Приключения : Природа и животные : 21. К ЮЖНОМУ КОНЦУ ОЗЕРА ВИКТОРИИ : Стенли Генри

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24

вы читаете книгу




21. К ЮЖНОМУ КОНЦУ ОЗЕРА ВИКТОРИИ


Чужеземец, впервые попадающий в Анкори или в Карагуэ в период ежегодной засухи и со всех сторон — куда ни взглянет — видящий лишь громадные поляны, почерневшие от огня, серые оголенные скалы, длинные цепи гор, толпящиеся одна за другой в унылом однообразии своих опаленных склонов, — наверное, воскликнет в нетерпении: «Да где же тут красота? Покажите мне хоть одно красивое место!». Этого чужеземца я давно знаю: он мой старый знакомый, скучающий, недовольный, ворчливый человек, малокровный и страдающий расстройством печени. Поедет он на Конго, или в Восточную Африку, или в землю бечуанов, встанет на муравейник и начнет издеваться: «Ну где же ваша хваленая Африка? Это? Фу!» и т. д., И тем не менее, через три недели после того, как вся сухая трава выжжена палом, что придает стране такой пустынный вид, повсюду выступает молодая зелень — свежая трава радостно колышется на ветру, одевая собою горные склоны и долины, и тогда обе эти пастушеские страны, знаменитые своими роскошными пастбищами и обилием крупного скота, в самом деле очаровательны. Я видел их обе, и в том и в другом виде, и отдаю предпочтение Анкори. Именно там видишь эти громадные пространства слегка волнующихся полей с мягко округленными линиями холмов и грядами невысоких гор, разделенных притоками Александра-Нила, вроде Руизи, или же речками, впадающими в озеро Альберта-Эдуарда, как, например, Русаго. И все это обрамлено величавыми скатами зеленеющих горных цепей, отделяющих один от другого обширные бассейны значительных рек. Так и кажется, что эта страна нарочно так хитро устроена, чтобы служить потребностям известного народа.

Мы теперь в Карагуа. Александра-Нил, имеющий с запада притоки из Руанды и Мпороро, с севера из провинции Ухха, с северо-востока из Урунди и Кишекки, течет к северу вдоль западной границы Карагуэ, достигнув Анкори, круто поворачивает на восток и стремится дальше, чтобы излить свои воды в Виктория-Ньянцу.

Выйдя из узкой речной долины, мы постепенно подымались по косогору вдоль одной из тех узких ложбин, которые составляют характерную черту этой части Центральной Африки.

Расположились лагерем в селении Уньякатера у горы этого же названия. Вид, открывающийся с высоты этой самой горы, можно считать типичным для всей остальной области Карагуэ: это бесконечная система глубоких и узких лощин, пролегающих между длинными рядами узких горных кряжей. Куда ни посмотри — в пределах этой области везде одно и то же. В северной части Карагуэ на дне каждой лощины протекает ручей, и все они впадают в Александра-Нил.

На другой день мы шли до горячих ключей Мтагеты, уже описанных мною прежде (см. «Через темный материк»).

По приходе в лагерь нубийцы отправились на охоту за носорогами, которые водятся здесь во множестве; будучи отличными стрелками, они убили четырех громадных животных, а маленького носорога изловили и притащили в лагерь живьем. Мы привязали к дереву этого «малютку», ростом с крупного медведя, и он выказал при этом чрезвычайно воинственные наклонности. Принимая дерево за своего лютого врага, он с яростью на него кидался, стараясь пробить своим рогом; но, видя, что дерево упрямится и не трогается с места, он приостанавливался в раздумье, как бы измышляя иные средства к его погибели. В это время шаловливые мальчики-занзибарцы тыкали его сзади камышевыми тросточками, и зверь, испуская пронзительный визг, бросался в их сторону, насколько позволяли веревки, которыми он был привязан. Кажется, я во всю жизнь не видывал скотины более глупой, сердитой и упрямой. Чувствуя себя на привязи, он, кажется, был убежден, что все обиды причиняет ему дерево, и потому все с новым остервенением бросался на него, так что с размаху падал на колени. Камышевые трости опять дразнили его сзади, он кидался назад с изумительной быстротой и перевертывался на спину, ногами вверх.

Видя, что он понапрасну мучится и что довести его до морского берега будет слишком хлопотливо, я велел нашему мяснику и его помощникам зарезать носорога и отдать на съедение отряду.

31 июля, на походе к Кирурумо, один из занзибарских старшин, Уади-Асмани, положил поперек тропинки свое ружье и ящик и, не сказав никому ни слова на прощанье, скрылся. Он был совершенно здоров, со всеми в дружбе, и вдобавок я остался ему должен жалованье почти за тридцать месяцев службы.

Пигмейская девица, уже больше году состоявшая при нас, начала проявлять признаки серьезной хронической болезни, и мы решили покинуть ее у вождя Кирурумо. Бедная девушка служила верой и правдой доктору Пэрку, который своим ласковым голосом и мягким обращением совсем завоевал ее сердце. Она прикомандировалась к его палатке, и когда доктор уходил по обязанностям службы, она садилась у двери, как собачонка, и никого постороннего не подпускала к его жилищу. Она прислуживала ему самым деликатным образом, никогда не надоедала и была вообще единственным существом женского пола, не употреблявшим во зло те маленькие льготы, которые мы представляли женщинам в нашем лагере. На походе она несла сумку доктора, а приближаясь к ночлегу, начинала прилежно набирать топлива и тотчас по приходе на стоянку хлопотала о том, чтобы скорее приготовить доктору чашку чая, так как по опыту убедилась, что это всего нужнее для его здоровья.

При одном из офицеров состоял еще другой представитель того же мелкого племени, мальчик, который никогда не обменялся ни единым словом ни с кем, кроме своего хозяина. Он приходил в лагерь раньше всех, прежде всех набирал топлива и разводил огонь. На походе он также нес вьюк, но никогда не уставал, даже не казался недовольным и не доставлял ни малейших хлопот. Иногда, когда ему удавалось набрать много топлива, какой-нибудь грубый лентяй приходил и отнимал у него весь его запас; тогда на лице мальчика выражалось глубокое горе, но он, не говоря ни слова, тотчас с новым рвением принимался за работу и натаскивал новую кучу, как бы находя, что время дорого и нечего по пустякам тратить его на перекоры. Таким поведением пигмеи довольно ясно доказывали, что им не чужды лучшие и благороднейшие побуждения человеческой природы.

У горячих ключей умерла жена Киббо-боры, маньемского старшины. Бедный малый был в таком отчаянии, что пришлось удерживать его от самоубийства. Целые сутки, сидя в лощине Мтагеты, он плакал, рыдал и выл, а прислуга его хором вторила ему. Ночью они никому не давали спать, и таким образом поневоле мы все принимали участие в его печали. Только по прошествии нескольких дней несчастный вдовец начал приходить в себя и покорился судьбе.

Продолжая путь вдоль травянистых горных цепей, идущих параллельно глубоким и узким долинам, тянущимся с юго-юго-востока к северо-северо-западу, во всю ширину областей Карагуэ и Руанды на западе, мы в три перехода пришли к Кафурро, — селению, нередко посещавшемуся в старину арабскими торговцами.

Как и в Уганде, мы застали большие перемены в Карагуэ. Мтеза, с которым впервые познакомили меня капитан Спик и Грант, отошел к праотцам, и в течение четырнадцати последних лет на престоле его пребывали Мванга, Кивева, Карема и опять Мванга. Руманика, благодушный язычник, типичный представитель вахумского племени, также отошел в вечность и умер так же мирно, как жил. Ему наследовал старший сын его Киензи, царствовавший только девять месяцев, — его брат Какоко отбил у него трон, продержался на царстве три года и за это время успел умертвить семнадцать братьев и выколол глаза меньшому своему брату Люажумба. Но однажды, в ту пору, когда Какоко, упившись мальвой, лежал на постели, пришел Качиконжу, дважды вонзил острое копье в грудь жестокого короля и тем избавил страну от деспота. В тот же месяц Хамид-бен-Ибрагим был умерщвлен сыном своим Сеид-бен-Хамидом. Нынешний король, царствующий в Карагуэ, — родной сын и законный наследник Киензи; ему только пятнадцать лет от роду, и зовут его Нагара или Уньягумбуа, у него два имени.

Гостеприимство, оказанное нам в Анкори, сопровождало нас и во все время следования через Карагуэ. По дороге к Кафурро нам предоставляли рвать сколько угодно бананов, и как только Нагара получил официальное известие о нашем прибытии, он прислал в лагерь достаточное количество бананов, быка, кур, пива, бобов, сладких бататов и кукурузы. Я, в свою очередь, послал ему винчестерское ружье и две связки медной проволоки.

Киенго, бывший некогда проводником Спика и Гранта и ходивший с ними из Уньяньембэ в Киоро, прислал нам в подарок быка, бананов, кур, молока, а капитану Нельсону, за то, что он будто бы похож на «Спики», подарил жирного барана с хорошим хвостом. Никаких пошлин и повинностей с нас никто не требовал, если не считать того, что старый Киенго испытывал наше терпение своими бесконечными воспоминаниями и рассказами все о том же «Спики».

В Карагуэ сильно побаиваются короля Уганды. До своего изгнания Мванга не позволял ни одному чужестранцу проникать в страну иначе, как по особому от него дозволению.

По смерти Руманики баганда начали забирать такую силу, что даже с арабских гостей Ндагары стали требовать такой же дани, как от купцов, заходивших в Уганду. За два года до нашего прихода баганда были настолько могущественны в столице Ндагары и Кинтагулэ, что забрали в руки все переправы через Александра-Нил. В Кафурро на месте Хамида-бен-Ибрагима они застали Бэккери, приморского купца, и потребовали от него двадцать штук ружей и двадцать бочонков пороху; но Бэккери отказался платить им такую дань, на том основании, что он в гостях у короля Карагуэ, а не у властителя Уганды; за это они немедленно расстреляли его и его товарищей. Принимая во внимание такое положение дел, мне кажется, что если бы мы избрали этот путь для похода на выручку Эмина, вряд ли нам удалось бы благополучно пройти через Карагуэ с таким количеством оружия и пороху, какое мы пронесли; я думаю, что Уганда тогда была бы еще несговорчивее и с королем ее невозможно было бы сладить иначе, как с помощью значительного войска.

Насколько область Карагуэ подчинена влиянию Уганды, видно из следующего случая. Тридцать шесть человек из свиты паши просили меня исходатайствовать им у Ндагары позволение оставаться в стране до заживления их язв и нарывов. Я послал к королю доложить, что у нас в экспедиции столько-то людей не могут дальше итти, измучены болезнью и желают тут отдохнуть. Ндагара ответил на это, что ни под каким видом не может согласиться на мою просьбу, ибо если до короля Уганды дойдет слух, что он допустил чужестранцев в свою страну, то не только король пришлет тотчас уничтожить всех иностранцев, но и разорит вконец всю область Карагуэ. Я передал этот ответ паше, а он в свою очередь долго объяснял и толковал его своим измученным и расхворавшимся слугам; но они, по его словам, все-таки решили не итти дальше и остаться на-авось, потому что так или иначе им предстояло умирать. А так как у нас и без них слишком многих приходилось нести на руках, мы махнули рукой и согласились их предоставить судьбе.

7 августа из Кафурро пришли в Розаку, а на другой день шли пустынными полями, долинами и горными склонами, однообразно поросшими грубой травой. Утро было серое, нависшие тучи грозили дождем, холодный ветер дул нам навстречу и пронизывал насквозь. Длинной вереницей пробирались мы вдоль цепи высоких гор, когда, наконец, пошел частый и мелкий дождь, окончательно приведший в оцепенение людей паши. Наш арьергард, заметив, что иные падают уже замертво, сделал привал, и капитан Нельсон отрядил своих людей поскорее набрать топлива и разводить костры. Многие из замерзающих уже не в силах были дотащиться до огней, занзибарцы подбирали их совсем окоченевшими, приносили к кострам, оттирали руками и таким образом приводили в чувство. Однако пятеро успели умереть от холода, прежде чем сбившийся с ног арьергард мог до них добраться. Передовой отряд колонны, ушедший на 8 км дальше арьергарда, тем временем, ничего не подозревая, спешил укрыться в банановых рощах бассейна Утенги. Все мы знали, что египтяне и их челядь непременно отстанут по дороге, километра на два будут итти позади носильщиков, которые, со своей стороны, продолжительным опытом убедились, что самое лучшее дело как можно скорее притти на место и сложить вьюки.

10 августа вышли из Утенги, перевалили через две горные цепи и, спустившись на 250 м, очутились в узком бассейне, в верховьях озера Уриги. Перейдя через прежнее его русло, мы направились вдоль восточного берега и расположились лагерем против такого места, где озеро было шириной не более одного километра. Тут мы закололи девять голов скота на мясные порции и затопили в озере два ящика патронов Ремингтона. Еще прежде того мы понемногу расставались с разными редкостями, вынесенными из лесных пределов, и бросали по дороге все, без чего можно было обойтись. Наконец, пришлось бросать и боевые припасы, чтобы тащить на руках больных беглецов из Экваториальной провинции.

11 августа окончательно покинули область Карагуэ и благодаря лестной рекомендации со стороны короля Ндагары нас очень хорошо приняли в области Ихангиро. Провожая от одной деревни до другой, нас привели в селение Кавари, и тут настал конец нашего привольного житья: начиная отсюда, каждое зерно кукурузы и каждый банан нам пришлось покупать или выменивать. От берегов Альберта-Ньянцы вплоть до первого важного округа в Ихангиро, т. е. на протяжении тысячи километров, экспедицию все время кормили безвозмездно и притом очень щедро. От Кавари выдавать пришлось на каждого мужчину, женщину и ребенка известное количество бус стеклянных и фарфоровых, красных, белых, голубых и иных цветов для того, чтобы с помощью этого ходового товара каждый член экспедиции мог себе выменивать какую угодно пищу. Людям, способным съедать в один день пять суточных порций провизии, было бы неосторожно выдавать сразу больше, чем на пять дней бус. Если бы мы выдали сразу по одному месячному запасу бус на каждого человека, это составило бы немалое облегчение для наших несчастных, измученных носильщиков и, пожалуй, могло бы продлить жизнь некоторым хворым, потому что тогда можно бы положить их в гамаки и тоже нести на руках. Но тогда девять десятых наших молодцов закупили бы на свой пай немного кукурузы, а остальные средства потратили бы на приобретение пива, кур, коз, так что через десять дней они опять приступили бы ко мне с просьбой дать им еще запас бус или тканей, и экспедиция вскоре совсем обнищала бы и не могла итти вперед.

Озеро Уриги очень красивое, если смотреть на него от Узени или из Кавари. В это время года окаймляющие его холмы совсем бурые, с рассеянными по берегам пятнами темнозеленого кустарника. Вода в озере совсем голубая, благодаря отражению в ней безоблачного неба. Постоянно усыхающие воды оставляют обширные плоские пространства по бокам и вокруг длинных бухт, вдающихся в долины. По берегам видны целые стаи птиц: журавли, цапли, бакланы и маленькие черные африканские Рагга africana находят обильную пищу в изгибах мелких заливов и бухт, так густо покрытых плавучими листьями пистии, что издали они похожи на зеленые лужайки. Бегемотов в реках здесь великое множество, а в воздухе реют целые тучи черных мошек. Восточное побережье усеяно костями убитых животных: говорят, что львы и гиены истребляют здесь много дичи. В озере пропасть рыбы, но она просто кишит глистами, — по крайней мере таково было свойство всей той рыбы, которую приносили нам продавать; по этой причине мы ее огульно забраковывали и не признавали съедобной.

Озеро Уриги длиною около 40 км, а ширина его колеблется между полутора и пятью километрами; оно лежит на 360 м ниже среднего уровня холмов, его окружающих. Местность кругом безлесная, пустынная, покрытая травой.

Из Кавари мы шли берегом озера до Мутари. Как только мы стали лагерем, явилась толпа туземцев — мужчин, женщин и детей — и стала предлагать нам купить всякой всячины: кукурузы, меду, рыбы, пива, кур и бананов. Партия тупоголовых суданцев, совершенно позабыв все, что на этот счет было им сказано накануне при раздаче бус, отправилась в селение Мутару, за километр от лагеря, и принялась шарить по жилищам, налегая преимущественно на пиво и бобы. В стране, где никто не мешает путешественникам покупать на чистые деньги всякие местные продукты, такое поведение возбудило не меньшее изумление, как если бы в Каире или в Лондоне среди белого дня толпа вздумала грабить магазины. Туземцы возмутились и пожелали узнать, что значит подобный поступок. Вместо ответа, один из суданцев, по имени Фет-эль-мулла, зарядил свое ружье и стал стрелять: одного туземца убил наповал, другому размозжил челюсть, третьему ногу. Такого способа обращения местные жители никак не могли взять в толк, однако вместо того, чтобы отомстить тут же, они выбрали от себя депутацию из пятидесяти человек и прислали ее ко мне для объяснений. Рассказ их показался мне до такой степени невероятным, что я послал одного офицера к ним в деревню разузнать о случившемся; офицер донес, что все так и было, как рассказали туземцы. Я велел собрать всех людей экспедиции, выстроил занзибарцев, суданцев, маньемов и египтян и сделал им перекличку. Потом пригласил туземцев обойти все ряды и указать мне того человека, который приходил грабить в их деревню, покуда женщины торговали у нас в лагере. Туземцы, внимательно вглядываясь во все лица, указали на Фет-эль-муллу. Так как этого показания было недостаточно, я стал допрашивать суданца. Тогда один из его товарищей, Серур, вышел из рядов и рассказал, как в деревне хозяин хижины пытался отнять у Фет-эль-муллы сосуд с пивом и как обвиняемый, обозвав хозяина абид и кельб (рабом и собакой), застрелил его в упор и потом еще раза три или четыре выстрелил без разбора в других.

— Он виноват, и я отдаю его вам; но если вы согласны продать его за скот или ткани, за проволоку или бусы, или за что хотите, я его куплю.

— Нет, нет, нет. Мы не продаем людей. А этого человека не уступим и за сто быков.

— На что вам его кровь? Ведь вы его есть не станете, а работать на вас он не будет. Променяйте мне его на пять коров.

— Нет, нет, нет. Он нам нужен, потому что он убил у нас старшину, да и другие, пожалуй, не выживут от ран. Мы возьмем его.

— Берите. Он не из моих людей, и в моем лагере ему нет больше места.

Суданца увели, и о дальнейшей его участи мы ничего не слыхали.

На другой день пошли на восток от Уриги по безводной, пустынной каменистой равнине, усеянной муравейниками, с растущими на них чахлыми, низкорослыми кустами. По обеим сторонам дороги тянулись жалкие акации, лишенные листьев, совсем высохшие. Через два часа пришли к подножью плато Уньяматунду, и так как время было еще раннее, полезли на его вершину на 360 м выше уровня озера Уриги. Еще час шли по холмистым лугам и пастбищам, мимо роскошных нив и исправных селений и через четыре с половиной часа остановились в селении Нготи.

Местный вождь Муэнги, юный гигант-мхума ростом с флангового солдата, с виду очень тихий и спокойный, держал, однако, своих подчиненных в строгости, и его слушались с полуслова. Мы приостановились тут, чтобы запастись провиантом. За десять медных монеток (каури) давали большую кисть бананов, а так как суточный расход на каждого человека полагался у нас в восемь каури, никто не мог пожаловаться, что его плохо кормят.

Выйдя из Нготи, через час пути мы начали спускаться по восточному склону плато. Спустившись на 300 м ниже, пошли по слегка волнистой равнине, поросшей чахлою, безлистной акацией, и очутились в области Узинжа.

Через пять часов ходу пришли в Кимуани, или Кизингу, владение вождя Кажумба. Этот вождь опять был рослый представитель вахумского племени, на ту пору страдавший болезнью глаз. В прошлом году, когда баганда напали на его страну, он бежал в Унья-Руэмбу (ближайший к озеру Уриги округ Ихангиро) и укрылся на озерном островке. Однако, когда он уплатил королю Уганды дань скотом, ему дозволено было возвратиться в свои владения, но уже в качестве данника Мванги. Воротясь домой, он застал свои банановые рощи вырубленными и все свои угодья разоренными дотла. Между тем, владетель Ихангиро, за оказанное беглецу покровительство, тоже заявил претензию на причисление Кимуани к Ихангиро. С другой стороны, Кассаура, король Усуи, также вторгался в пределы Кимуани, два месяца держал Кажумбу в плену и тоже считает себя вправе требовать от него дани,

Однако к нам Кажумба был очень щедр, он прислал нам козу, восемьдесят гроздьев бананов и два горшка пива. Вождь был уже крайне стар, ворчлив и деспотичен, и очень вероятно, что если бы наш караван был не так велик, он поступил бы с нами не так любезно.

Взяв проводников из Кимеуани, мы направились к югу, и за 5 км от селения Кажумбы нам представился чудный вид на озеро Виктории, на острова Икуту, Меджингу, Сосуа, Румонд и на дальний остров Мейсомэ. В полдень стали лагерем в Ньямагоджу, юго-западной оконечности длинной бухты, в которую впадает река Лоугэти, принимающая в себя все воды восточного Усуи, но в свою очередь пересыхающая ежегодно.

На другой день, 16 августа, шли равниной, простирающейся от Ньямагоджу до другой длинной озерной бухты, и стали лагерем в селении Кисас. Следующие дни шли все плоскими пространствами, лет двадцать назад еще бывшими под водами озера и с тех пор постепенно высыхающими. Они покрыты низким кустарником, лишенным в настоящее время года листьев. Почва сухая, потрескавшаяся, твердая, никаких родников нет, местами только белеют пятна выкристаллизовавшегося натра. Вправо от нас берег начинает подниматься метров на пятнадцать над озером, и там уже появляются жидкие перелески. На высоте 30 м над озером попадаются порядочные деревья, и травы становятся более питательными.

20 августа мы пересекли нечто вроде широкого мыса, и от бухты Кисао перешли к бухте у селения Итари. Здесь, с вершины высокой горной гряды, я заметил, что и по компасу, и по солнечному измерению мы находимся гораздо южнее той линии, которую я нанес в качестве крайней юго-западной оконечности берегов на карту, приложенную к моей книге «Через темный материк». С этих высот ясно был виден целый ряд островов, которые мы не в состоянии были исследовать в 1875 г., когда без весел спасались от разъяренных туземцев в Бумбирэ, почему я тогда и принял эти острова за продолжение материка.

Оказывается, что вазинжи зовут Виктории-Ньянцу «Мута-Нзиге», так же как и ваниора называют Альберта-Ньянцу «Мута-Нзиге», а васонгора и ваньянкоро тем же названием обозначают озеро Альберта-Эдуарда.

Уходя из Итари, мы убедились, что по соседству с лагерем побывали львы, потому что нашли только что убитую зебру. Нас удивило, между прочим, большое количество человеческих черепов, валявшихся на земле; мы спрашивали проводников о причине такого явления, и нам ответили, что в Итари было побоище; вазинжи пытались противостоять нашествию баганда. Очень может быть, что вазинжи заслужили постигшее их бедствие. Всем известно, что такой урок был бы далеко не лишним, например, в Усуи. Последний каприз Касасуры состоял в том, что он не пропустил караван с полутора сотней ружей.

Раздумывая о различных событиях, приключившихся в здешнем краю в 1887 г., и о последующих происшествиях, как, например, о нашествии баганда на Карагуэ, о их жестокости и дерзости, о том, как они расстреливали арабских торговцев, разорили Узинджу и всю страну — от Кишакки до озера Виктории — пропитали ужасами, кровью, мне пришло в голову, что последовавшие за тем события 1888 г. — изгнание Мванги, государственный переворот и восстановление его на престоле — послужили только к тому, чтобы расчистить нам путь и дать возможность благополучно добраться до морского берега.

Чем дальше мы подвигались по этим безводным, сухим равнинам, пустынность которых едва скрашивалась низкорослыми акациями и жесткими молочаями, тем больше убеждались, что нельзя безнаказанно уводить лесных уроженцев из их родных трущоб.

Половину пигмеев, захваченных нами в лесу, пришлось уже покинуть в разных местах по дороге, хотя ни в пище, ни в воде они никогда не испытывали недостатка. В то же время и сомали, суданцы, мади или бари, которые ходили с нами по лесам, вскоре утрачивали всякую бодрость, тосковали, хирели и умирали.

А я где-то читал — и несомненно в ученых книгах, — что Африка годится только для африканцев.

21 августа, придя в Амранду, мы убедились, к великому моему изумлению, а также и восторгу, что озеро Виктории доходит до 2°48 южной широты. С тех пор, как мы вышли из Ньямагоджу, местность поднималась не выше 15 м над уровнем озера; громадные пространства побережья, пока еще тощие и плоские, представляют недавнее озерное дно, обнаружившееся по мере усыхания вод, и до тех пор, пока многие годы периодических дождей не очистят почву от насыщающих ее солей, она останется все такой же бесплодной.

К югу от Амранды местность постепенно подымается, и через несколько километров из некрасивой равнины недавнего происхождения мы пришли в другую полосу, где почва производит уже деревья лучшего качества. Не успели мы подняться на 30 м над озером, как в окружающем пейзаже произошло заметное изменение: акация исчезла, и вместо нее появилось майомбо, крупное дерево, очень полезное для туземцев; из его коры они приготовляют свои мочальные ткани и коробки, а стволы пригодны для выделки челнока. В следующем селении, Буанге, не слышно было вахумского наречия, которое от самой Альберта-Ньянцы сопровождало нас всюду; пришлось звать переводчиков ваньямвези. Это обстоятельство было с восторгом принято моими скептическими занзибарцами как верный знак того, что мы действительно подвигаемся к пуани, т. е. к морскому берегу.

И вот настала пора окончательно повернуть на восток, прямо к станции миссионеров, которые, как слышно, поселились в Узамбиро. От Буанги 6 3/4 часа пути привели нас в Уйомби; оттуда через 5 часов пришли в Камуагу, еще через 5 часов в Умпетэ, и через 6 часов перед нами открылась заброшенная французская миссия в Узамбиро.

Справедливость требует признать, что лучше французских миссионеров никто не умеет выстроить такой поселок и придать ему изящный и уютный вид, пользуясь для этого самыми неприглядными материалами.

Кто мысленно следовал за нами на протяжении последних четырехсот или шестисот километров, тому известно, как мало я отмечал красивых мест. Притом же мы шли во время засухи, когда из миллиона гектаров трудно выбрать хоть один, достойный внимания, — и все-таки я скажу, что не встречал еще места хуже того, на котором расположена эта прекрасная миссионерская станция. Три ряда низких строений, крытых землей, составляли три стороны обширного четырехугольника; каждый ряд состоял из четырех или пяти отдельных комнат, чистенько вымазанных изнутри и снаружи серой глиной. Посередине, на одинаковом расстоянии от всех домов, стояла церковь, превосходно построенная из местного материала. Внутренняя ограда окружала квартал цивилизованной части населения; другая, наружная, ограда защищала поселок, предназначенный для новообращенных. Принимая во внимание, что для построек под рукою ничего не было, кроме дерева майобо да земли под ногами, невозможно было выдумать ничего проще, лучше и удобнее того, что сделано. Так и видно, что на работу положена бездна терпения. Во всей затее, однако же, было два недостатка, которые они могли бы предвидеть и не спешить с постройкой: во-первых, они задумали селиться среди самого сварливого, жестокосердного племени ваньямвези, а во-вторых, в окрестностях нет воды, а потому миссионеры не успели еще достроить своей станции, как получили приказ уходить отсюда.

Чтобы не застать врасплох мистера Меккея, агента Общества англиканских миссий, я послал вперед гонцов предупредить его о нашем прибытии. На другой, день мы подошли к миссионерскому селению, расположенному среди какого-то серого пустыря, на легкой покатости, увенчанной любопытными нагромождениями крупного булыжника или громадных скалистых обломков, образующих довольно высокий холм. У подножья этой покатости расстилается плоское зеленеющее болото, поросшее густыми зарослями папируса, а за ним вдали виднелась полоса воды, которая оказалась потом одною из длинных бухт Виктории-Ньянцы.

Мы приближались к миссии по торной дороге и вскоре встретили на ней дроги на деревянных колесах, приспособленные для перевозки строевого леса. За исключением болота кругом не видно было никакой зелени; вообще вид был унылый и непривлекательный, вся трава высохла, деревья завяли, съежились или вовсе вымерли, по крайней мере никаких признаков свежих почек нигде не было, что, конечно, следует приписать периодической засухе. За полкилометра от станции мы увидели шедшего нам навстречу джентльмена небольшого роста, с густой темной бородой и темными волосами, одетого в белый полотняный костюм и тирольскую шляпу.

— Это вы, мистер Меккей? Значит, на сей раз Мванга вас не тревожит. Воображаю, чего вы натерпелись от этого человека! Но вид у вас очень здоровый; должно быть, вы недавно побывали в Англии.

— О нет, я уже двенадцатый год безвыездно в Африке. Мванга позволил мне уйти, и мое место занял достопочтенный Кирилл Гордон, но только недолго он там пробыл, потому что почти тотчас всех мы выслали из Уганды.

Мы пробыли на миссионерской станции с 28 августа по 17 сентября, и любо было посмотреть, какое отличное действие на всех европейских членов экспедиции произвели правильная жизнь, хорошая пища, любезное общество и полный отдых.

Теперь мы всем разбогатели, потому что Меккей держал у себя на сохранении привезенные Стоксом в 1888 г. и адресованные на имя экспедиции увесистые ящики, содержавшие около двухсот вьюков всякой всячины, да сорок вьюков различных консервов. Мы тотчас роздали людям тридцать вьюков тканей в счет жалованья, по номинальной расценке, с тем чтобы каждый мог во время отдыха вознаградить себя за пережитые лишения. У нас оказалось также четырнадцать вьючных ослов, которых мы предоставили свите паши, а нам с пашою и Казати удалось купить верховых ослов у французских миссионеров из Букумби, которые были так любезны, что навестили нас и одарили драгоценными продуктами своих садов. Из их складов наши офицеры могли, наконец, накупить себе необходимых вещей, как то: сапог, туфель, рубашек, шляп, что сразу придало им опять приличный вид.

Кроме того, мы добыли до двадцати свежих носильщиков для переноски товаров, чтобы как можно больше занзибарцев употреблять на таскание в гамаках слабосильных. И все-таки через девятнадцать дней отличного житья, в течение которых люди ели досыта все, что здесь можно было достать (и никак нельзя сказать, чтобы пища была однообразная), когда я собрал их накануне выступления из Маколо и сделал смотр, — более ста человек жаловались кто на одышку, кто на боль в груди, кто страдал печенью, а кто поясницей, заявляя, что дальше итти не могут.

Накануне нашего выступления к морю мистер Меккей и Дике, единственные оставшиеся в Маколо миссионеры, задали нам великолепный пир; были поданы: ростбиф, жареная птица, соуса, рис, керри, пудинг с изюмом и бутылка вина из врачебных запасов. По обычаю всех цивилизованных стран обед закончился речами. Я провозгласил тост за здоровье Эмина-паши, а Меккей пил за мое здоровье, и не было ни одного члена нашей компании, который не получил бы на свою долю от каждого из присутствующих кучи благих пожеланий и, конечно, вполне искренних.



Содержание:
 0  В дебрях Африки : Стенли Генри  1  ПРЕДИСЛОВИЕ   : Стенли Генри
 2  1. ОТ УСТЬЯ КОНГО ДО СТЕНЛИ-ПУЛЯ : Стенли Генри  3  2. ОТ СТЕНЛИ-ПУЛЯ ДО ЯМБУЙИ : Стенли Генри
 4  3. ЯМБУЙЯ : Стенли Генри  5  4. ОТ ЯМБУЙИ ДО ВОДОПАДОВ ПАНГА : Стенли Генри
 6  5. ОТ ВОДОПАДОВ ПАНГА ДО ЛАГЕРЯ УГАРРУЭ : Стенли Генри  7  6. ОТ УГАРРУЭ К КИЛОНГА-ЛОНГА : Стенли Генри
 8  7. У МАНЬЕМОВ В ИПОТО : Стенли Генри  9  8. ПО ЛЕСАМ ДО МАЗАМБОНИ : Стенли Генри
 10  9. ПРИБЫТИЕ К ОЗЕРУ АЛЬБЕРТА И ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИБУИРИ : Стенли Генри  11  10. ЖИЗНЬ В ФОРТЕ БОДО : Стенли Генри
 12  11. ВТОРОЙ РАЗ К ОЗЕРУ АЛЬБЕРТА : Стенли Генри  13  12. ВСТРЕЧА С ЭМИНОМ-ПАШОЙ : Стенли Генри
 14  13. ОТПРАВЛЯЕМСЯ ВЫРУЧАТЬ АРЬЕРГАРД : Стенли Генри  15  14. В ТРЕТИЙ РАЗ ОТПРАВЛЯЕМСЯ К НЬЯНЦЕ : Стенли Генри
 16  15. ВЕЛИКИЕ ЛЕСА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АФРИКИ : Стенли Генри  17  16. ИДЕМ ДОМОЙ НА ЗАНЗИБАР : Стенли Генри
 18  17. РУВЕНЗОРИ — ЦАРЬ ОБЛАКОВ : Стенли Генри  19  18. РУВЕНЗОРИ И ОЗЕРО АЛЬБЕРТА-ЭДУАРДА : Стенли Генри
 20  19. ЧЕРЕЗ АНКОРИ ДО АЛЕКСАНДРА-НИЛА : Стенли Генри  21  20. ПЛЕМЕНА, НАСЕЛЯЮЩИЕ ЛУГОВУЮ ОБЛАСТЬ : Стенли Генри
 22  вы читаете: 21. К ЮЖНОМУ КОНЦУ ОЗЕРА ВИКТОРИИ : Стенли Генри  23  22. ОТ ВИКТОРИИ-НЬЯНЦЫ ДО ЗАНЗИБАРА : Стенли Генри
 24  Использовалась литература : В дебрях Африки    



 




sitemap