Приключения : Природа и животные : 5. ОТ ВОДОПАДОВ ПАНГА ДО ЛАГЕРЯ УГАРРУЭ : Стенли Генри

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24

вы читаете книгу




5. ОТ ВОДОПАДОВ ПАНГА ДО ЛАГЕРЯ УГАРРУЭ


За три километра от последнего ночлега мы заметили на острове, посреди реки, нечто в роде маленькой крепости и деревню, стоявшую так низко, что она казалась нам совсем вровень с водой.

7-го мы отправились осматривать это местечко, что оказалось очень трудным предприятием по причине чрезвычайной быстроты течения, стремящегося к Панге по довольно крутому и опасному склону. Островок этот первоначально был, вероятно, подводным рифом, который лишь несколькими плоскими вершинами выставлялся из уровня самых высоких вод; впоследствии все неровности поверхности были засыпаны землей, очевидно привезенной с берегов. Длина островка — 60 м, ширина — от 20 до 30 м. Рыбаки выстроили на нем десятков шесть конических хижин, окруженных забором из досок очень легкого дерева и из сломанных челноков. В настоящее время уровень воды был всего на 15 см ниже самого низкого пункта острова.

В этот день, во время перехода от водопадов Панга к порогам Неджамби, случилось неприятное происшествие. Бестолковый лоцман так глупо направил пирогу под нависшие ветви прибрежных деревьев, что она опрокинулась на самой быстрине потока. Таким образом, мы лишились еще двух ружей и ящика с порохом. Эти занзибарцы до того беспечны и так небрежно относятся к перевалам через пороги, что я просто чувствую, как старею под бременем всех этих тревог. Все неудачи, все утраты, понесенные нами, коренятся единственно лишь в упорном пренебрежении этих людей к исполнению отдаваемых мною приказаний. На суше они отбиваются от товарищей, разбредаются по лесу и больше не возвращаются, значит, либо убежали, либо туземцы подстрелили их. У нас недостает уже восьми человек и семнадцати карабинов.

8-го караван перетащил челноки через пороги Неджамби и стал лагерем в нескольких километрах ниже Утири. На другой день мы пришли в селение, построенное совсем иначе, нежели принято на нижнем Арувими. Хижины очень низкие, но крыши у них со щипом; каждый домик окружен прочной и высокой оградой из стволов одного дерева, принадлежащего к семейству мареновых и грубо расщепленных на доски длиной в 180 см, шириной в 23 и толщиной в 10 см. Между двумя рядами таких домов идет улица, шириной по меньшей мере в 6 м. Если бы человек двенадцать отважных людей, вооруженных ядовитыми стрелами, засели в оградах этих хижин, они наделали бы много бед неприятелю, хотя бы вооруженному карабинами.

10 августа мы дневали, но фуражиры, разосланные по трем направлениям, достали пищи только на два дня. Один из них, по имени Хальфан, ранен в горло деревянной стрелой. Самое место раны еще раз доказало, что наши люди и не думают беречься: он шел и «зевал» по верхам, разыскивая бананы, а дикарь, не потрудившись даже спрятаться, на расстоянии 6 м всадил ему в горло отравленную стрелу.

Укол был самый маленький, как будто от иголки; однако, несмотря на все старания доктора, через несколько дней последствия этой раны оказались смертельными.

11-го числа наши матросы провели весь день в борьбе с быстриной на страшных порогах, растянувшихся на 8 км: тут вода кипит вокруг рифов и бурлит между множеством скалистых островков. Пешая колонна шла по торной тропинке до Энгуэддэ, куда и прибыла 12-го числа. Так как перевал через эти пороги занял у нас целый день, пришлось опять рассылать фуражиров, которым на этот раз удалось достать изрядное количество бананов. 13-го мы направились к Ависиббе, или Авейтебе, поселению, состоящему из пяти деревень, из которых две расположены у верхнего конца мелкого притока Руку.

Флотилия пришла первой. Широкая, прямая улица тянется между двумя рядами низких хижин, обнесенных деревянным частоколом. Банановые рощи обещают богатую поживу. За ними высится все тот же нетронутый дремучий лес. От устья притока до конца просеки этот первобытный лес образует стену толщиной в 100 м; другая стена высокоствольных деревьев, не более 50 м ширины, отделяет селение от вод Арувими. Покуда люди направлялись к челнокам на другой берег мелкого притока, наши матросы тщательно осматривали окрестность и искали по дворикам и хижинам, не укрылись ли где дикари, либо с карабином на плече фуражировали на плантациях.

На биваке нам пришлось произвести дознание об убийстве. Накануне, в Энгуэддэ, один из занзибарцев пал от пули, которую, может быть, пустил в него один из товарищей. Перед началом суда я просил двоих офицеров с 40 человеками команды снова переправиться через приток и исследовать юго-западный его берег, чтобы узнать, нельзя ли достать там припасов на завтрашний день.

Мой маленький военный совет собрался, и мы уже снимали допрос со свидетеля, как вдруг нас поразили звуки необыкновенно усердной пальбы. Лейтенант Стэрс взял 50 человек и отправился в ту сторону скорым шагом. Мне казалось, что девяноста усовершенствованных ружей будет вполне достаточно, и я снова занял свое судейское место. Однако пальба продолжалась с ожесточением, и слышался непрерывный ружейный огонь наших разведчиков.

Тогда доктор, Нельсон и я поспешили к берегу. Первым попался мне на глаза лейтенант Стэрс; он был в разорванной рубашке, кровь ручьем лилась у него из раны на левой стороне груди, в области сердца. Подле меня слышался шум, как бы от дождя, падающего на листья, — это были стрелы, осыпавшие нас градом. Я поручил нашего бедного друга заботам Пэрка и побежал присоединиться к своим. Застал я их лежащими во всевозможных положениях и без всякого толку стреляющими в какие-то подозрительные кусты на противоположном берегу; очевидно, там и скрывались искусные неприятельские стрелки, но ни одного из них не было видно. В то время как наши люди на пироге переплывали приток, туземцы, наиболее отважные из всех, до сих пор нами встреченных, внезапно осыпали их стрелами. Чтобы по мере возможности избежать ядовитых стрел, наши люди постарались укрыться в пироге и в то же время изо всех сил гребли назад, к нашему берегу. Достигнув его, они схватили ружья и принялись стрелять как попало. Лейтенант Стэрс, подоспевший на помощь, организовал более правильную пальбу, но тут в него самого попала стрела, которую он выдернул, командуя отступлением. Пятеро других из наших также ранены. Пока я выслушивал это донесение, какая-то тень мелькнула между двумя кустами. Я выстрелил; в ответ на это послышался не то стон, не то какое-то завывание. Минуты через две стрелы перестали летать. Я поручил отряду наших наилучших часовых наблюдать противный берег и привести обратно в лагерь остальных людей.

Вечером разведчики привели нам семь коз, найденных в лесу. Они отыскали брод через приток и стреляли по небольшой толпе дикарей, шедших на помощь своим собратьям, а может быть, возвращавшихся после перестрелки с нами.

14 августа утром два отряда стрелков снова переправились через приток, чтобы отомстить врагам, наделавшим нам столько бед. Другой отряд, под начальством капитана Нельсона, углубился в лее. Через несколько минут мы услышали ружейный залп, потом другой, потом непрерывную стрельбу, которая доказывала, что неприятель защищается отчаянно. У нас в авангарде были превосходные стрелки; но в такой трущобе мудрено причинить серьезные потери хитрым дикарям, владеющим столь опасным оружием, постоянно держащимся в засаде и совершенно не сознающим ужасной силы наших смертоносных зарядов, которые градом сыпались в подлесок.

Из трехсот зарядов, выпущенных в этот день, только четыре достигли цели. С нашей стороны также четверо ранены стрелами, только что пропитанными каким-то веществом, цвета копаловой камеди. Мне принесли труп одного дикаря. Его длинные и густые волосы охвачены были железным обручем; на шее у него было ожерелье из шариков того же металла, перемешанных с обезьяньими зубами. Его собственные зубы были обточены и заострены. Два ряда шрамов украшали его грудь и живот. Он не подвергался обрезанию. На шее другого дикаря, лежавшего на пристани, было ожерелье из человеческих зубов; на голове у него была блестящая железная повязка, надо лбом и на руках такие же украшения, а вокруг левого предплечья для защиты тела от повреждения тетивой лука — толстый валик из хлопка, зашитого в козью кожу.

Вытеснив дикарей из всех их засад, наши люди отправились добывать провизию и к вечеру принесли в Ависиббу столько бананов, что каждому досталось по восьмидесяти штук, что составляет четыре суточных порции.

Стрела вонзилась в грудь лейтенанта Стэрса на 32 мм ниже сердца, рана была длиной в 5 мм, и шла в глубину на 38 мм. Остальные были ранены в кисти рук, в предплечья, в мягкую часть спины. В то время нам неизвестны были свойства того странного вещества, в которое дикари обмакивают кончики своих стрел; не знали мы и того, что в свежем и в сухом виде вещество это действует различно. Доктор только и мог сделать, что спринцевать раны водой, да вычищать их как можно лучше. Опытные люди нашего каравана уверяли, что этот яд извлекается кипячением индийского каучука. Другой сведущий человек, из туземцев, говорил, что он извлекается из одной породы аронника, который толкут и потом кипятят. Этот отвар сливают и снова варят до тех пор, пока жидкость не сделается густой, как сироп, затем ее мешают с жиром; она имеет острый запах, напоминающий запах Assafetida. Наши люди утверждали, что против этого яда не устоят слоны и другие крупные животные, — это сильно беспокоило нас. Впрочем, я считал, что это преувеличено. Учитывая, что ранки неглубоки и более похожи на уколы булавками, мы не отчаивались в положении нашего друга Стэрса и девяти других израненных.

Стрелы туземцев — из темного дерева, длиной в 60 см или около того, очень тонки, острые концы их подвергают медленному отвердению путем длительного прогрева их в горячем воздухе над очагом хижины. С другого конца в стреле надрезывают продольную щель, в которую вставляют листок, для большей правильности полета. На 12 мм повыше заострения, тонкого, как игла, расширенная часть вырезывается сердечком длиной в 5 см и с внутренней стороны покрывается мелкими зарубками. Эти-то головки стрелы и обмакиваются в клейкое вещество, о котором говорилось выше. Другие, виденные мной, бывают покрыты слоем чего-то черного, в свежем состоянии напоминающего шведский деготь, но с очень неприятным запахом. Приготовленные таким образом концы стрел обвертываются зелеными листьями, связываются в пучки и тогда уже вкладываются в колчан, где помещается их до ста штук. Мелочная заботливость, с какой дикари обвертывают каждый наконечник своих стрел, заставляла нас крепко призадумываться, и беспокойство за раненых все увеличивалось.

Лук длиной в 90 см, из темного и чрезвычайно твердого дерева. Тетивой служит широкая лента из тростника, тщательно отполированного. Пробуя стрелять из такого лука, в первый раз на расстоянии двух метров, я насквозь пробил деревянной стрелой жестяную коробку с крышкой. Выстрелив вверх, я видел, как стрела пролетела выше самых высоких ветвей и упала по ту сторону дерева, стоявшего от меня за 180 м. Оружие это нешуточное, и нет сомнения, что на близком расстоянии и вследствие сильного толчка, сообщаемого этим луком, стрела может насквозь пробить грудь человека. В расстоянии 120 шагов я промахнулся в птичку всего на 3 см.

15 августа в полдень первая колонна, под начальством дежурного Джефсона, выступила за ограду деревень Ависибба. Один из пленников сказал, что несколько выше по реке мы встретим еще три водопада. Согласно данным мной инструкциям мистер Джефсон должен был следовать берегом и к 2 часам 30 минутам пополудни сделать привал, выбрав для этого удобное место. Я же со своей флотилией, состоявшей теперь из «Аванса» и четырнадцати пирог, оставался на месте, покуда капитан Нельсон с арьергардом очистит лагерь. Так как лодки подвигаются быстрее пешеходов, я рассчитывал все-таки опередить их и, пройдя водой с час, стать на якоре и подождать Джефсона. Эти распоряжения были в точности переданы и растолкованы всем старшинам.

Так как на утренней перекличке пятерых не досчитались, то следовало бы предупредить всех, что выступление назначено в полдень. Пропавшие возвратились в 10 часов утра. Такая неисправимая привычка отлучаться без спроса приводила меня в отчаяние, и я их хорошо обругал. Собственно говоря, мне пора было бы привыкнуть к этому, потому что занзибарцы, несмотря на мои внушения, продолжали вести себя с полнейшею беззаботностью; с их стороны это была не храбрость и не отсутствие опыта, но решительно неспособность помнить, что опасность угрожает каждую минуту, и забвение того, что уже происходило в этом смысле.

У зверей бывает инстинкт, постоянно заставляющий их быть настороже; но эти люди не одарены, по-видимому, ни инстинктом, ни разумом, ни понятием, ни памятью. Это существа вполне безмозглые. Как ни убеждаешь их опасаться многочисленных врагов, притаившихся всюду, как ни грозишь им, ничто не помогает; нет возможности им втолковать, что надо быть осторожнее, помнить о деревянных острых кольях, натыканных по дорогам, о людоедах, прячущихся за широколиственным бананом, о хитром дикаре, притаившемся под древесными корнями или за поваленным стволом, о капканах, утыканных острыми рогатками и прикрытых свежими листьями. Никогда никакой опасности они не предвидят. Внезапно осыпанные стрелами, они постыдно бегут, лезут прятаться куда ни попало, испуская жалобные вопли; если бы туземцы вздумали их преследовать, занзибарцы со страху едва ли могли бы оказать какое-нибудь сопротивление. Стоит только дикарю выкинуть какую-нибудь отважную штуку, и они в ужасе отступают. На походе они норовят своротить с тропинки в чащу, чтобы арьергард не подгонял их; но тотчас возвращаются и с криками бегут к нам, если завидят дикаря с копьем. В одиночку или вдвоем они охотно отправляются мародерствовать по деревням, но при встрече с хозяином хижины они скорее побросают ружья, чем вздумают пустить их в дело. Любо взглянуть, с какой гордой осанкой они рыщут по банановым плантациям, но едва заслышат свист летящей стрелы, как у них душа уходит в пятки и они разом покоряются судьбе.

По дороге они любят отставать, иногда на 5 км растягивая колонну, а встретив туземца, только и способны ощущать страх, без всякой мысли о самозащите. Из числа 370 человек, находившихся в ту пору в нашем лагере, смело можно сказать, что в глазах двухсот пятидесяти ружья им представлялись чем-то вроде дубинки, тяжелой и неудобной, которая только на то и годилась, чтобы выменять на нее несколько початков кукурузы, а еще охотнее они променяли бы свои карабины на легкие трости, если бы только смели это сделать.

Накануне несколько старшин, подстрекаемых своими приятелями-занзибарцами, пришли ко мне целой гурьбой просить, чтобы я дозволил им одним ходить за провиантом, без этих офицеров, которые, по их словам, ужасно им надоедали, постоянно приставая со своей командой: «В ногу! В ногу!»

«Правда, — отвечал я, — это дело нелегкое. Что же, посмотрим, как вы управитесь сами. Плантация отсюда в расстоянии одной четверти часа, ступайте, но через час приходите все назад».

Не успели они выйти из лагеря, как уже позабыли все свои обещания и разбрелись как попало. Будь это стадо баранов без сторожевой собаки или выводок поросят, то и они не больше сбились бы с пути, чем эти люди. Только через 14 часов мои 200 фуражиров вернулись домой, пятерых недоставало: забрели, сами не зная куда, и вернулись лишь на другой день.

Но это было только вначале! Далее последовали несравненно худшие дни, после которых, благодаря пережитым страданиям и самым жестоким урокам судьбы, из этих людей образовались настоящие римляне.

Удостоверившись в том, что в Ависиббе не осталось больше ни одного из моих лентяев, мы поплыли вверх по Арувими со скоростью 1 1/2 узла в час и в 2 часа 45 минут, выбрав благоприятное местечко, остановились для ночлега. Но тщетно мы дожидались Джефсона и его людей: несколько раз стреляли из ружей, сам я снова садился в лодку и плавал взад и вперед по реке, осматривая берега в зрительную трубу. Все было понапрасну, никаких следов привала, ни малейшей струйки дыма, который подобно туману расстилается по лесу в тихую погоду, ни выстрела, ни звука трубы, ни человеческого голоса. Я подумал, что, вероятно, караван нашел торную дорогу и прошел дальше, к водопадам.

16-го мы опять поплыли против течения; миновали селения Мабенгу и пришли к глубокому, но узкому притоку, впадающему с юга в Невву, как здесь называют Арувими. Через час мы достигли порогов Мабенгу. Против места нашей стоянки, на противоположном берегу, виднелось огромное поселение Итири. Вельбот возвращался к притоку и там искал следы наших людей, но, ничего не найдя, пришел обратно; тогда я послал его еще раз назад, почти до Ависиббы; он вернулся только в полночь без всяких известий об отсутствующих.

17-го я послал к Ависиббе экипаж «Аванса» в сопровождении нашего стрелка Саат-Тато (означает «Три часа») и шести разведчиков; я приказал им пройти на тропинку, замеченную нами мимоходом и ведущую внутрь леса, там искать следы каравана и, обнаружив их, догнать колонну и привести ее к реке. По возвращении вельбота лоцман донес мне, что люди нашли следы за 10 км отсюда, т. е. за 3 часа ходьбы, из чего я заключил, что мистер Джефсон повел своих людей к югу, вместо того чтобы взять направление на восток, север и восток-северо-восток, согласно течению реки; Саат-Тато, конечно, теперь отыщет их, и назавтра все соберутся.

В это время на флотилии дела были в таком положении: нас, европейцев, было три с тремя молодыми слугами; из нас один, лейтенант Стэрс, нуждался ежеминутно в услугах доктора, а Пэрк ушел вместе с Джефсоном; один из людей умер от дизентерии в Ависиббе, другой умирал теперь, предварительно впав в идиотизм; 29 человек — более или менее опасно больных плевритом, дизентерией и неизлечимым малокровием; 8 человек были ранены ядовитыми стрелами, из них один, Хальфан, задыхался от своей раны в горло, другой, Саади, казался в опасном положении — раненая рука его, страшно воспаленная, причиняла ему сильнейшую боль. Большая часть матросов, разделенных на три отряда, разослана в три разные стороны в поисках пропавшей колонны; я начинал опасаться, как бы колонна не зашла слишком далеко, желая, может быть, прямиком достичь речного берега гораздо выше, между тем как мы остановились у нижнего конца дуги, образуемой рекой. Жители Итири, на другом берегу, дивясь нашему бездействию, по-видимому, собирались напасть на нас; а на нашем берегу, на 3 километра ниже по течению, многочисленные обитатели Мабенгу тоже могли нас потревожить, тем более, что всех сколько-нибудь годных людей я разослал по лесам искать наших 300 заблудившихся человек. Но, как говорит поэт, мужчине не подобает предаваться отчаянию: пусть он до самой смерти думает о более достойном, и даже под сжатым кулаком угрожающего врага.

Выписываю из своего дневника от 18 августа:

«Желал бы я знать, что бы о нашем положении подумал Теннисон, автор вышеприведенных благородных слов. Еще недавно у меня под начальством было 370 человек; мы были обильно снабжены съестными припасами, боевыми снарядами, медицинской помощью, пользовались некоторыми удобствами; нынче у меня всего 18 человек способных совершить дневной переход, — все остальные исчезли, как сквозь землю провалились… Ах, хоть бы я знал, где искать их!

Если 389 человек отборной команды, какой мы были в момент выступления из Ямбуйи, до сих пор не могут добраться до озера Альберта, то как же майор Бартлот со своими 250, из которых некоторые и тогда уже были калеками, проложит себе дорогу через эти нескончаемые леса. В течение 44 дней мы почти ежедневно шли по 8 часов в сутки, и если бы делали по 3 км в час, мы давно были бы на берегу озера; но пришлось каждый шаг прорубаться сквозь кусты, и вместо того, чтобы отдыхать теперь на берегах озера, мы едва прошли одну треть пути. Что делать? Предаваться отчаянию? — Тогда, значит, ложись и жди смерти, откажись от борьбы и оставь всякие мечты о будущем!

Наши раненые что-то долго не поправляются. До сих пор никто еще не умер, но ни один не годен ни на какое дело.

В 8 часов утра опять пошел дождь — это уже пятый дождливый день в нынешнем месяце. И без того довольно всяких печалей, а тут еще эти вечные ливни! Минутами так и кажется, что приближается конец света и вот сейчас вселенная разрушится. Разверзлись „хляби небесные“… И так густо падает этот дождь, что мы постоянно погружены в потемки.

Вспомните о неисчислимом количестве листьев в этом огромном лесу, вообразите, что с каждого из них в течение минуты падает от десяти до двадцати капель воды; из пресыщенной влагою почвы подымается сероватый пар; весь воздух наполнен водяными шариками и обрывками листьев. А когда налетает смерч и, клоня древесные вершины, крутя стволы, вырывая ветви и стараясь вырвать с корнями каждое дерево, ураган с ревом и воем мчится по прогалинам, тогда ливень обрушивается целым потопом. Вой ветра и жалобные лесные стоны не способствуют успокоению духа, а треск и падение этих гигантов еще того меньше. Но эти впечатления переходят в ужас, когда гром грохочет по лесу, повторяемый бесчисленными отголосками, молнии сверкают пламенными языками и над самой головой разражаются многократные и оглушительные громовые удары.

В Европе даже на поле сражения бывает меньше перипетий, — и вот уже десять часов, как это продолжается!

Невольно сомневаешься, настанет ли когда-нибудь дневной свет. Судя по лицам наших людей, они на это не надеются. Утомление, страх, отсутствие друзей, голод, дождь и буря производят на них совершенно подавляющее впечатление. Они сбиваются в кучу, залезают под вороха банановых листьев, прикрывают головы щитами, одеялами, циновками, брезентом от палаток, иной раз даже седлами, жаровнями и сковородами; все их существо проникнуто безмолвной тоской. Несчастные ослы, приложив уши к спине и закатив глаза, лежат, вытянув спину; петухи, с гребешками на сторону и в неподвижных позах, своим жалким видом довершают общую картину отчаяния.

Казалось, что все великолепие земного мира окончательно поблекло.

Как оно вновь возникло, во всей славе своей, и как дети земли снова приняли свою благородную осанку, как озера и реки вернулись в берега и как солнце еще раз явилось из хаоса и оживило землю, я этого не сознавал. Я так настрадался, что, обессилев, впал в глубокий сон, в полное забытье, восстанавливающее силы».

19 августа. О караване ни слуху, ни духу. Разведчики вернулись, не отыскав следов. Двое раненых очень плохи, они мучаются, по-видимому, нестерпимо.

20 августа. Все нет известий. Молодой Саади, раненный стрелою 14-го числа, впал в столбняк; судя по этому, яд, употребляемый дикарями, должен быть растительного происхождения. У Хальфана шея и позвоночный столб совсем не сгибаются. Я делаю пациентам впрыскивания морфия, но, невзирая на двойную дозу, т. е. полугранами, это их мало облегчает. Стэрсу не хуже и не лучше вчерашнего; рана у него болит, но аппетит есть и он может спать. Я ему, конечно, не говорю, в каком положении остальные.

Как же это, однако! Неужели из трехсот человек и трех офицеров ни одному не пришло на ум, что они сбились с дороги и что лучшее средство найти ее — вернуться в Ависиббу и идти берегом?

21 августа. Хальфан и Саади умерли после ужасной агонии, один в 4 часа утра, другой в полночь. Хальфан слабел с каждым днем. Может быть, оттого, что ядовитое вещество на стреле было сухое, рана его казалась неопасной, она снаружи зажила и даже не казалась нисколько воспаленной; но так как бедняк был ранен в горло, он все жаловался, что ему ужасно больно и трудно что-либо глотать, даже ту кашицу из банановой муки, которой мы пытались кормить его. 18-го числа горло у него свело, голос почти пропал, голова свесилась, живот подвело, и на лице застыло выражение страдания и тревоги. Вчера несколько раз с ним делались легкие судороги; я сделал ему два подкожных впрыскивания морфия, но, с непривычки обращаться с этим средством, я не посмел употреблять его в сильных дозах. Саади был ранен в правое предплечье — самый пустячный укол, как бы от вязальной спицы; один из товарищей высосал ему рану, а я промыл ее теплой водой и забинтовал. Но на четвертый день с утра на него напал столбняк, и мы ничем не могли вывести его из этого ужасного состояния. Впрыскивания морфия позволили ему только подремать немного, но потом припадки возобновились и после ста одиннадцати часов мучений он скончался. Я имею причины думать, что стрела была отравлена только накануне битвы, т. е. 13-го. Третий умер в полдень от дизентерии; это уже четвертая смерть на здешней стоянке.

В 5 часов вечера пропадавшие, наконец, возвратились; они тоже довольно натерпелись, но преимущественно от, беспокойств. У них тоже трое умерло: Маруф, раненный в плечо в тот же день, как и Саади, умер от столбняка в ночь на 19-е, сутками прежде товарища, — быть может, оттого, что утомление на переходах ускорило действие яда. Другой, раненный в печень стрелою с железным наконечником, умер от внутреннего кровоизлияния; еще один умер от дизентерии, тотчас после того проливного дождя, о котором я упоминал выше. С 14-го числа мы потеряли восемь человек, кроме того, у нас на руках осталось еще несколько еле живых, не считая двух раненых, пришедших с пропадавшей колонной. Их раны сильно воспалены и выделяют гной.

Лейтенант Стэрс держит себя молодцом и даже как будто поправляется, невзирая на то, что столько смертных случаев в лагере, несомненно, должны производить удручающее впечатление на его нервы. Доктор вернулся, и я от этого чувствую громадное облегчение. Созерцание страданий для меня нестерпимо, а стоны больных не доставляют ни малейшего удовольствия. Я бы охотно с ними возился, только при условии, что могу их вылечить. Для 60 из наших 363 человек в настоящую минуту гораздо полезнее было бы лежать в госпитале, чем продолжать скитальческую жизнь в дикой стране, где отдых и порядочная пища так редко выпадают на нашу долю.

Еще несколько дней такой омерзительной жизни, ухаживания за больными, созерцания предсмертных мучений пораженных столбняком, прислушивания к их глухим стонам, этого общего отчаяния, голодовки, тревоги о необъяснимом отсутствии друзей и товарищей, предположений о возможной гибели трехсот человек, — и я сам не выдержу и свалюсь. Я сознавал, как отчаяние постепенно овладевало мною. Величайшей страстью моей жизни было, мне кажется, стремление к успеху в подобных предприятиях, а между тем вот уже несколько дней как я сомневаюсь в возможности конечного успеха дела.

Джефсон и Пэрк еще не передавали мне своих впечатлений, но люди их отряда откровенно признаются, что словно из ада вырвались.

22-го мы перенесли лагерь к верхним порогам Мабенгу. День 23-го числа употребили на перевал через пороги.

После того я произвел смотр людям, и получился следующий результат:



Отчет о приключениях колонны во время ее странствий убедил меня, что берега Арувими в его порожистых частях гораздо меньше обитаемы туземцами, нежели приречные части низовьев. Наши разведчики открыли внутри лесной страны обширные поселения; они нашли в лесу множество торных дорог, ведущих от реки к поселкам, но побережье мало заселено. Однако же от самого Утири мы напали на береговую тропу, которая нам пришлась очень кстати. 24-го числа, пройдя несколько километров, караван остановился у богатых плантаций бананов, ниже порогов Авугаду. 25-го мы перевалили через них и провели ночь в лесу, в более защищенном месте, очевидно посещаемом рыбаками. 26-го колонна сделала порядочный переход, а мы, чтобы не отстать, должны были долго и упорно идти на веслах, но зато река была, как зеркало, тиха и спокойна; оба отряда соединились у одного из самых обширных селений племени авиджили, расположенного на против впадения притока Непоко.

Эта река, о которой впервые говорил нам доктор Юнкер, переходивший через нее гораздо выше, низвергается с высоты 12 м в Арувими, имеющую здесь название Итири, Каскады Непоко расположены по уступам сланцев. Устье реки шириной в 360 м за порогами тотчас суживается до 220 м.

На довольно значительном протяжении этих уступов туземцы вбили колья, к которым прикрепляют большие корзины, формой похожие на воронки, для ловли рыбы, увлекаемой быстриной на пороги. Воды Непоко шоколадного цвета; воды Итири напоминают чай с молоком.

Если бы я знал, что через неделю мы повстречаем арабов с их бесноватыми шайками маньемов, я, без сомнения, постарался бы на целый градус широты отклониться от своего пути, лишь бы не очутиться в центре их влияния. Я подумал об этом, разговаривая с Бинзой из племени монбуту, молодым слугой доктора Юнкера. «Гораздо лучше, — говорил Бинза, — итти землями подходящих людей, чем теми ужасными местами, где рыщут эти орды, недостойные называться людьми; да притом племена момву очень хорошо принимают гостей, которые оказывают благодарность за это гостеприимство». Бинза очень соблазнял нас своими рассказами о народе момву. Но у авиджили много было различного провианта, и мне казалось, что отныне обстоятельства наши должны только улучшаться.

Я всегда замечал, что с переменой построек непременно является иной образ жизни. По ту сторону водопада Панга пища туземцев состояла преимущественно из маниока, из которого они пекут хлеб, лепешки и кашицу. Всем, конечно, известно, что из муки маниока, кассавы, приготовляется тапиока. Выше водопадов Панга это растение постепенно вытесняется бананами, плод которых составляет для каравана несравненно лучшую пищу. По мере нашего движения вперед эти плантации все увеличивались, и я надеялся, что настанут лучшие времена. Тут стали попадаться обширные обработанные поля, на которых были маниок и кукуруза, ямс[10] и тарро[11] и небольшие участки табаку для курильщиков. К нашей великой радости, мы увидели множество домашней птицы. Я приказал ставить лагерь, желая дать своим людям, измученным на все лады, немного отдохнуть и поправиться.

В своем усердном и понятном стремлении добыть мясную пищу суданцы и занзибарцы делали кучу глупостей. Едва завидев курицу, они гурьбой кидались за ней, пуская в ход даже карабины и ружья, за что им, конечно, каждый раз доставалось от начальства. Относительно напрасной растраты зарядов у нас были введены самые строгие правила и неослабный надзор; но какой же занзибарец при отсутствии начальства способен помнить приказание. Бессмысленная стрельба по курам имела в этот день самые печальные последствия для одного из наших лучших пионеров: пуля пробила ему ступню, раздробив кости; ампутация была неминуема. Доктор Пэрк с замечательным искусством и очень проворно произвел эту операцию, и к несчастному калеке приставлено было восемь человек команды. Один из челноков мы предоставили в его личное пользование, чтобы ничем не разбередить раны; кормили его всем, что у нас было лучшего.

Одним словом, ему шла лучшая доля наших наилучших припасов, и мне не раз приходило в голову, как хорошо было бы поменяться с ним ролями!

Само собой разумеется, что виновники снова получили строжайшие выговоры, и я еще раз выслушал торжественные обещания, что ничего подобного впредь не случится. И на другой же день, конечно, они готовы были приняться за то же самое. Многое можно бы сказать насчет этой общераспространенной привычки забывать собственные обещания! Как легко ум таких людей освобождается от всякой ответственности, а совесть от всякой тяжести и какое наивное самодовольство написано на их лицах! И то сказать: коли человек не что иное, как известный вид животного царства, с какой стати он будет связывать себя какими-то понятиями о долге. Подобные понятия могут казаться обязательными лишь для тех фантазеров, которые воображают себя ответственными за каждое свое слово, хотя бы произнесенное ими в порыве увлечения.

28 августа флотилия, состоявшая из стального вельбота «Аванс» и шестнадцати пирог, поднялась по реке на девять километров выше Авиджили. Пешая колонна осталась позади — переправляться через целый ряд притоков и ручьев и пробиваться сквозь трущобы непролазных кустов; она присоединилась к нам только к полудню следующего дня и должна была немедленно итти дальше в продолжение еще двух часов, после чего стала лагерем.

30-го мы остановились внизу громадного водопада. Мои наблюдения выясняют, что мы прошли половину дороги к озеру Альберта: Кавалли находится под 32°50', Ямбуйя под 27°23'30, а наша стоянка под 30°7 восточной долготы.

300 км, по птичьему полету, отделяют нас от озера. Нет возможности пройти это расстояние в 64 дня так, как мы шли западную половину пути: люди для этого слишком изнурены физически и измучены душевно; нарывы у них не проходили, малокровие их изводит. Мы толковали им, что половина дела сделана, но они не верят и говорят: «Как господин может знать это? Каким инструментом можно измерить пройденный путь и угадать предстоящий? Покажи нам такую дорогу, тогда и поверим. Разве туземцы не лучше вас знают свою страну? Кто и когда видел ту Травянистую область, о которой говорит господин? Господин обращается с нами, как с малыми детьми!»

31-го числа, в роковой для нас день, заря занялась как обыкновенно: в девять часов сквозь облака густого тумана пробилось солнце, но, бледное, тусклое, без лучей, оно являлось простым световым пятном. Мы были за работой: прорубали в лесной трущобе достаточно широкую дорогу, для того чтобы шестьдесят человек могли пронести на голове стальной вельбот; тем временем экипаж нашей флотилии изо всех сил боролся в водовороте быстрины, стараясь на баграх перетянуть челноки через крутые уклоны порогов.

Через час просека была готова, а по ту сторону порогов был расположен временный лагерь; обычных носильщиков вельбота я оставил под надзором доктора, но он вскоре пришел предупредить меня, что люди не в состоянии даже поднять лодку с места. Я возвратился туда, чтобы лично руководить этой операцией, и мне удалось заставить их перетащить вельбот на половину пути, как вдруг мой европейский слуга прибежал, задыхаясь и крича изо всей силы:

— Сэр! Эмин-паша приехал!

— Эмин-паша?

— Точно так. Я его видел в лодке. У него на корме красный флаг, такой же, как у нас. Истинная правда, сэр!

Можно себе вообразить, какой вышел переполох; вельбот кинули на землю, как раскаленное железо, и бросились бежать вперегонки, и начальство и подчиненные. В лагере тоже смятение. Вскоре мы узнали в чем дело: вверх по реке шли на веслах девять человек маньемов, служителей некоего Уледи Балиуза, известного среди туземцев под именем Угарруэ. По слухам, ставка его находилась за восемь дней пути вверх по реке, и у него под начальством было несколько сот вооруженных воинов.

Итак, опять арабы, даже и в верховьях Арувими! А я-то льстил себя надеждой, что покончил все счеты с этими негодяями! Они рассказали, что по распоряжению Угарруэ пятьдесят человек их команды стоят на 10 километров выше, а посланы они для того, чтобы осмотреть берега этой не знакомой им реки, на которой их старшина основал свое селение, и узнать, нельзя ли по ней добраться до Стенлеевых порогов.

Мы дали им на этот счет всякие сведения, а они предложили нам на следующую ночь воспользоваться их лагерной стоянкой и ушли. Эти известия несказанно обрадовали занзибарцев, и мы вскоре узнали причину такого восхищения: в тот же вечер некий Джума бежал из отряда, унеся с собой 50 кг сухарей.

1 сентября на рассвете мы перевалили через пороги и, следуя на веслах с тою же скоростью, с какой шел караван, пришли к той деревне, где маньемы останавливались накануне. Затем мы пошли дальше и остановились у подножья новой гряды порогов.

Осмотрев пороги на следующий день, Саат-Тато объявил, что перевал не представит особенных затруднений. Пока экипаж челнока занимался этим опасным делом, я разослал нескольких разведчиков поискать наших, накануне убежавших, беглецов. Они привели одного и притащили обратно украденный им ящик со снарядами и три ружья. Разведчики накрыли воров в ту самую минуту, когда те делили содержимое ящика. Завидя прежних товарищей, «храбрецы» бросились бежать, покинув на месте часть добычи.

3-го числа еще пятеро бежали; на этот раз дезертиры унесли один ящик с патронами Ремингтона, один с патронами Винчестера и один с европейскими консервами, да еще тюк с дорогими арабскими костюмами ценою в 50 фунтов стерлингов. Еще одного молодца мы поймали за расхищением ящика с провизией, из которого он уже достал саго, либиховский бульон, масло и сгущенное молоко. В два дня у нас сбежало десять человек. Если так пойдет, месяца через два мы останемся одни-одинехоньки. Я посоветовался со старшинами, и они уговорили меня не прибегать к крайним мерам. Однако, скоро поневоле придется это сделать. После выступления из Ямбуйи мы потеряли 48 карабинов и 15 ящиков патронов системы Максима, Винчестера и Ремингтона.

На другой день бежали четверо носильщиков, пятого изловили. Я тотчас собрал всех людей, и так как старшины отказались от поручительства за своих подчиненных, то я распорядился, чтобы все существенные части карабинов отвинтили и немедленно заперли отдельно. Обезоружив людей таким образом, я отнял у них средства к побегу. С того часа, как мы встретили маньемов, деморализация делала быстрые успехи: люди вскрывали ящики, крали ткани, бусы, растаскивали снаряды и все это бросали или прятали вблизи дороги, чтобы потом разыскать.

5-го числа мы ночевали у «Раздолья гиппопотамов» — так назвали мы одно расширенное место реки, где видно было много гиппопотамов. Лагерь расположился на запущенной лужайке, ставшей их пастбищем, и вид этих давно невиданных, прелестных ковров зеленой муравы подал нам надежду, что мы уже недалеко от обетованных стран.

Фуражиры, разосланные по обоим берегам, доставили четырех коз, бананы, жареных крыс, вареных жуков, улиток, б-го остановились у подножья водопада против селения Бафиадо, в котором удалось достать обильный запас бананов. На другой день перетащили челноки через пороги, на которых вода падает с высоты более двух метров.

За водопадами река до порогов Авакуби описывает дугу; там мы сделали привал. Мои отощавшие люди поймали на торной тропинке внутри леса женщину и ребенка; но ни один из переводчиков не понимает ни слова из их речей.

На другой день — опять пороги.

В этой области процветает гвинейская пальма,[12] у деревень мы находим целые кучи пальмовых орехов, а недавние посадки этого дерева указывают даже на некоторую заботливость о будущем.

Ахмет, тот самый сомали, который не захотел отставать от нас в Ямбуйе и которого от самого Янкондэ мы должны были перевозить в лодке, совсем при смерти. Доктор говорит, что у него меланоз; но какая бы ни была эта болезнь вначале, теперь он, несомненно, чахоточный, и у него остались только кожа да кости.

Обогнув мыс и пройдя небольшую излучину реки, мы увидали, что она внезапно превращается в бурный поток, загроможденный утесами из сланца. На первом плане кипят волны, стремящиеся по крутому уклону вперегонки, и каждая из них, разбиваясь, осыпает предыдущую брызгами и пеной; затем с высоты десяти метров низвергается отвесный водопад, а за ним еще ряды уступов с бурлящими между ним водоворотами, — и все эти потоки, брызги и пена, как бы подернутые туманом, бешено летят нам навстречу. При виде такой преграды у меня опустились руки. Наша флотилия везла 120 вьюков и постоянно от 50 до 60 человек больных и слабосильных. Бросить этих бедняков в лесу казалось мне немыслимым. Унести вьюки на себе и продолжать путь пешком — невозможно. Перетащить челноки на баграх, а вельбот перенести на руках мимо этого длиннейшего водопада представлялось мне решительно невыполнимой задачей.

Оставив челноки ниже порогов, я провел людей до заброшенного селения Наваби, расположенного выше водопада у одного из поворотов Итури (Арувими). Больные тащились вслед за караваном, а тех, которые не могли итти, перенесли. Затем прорубили в трущобе дорогу для перетаскивания челноков. Все это заняло два дня, в течение которых отряд № 1 ходил за провиантом, побывал и в окрестности, и дальше, но добыл очень немного.

Наваби было прежде замечательно цветущим поселением. Вокруг него были целые рощи гвинейских пальм, плантации бананов, кукурузы и табаку. Хижины под тенью пальм имели какой-то идиллический характер, — так, по крайней мере, показалось нам по тропической живописности двух хижин, оставшихся целыми. Все остальное было уничтожено. Кто-то, может быть даже из шайки Угарруэ, сжег деревню, срубил пальмы, разорил плантации и усыпал землю костями ее защитников. В пределах нашего нового бивуака в Наваби подняли пять детских черепов.

12-го числа, выступая, мы принуждены были покинуть пятерых умирающих, уже потерявших сознание. Ахмет, сомали, был в их числе.

Из Наваби мы пришли на побережье Мемберри, очевидно излюбленное место слонов. Одного из них, с наслаждением купающегося у правого берега, мы увидели недалеко от себя. В своем стремлении добыть мясной пищи я решился попытать счастье и выбрал для этого карабин 577-го калибра, один из тех, которые так высоко ценятся индийскими охотниками. Ружья № 8 остались под охраной майора Бартлота и мистера Джемсона. С нескольких метров мне удалось всадить в тело животного шесть пуль, но я только понапрасну изранил его, другого результата не добился.

На общем смотру всего каравана получился следующий вывод:

23 августа было 373 человека

12 сентября '' 343''

Убыло 30 человек: 14 дезертиров и 16 умерших; носильщиков 235, вьюков 227, больных 58 человек.

К этим цифрам, и так довольно красноречивым, надо прибавить еще то, что каждый из членов экспедиции страдает от голода; чем дальше мы подвигаемся, тем скуднее становятся средства к удовлетворению все возрастающей потребности в пище; невольники бакусу и басонгора под предводительством маньемов шайки Угарруэ разорили плантации, перерезали жителей либо вынудили их искать убежища в лесах.

На другой день мы пришли к порогам Амири; один из наших старшин, Саади, получил выговор за то, что допустил некоего Макупетэ уйти разыскивать ящик, которого на проверке не досчитались; тогда сам Саади возымел несчастную мысль пойти искать Макупетэ, и ни тот, ни другой не возвратились. Другой носильщик, Уледи Манга, утомленный непосильной работой, а может быть, напуганный открывающеюся перед нами мрачной перспективой, бежал, также захватив с собой ящик.

Из шести занзибарских ослов, приведенных нами из Ямбуйи, оставалось только три. Один из них, должно быть также в предчувствии грядущих бедствий, бежал. Куда он девался? Неизвестно. Что пользы искать что-либо или кого-либо в этих лесах. Как волна, рассекаемая носом корабля, сливается снова вслед за кормою, так и вечный лес погребает в своих темных глубинах все, что исчезает за его опушкой.

15-го поставили палатки около старой рыбачьей хижины. Описав громадную дугу к северо-востоку, река отклоняется к юго-востоку, и мы с 1°58 перешли к 1°24 северной широты.

Вот уже несколько дней, как мы ежедневно теряем по ящику с боевыми снарядами. Я тщетно перепробовал все средства к прекращению такого грабежа и, наконец, придумал связывать ящики по восьми штук в ряд и каждую такую цепь поручать старшему, под его личную ответственность. Таким образом, думалось мне, можно сколько-нибудь удержать людей от захождения в лес под всевозможными предлогами.

16-го, во время полуденного привала на реке, раздалась сильная ружейная пальба. Саат-Тато, посланный на разведки, возвратился спустя полчаса, давая знать о себе тремя выстрелами, и через несколько минут вместе с нашей лодкой показались еще три, с людьми в белых одеждах и украшенные красными флагами. Они явились приветствовать нас от имени своего повелителя Угарруэ, который сам приедет ко мне с визитом на вечернюю стоянку. После обмена приветствиями они пустились в обратный путь вверх по реке, стреляя из ружей и с песнями.

В 4 часа пополудни мы стали лагерем несколько ниже ставки Угарруэ. В ту же минуту барабанный бой, ружейные залпы и целая флотилия челноков возвестили нам прибытие арабского начальника. Его сопровождали 50 рослых молодцов, хор песенников и женщины. Все они имели вполне здоровый и бодрый вид.

Гость назвал себя Угарруэ; это занзибарское название Луалабы, по-туземному Руарауа. В прежние времена наш новый приятель был известен под именем Уледи Балиуз, т. е. консульский Уледи. С 1860 по 1863 г. он сопровождал экспедиции капитанов Спика и Гранта в качестве прислужника в палатке; потом его позабыли, либо сам он бежал в Униоро. Он принес нам в дар двух жирных коз, 20 кг рису, спелых бананов и кур.

На мой вопрос, найдем ли мы достаточно съестных припасов поблизости от его ставки, он, к крайнему нашему огорчению, отвечал, что его люди разорили весь край, что в этом, впрочем, трудно было бы помешать им, так как они были страшно возбуждены против этих «язычников» за кровавые расправы туземцев со многими караванами, занимавшимися добычею слоновой кости.

Он сказал, что страна, где мы теперь находимся, называется Бунда, ее жители — бабунда, туземцы северного берега — бапаи, или бавайя. Одна из его шаек, отправившаяся, вероятно, на разбой, в продолжение целого месяца шла все на восток и там с высокой горы (может быть, Кассололо) видела травянистую страну, простирающуюся дальше к востоку.

Далее он сообщил, что его караван, состоящий из 600 человек, вышел из Кибонгеса на Луалабе (повыше устья реки Леопольда) и в девять месяцев прошел 680 км к северо-востоку, не выходя из лесу и на всем пути не встретив ни одной горсти травы; по дороге им пришлось переходить только через одну реку — Линди, прежде чем они достигли Итури, т. е. Арувими; от арабских купцов они узнали, что Лулу (Луа) течет из небольшого озера, называемого Озо,[13] в которое впадает река Бусанго. На карте, приложенной к первому изданию настоящей книги Стенли, озера Мута-Нзиге не было, на его месте было расположено меньшее по размерам озеро Озо, из которого вытекает река Лоуа. Стенли изображал это озеро со слов арабов, сам же он в этих местах не был. На самом деле там нет никакого озера, ни Мута-Нзиге, ни Озо, и есть лишь небольшая река Озо, продолжением которой является река Лоуа, впадающая в реку Луалабу. ], где добывают множество слоновой кости.

Выше по реке, в четырех часах ходьбы, Угарруэ владеет другим селением, в котором у него еще сотня стрелков; это селение расположено при впадении Ленды, южного притока Арувими. Его люди сеют рис, которого мы отведали, и лук. Но окрестности своих поселений они совершенно опустошили, считая неблагоразумным иметь соседями таких «язычников-убийц». Они потеряли уже до двухсот человек людей из племен бакусу и басонгора и несколько храбрых начальников маньемов. Однажды пропало сразу 40 человек, из которых так ни один и не вернулся. В ставке Угарруэ и посейчас гостит один араб, потерявший всех носильщиков своего каравана.

Между прочим, Угарруэ выразил полную готовность дать мне внаймы несколько человек из своих людей и без всяких уговоров согласился дать приют всем больным, которые не в состоянии будут итти со мной; вопрос о вознаграждении мы оставили пока открытым.

17-го мой караван стал на берегу Итури, против лагеря Угарруэ.

После полудня я на вельботе переплыл реку, чтобы отдать визит арабам. У них чрезвычайно обширное селение, огороженное высокими заборами из частокола, подбитого с внутренней стороны дранкой, чтобы сделать его непроницаемым для стрел; дранки в несколько рядов и притом в поперечном направлении. В центре селения, фасадом к реке, возвышалось жилище начальника, очень удобное и вместительное. Толстые и высокие стены его, из обожженной глины, с проделанными в них бойницами, делают его похожим на крепость.

Проходя коридором, отделяющим приемные залы от жилых комнат хозяина, я видел обширный квадратный внутренний двор, до двадцати метров в поперечнике, окруженный зданиями и наполненный невольниками. В этом временном жилище арабского старшины было что-то напоминавшее средневековый баронский замок: множество снующих взад и вперед прислужников, широкое житье, простор, довольство и раздолье.

Мне сказали, что на протяжении нескольких дней ходьбы река все течет с востока; гораздо выше с севера в Итури впадает Иуру, а с юга, кроме Ленды, в нее впадает еще приток — Ибина.

Еще выше, кто говорил за 10 дней ходьбы, кто за 20, поселился еще один арабский начальник, известный под именем Килонга-Лонга, настоящее имя которого было тоже Уледи.

Здесь я увидел первого представителя племени карликов, которых, говорят, очень много к северу от Итури и на востоке, за притоком Нгайю. Это была девушка лет семнадцати, ростом 84 см, вполне сформированная, с блестящей и нежной кожей. Она была не лишена грации и очень миловидна. Мне она показалась просто хорошенькой цветной женщиной в миниатюре, с цветом лица квартеронки[14] или, пожалуй, желтоватой слоновой кости. Глаза у нее были великолепные, но слишком велики по ее росту, вроде как у газели: крупные, выпуклые и очень живые. Эта девица ходила совершенно обнаженная, что ее, по-видимому, нимало не смущало и, привыкнув, чтобы на нее любовались, она с большим удовольствием подвергалась нашим любопытным взорам. Ее нашли у истоков Нгайю.

Наша пристань представляла теперь самое оживленное зрелище: продавцы бананов, бататов,[15] сахарного тростника, риса, маниоковой муки и домашней птицы, громко выкрикивая свой товар, звали покупателей, а бумажные материи и бусы быстро переходили из рук в руки.

С раннего утра я выслал лодку навстречу отставшим, которые не в силах были сами добраться до лагеря, и к трем часам пополудни нам привезли пятерых больных, которые совсем было собрались умирать.

Мы положили в вельбот и челноки больных и перевезли их в арабскую ставку; по договоренности Угарруэ будет содержать их за плату по 5 долларов в месяц за каждого человека до прибытия майора Бартлота или другого лица, письменно мною на то уполномоченного.

Напомню здесь, что 31 августа, за один день пути от Авиджили, против слияния Арувими с Непоко, мы встретили посланцев от Угарруэ. Эти люди не пошли далее вниз по реке, а вернулись тогда же к Угарруэ и, передав ему то, что от нас узнали, считали свое дело сделанным. Угарруэ хотелось достать пороху, который у него почти весь вышел. У майора Бартлота пороху должно было быть еще две с четвертью тонны, и мы сказали арабам, что в настоящее время майор идет вверх по реке вслед за мной, но за множеством грузов подвигается очень медленно и может притти сюда не раньше, как через несколько месяцев. Мне хотелось устроить сообщение с Бартлотом, и потому я сговорился с Угарруэ, что если он пошлет своих людей вниз по реке и прикажет им держаться южного, т. е. левого, берега до встречи с майором, то я напишу ему, чтобы он выдал им 136 кг пороху. Угарруэ обещал в течение месяца выслать человек сорок своих разведчиков и рассыпался в благодарностях.

Мне стало ясно, что наши дезертиры-занзибарцы также ошиблись в расчетах, как и мы. Воображая, что встреченные нами люди Угарруэ продолжают итти на запад, по какому-нибудь известному им пути, занзибарцы поспешили бежать также к западу, надеясь к ним присоединиться; между тем люди Угарруэ тогда же повернули на восток и вернулись к своему хозяину. По заключении договора с Угарруэ, который громко при всех объявил о нем, я был уверен, что теперь уж больше побегов не будет.

Он действительно выслал людей, как обещал, между 20 и 25 октября; им удалось спуститься до Осиных порогов, в 265 км от Ямбуйи, но с этого места они вынуждены были вернуться назад, благодаря понесенным потерям в людях и враждебности туземцев.

Мы так устали от путешествия водой с ежедневной возней перетаскивания челноков через пороги, что я заявил Угарруэ о своем намерении выступить отсюда сухим путем; но он настоятельно отговорил меня от такого плана, так как, за выбытием из каравана всех больных, люди в значительной степени освобождались от несения грузов и, кроме того, на основании полученных им сведений, река в верхней своей части гораздо более удобна для плавания, чем на пройденных нами низовьях.



Содержание:
 0  В дебрях Африки : Стенли Генри  1  ПРЕДИСЛОВИЕ   : Стенли Генри
 2  1. ОТ УСТЬЯ КОНГО ДО СТЕНЛИ-ПУЛЯ : Стенли Генри  3  2. ОТ СТЕНЛИ-ПУЛЯ ДО ЯМБУЙИ : Стенли Генри
 4  3. ЯМБУЙЯ : Стенли Генри  5  4. ОТ ЯМБУЙИ ДО ВОДОПАДОВ ПАНГА : Стенли Генри
 6  вы читаете: 5. ОТ ВОДОПАДОВ ПАНГА ДО ЛАГЕРЯ УГАРРУЭ : Стенли Генри  7  6. ОТ УГАРРУЭ К КИЛОНГА-ЛОНГА : Стенли Генри
 8  7. У МАНЬЕМОВ В ИПОТО : Стенли Генри  9  8. ПО ЛЕСАМ ДО МАЗАМБОНИ : Стенли Генри
 10  9. ПРИБЫТИЕ К ОЗЕРУ АЛЬБЕРТА И ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИБУИРИ : Стенли Генри  11  10. ЖИЗНЬ В ФОРТЕ БОДО : Стенли Генри
 12  11. ВТОРОЙ РАЗ К ОЗЕРУ АЛЬБЕРТА : Стенли Генри  13  12. ВСТРЕЧА С ЭМИНОМ-ПАШОЙ : Стенли Генри
 14  13. ОТПРАВЛЯЕМСЯ ВЫРУЧАТЬ АРЬЕРГАРД : Стенли Генри  15  14. В ТРЕТИЙ РАЗ ОТПРАВЛЯЕМСЯ К НЬЯНЦЕ : Стенли Генри
 16  15. ВЕЛИКИЕ ЛЕСА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АФРИКИ : Стенли Генри  17  16. ИДЕМ ДОМОЙ НА ЗАНЗИБАР : Стенли Генри
 18  17. РУВЕНЗОРИ — ЦАРЬ ОБЛАКОВ : Стенли Генри  19  18. РУВЕНЗОРИ И ОЗЕРО АЛЬБЕРТА-ЭДУАРДА : Стенли Генри
 20  19. ЧЕРЕЗ АНКОРИ ДО АЛЕКСАНДРА-НИЛА : Стенли Генри  21  20. ПЛЕМЕНА, НАСЕЛЯЮЩИЕ ЛУГОВУЮ ОБЛАСТЬ : Стенли Генри
 22  21. К ЮЖНОМУ КОНЦУ ОЗЕРА ВИКТОРИИ : Стенли Генри  23  22. ОТ ВИКТОРИИ-НЬЯНЦЫ ДО ЗАНЗИБАРА : Стенли Генри
 24  Использовалась литература : В дебрях Африки    



 




sitemap