не страдая от излишней жары, а раза три в неделю из-за большой облачности, составляющей здесь заурядное явление, и целый день. Но в ясные дни солнце печет немилосердно, так что люди спасаются от зноя под тенью своих прохладных хижин. Высшие точки луговой области, например округ Кавалли, холмы Балегга, верхнее плато пастбищ в Анкори, находятся на высоте от 1350 до 1950 м над уровнем моря; в Торо и в южном Униоро луговые местности доходят до высоты 3000 м и, по всей вероятности, окажутся особенно удобными для европейских переселенцев, когда туда будут проложены безопасные пути. Когда настанет это время, европейцы найдут приветливых, мирных и доброжелательных соседей в лице той красивой расы, лучшими представителями которой служат вахума. С этим народом мы во все время не обменялись ни одним грубым словом, и, глядя на них, я часто вспоминал легенду о тех непорочных людях, к которым благоволили боги и раз в год сходили пиршествовать вместе с ними на горных вершинах Эфиопии.



Содержание:
 0  В дебрях Африки : Стенли Генри  1  ПРЕДИСЛОВИЕ   : Стенли Генри
 2  1. ОТ УСТЬЯ КОНГО ДО СТЕНЛИ-ПУЛЯ : Стенли Генри  3  2. ОТ СТЕНЛИ-ПУЛЯ ДО ЯМБУЙИ : Стенли Генри
 4  3. ЯМБУЙЯ : Стенли Генри  5  4. ОТ ЯМБУЙИ ДО ВОДОПАДОВ ПАНГА : Стенли Генри
 6  5. ОТ ВОДОПАДОВ ПАНГА ДО ЛАГЕРЯ УГАРРУЭ : Стенли Генри  7  6. ОТ УГАРРУЭ К КИЛОНГА-ЛОНГА : Стенли Генри
 8  7. У МАНЬЕМОВ В ИПОТО : Стенли Генри  9  8. ПО ЛЕСАМ ДО МАЗАМБОНИ : Стенли Генри
 10  9. ПРИБЫТИЕ К ОЗЕРУ АЛЬБЕРТА И ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИБУИРИ : Стенли Генри  11  10. ЖИЗНЬ В ФОРТЕ БОДО : Стенли Генри
 12  11. ВТОРОЙ РАЗ К ОЗЕРУ АЛЬБЕРТА : Стенли Генри  13  12. ВСТРЕЧА С ЭМИНОМ-ПАШОЙ : Стенли Генри
 14  13. ОТПРАВЛЯЕМСЯ ВЫРУЧАТЬ АРЬЕРГАРД : Стенли Генри  15  14. В ТРЕТИЙ РАЗ ОТПРАВЛЯЕМСЯ К НЬЯНЦЕ : Стенли Генри
 16  15. ВЕЛИКИЕ ЛЕСА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АФРИКИ : Стенли Генри  17  16. ИДЕМ ДОМОЙ НА ЗАНЗИБАР : Стенли Генри
 18  17. РУВЕНЗОРИ — ЦАРЬ ОБЛАКОВ : Стенли Генри  19  18. РУВЕНЗОРИ И ОЗЕРО АЛЬБЕРТА-ЭДУАРДА : Стенли Генри
 20  19. ЧЕРЕЗ АНКОРИ ДО АЛЕКСАНДРА-НИЛА : Стенли Генри  21  вы читаете: 20. ПЛЕМЕНА, НАСЕЛЯЮЩИЕ ЛУГОВУЮ ОБЛАСТЬ : Стенли Генри
 22  21. К ЮЖНОМУ КОНЦУ ОЗЕРА ВИКТОРИИ : Стенли Генри  23  22. ОТ ВИКТОРИИ-НЬЯНЦЫ ДО ЗАНЗИБАРА : Стенли Генри
 24  Использовалась литература : В дебрях Африки    



 




sitemap