Приключения : Природа и животные : Тоска тигрицы : Сергей Кучеренко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Тоска тигрицы

Не так давно я долго стоял у клетки с пойманной в тайге красивой, сильной и молодой тигрицей. Стоял почти в упор к ней, глаза в глаза. Мне казалось, она уставилась на меня, но вскоре я понял, что тигрица отрешенно глядела мимо. Наверное, в свое прошлое…

Я внимательно рассматривал черно-бело-рыжий рисунок ее морды в широком разлете светлых усов и пытался прочесть тоскливые мысли, сочившиеся через устало прищуренные янтарно-золотистые глаза. А где-то рядом транзистор легко и свободно выбрасывал из себя, нимало не считаясь с печалью пленницы, высокий и восторженный голос артиста: «Кто может сравниться с Матильдой моей…» И я себя тоже спросил: а кто может сравниться с ТОЙ полосатой Матильдой? С той, чью печальную историю я узнал, как говорится, из первых уст?


В глухом углу уссурийской тайги, возле неукротимого горного потока, много лет тайно от людей жила неуловимая Тигрица. В моем воображении — Матильда. А потому неуловимая, что с молоком матери твердо усвоила закон, требующий избегать человека. Избегать не только его самого, но и всего с ним связанного: таежных строений, дорог, домашних животных и прочего. Даже запаха.

Раз в два-три года у той красивой и сильной «полосатой дамы» вспыхивали страсти, движущие из века в век живой мир. В те дни она забывала все, шла к своему давнему другу и зажигала его тем же. Потом, через пару недель, перегорев в страстях, тигры расходились по своим уединенным соседствующим владениям и жили каждый по-своему: он — как закоренелый холостяк, не думающий о завтрашнем дне, она — в беспокойных материнских заботах о котятах — милых в слабости, потешных в неумелости и дорогих родной кровинушкой.

Тигрица Матильда трепетно заботилась о своих выводках — от влажного летнего зноя к снежной зимней стуже и снова к душной жаре, — прежде чем они из беспомощных котят вырастали в зверей, искрящихся могучей силой, акробатической ловкостью и неиссякаемой энергией. Смелых и мужественных, умных и благородных.

По два года мать старательно и умело передавала потомству сложную науку тигриной жизни, а потом, когда, наконец, уставала от каждодневных забот, ее дети становились «сами с усами», получали самостоятельность и уже не нуждались в опеке.

Приходило тихое и незаметное расставание — навсегда. Лишь изредка они встречались после, но уже как чужие: взрослые тигры — гордые и независимые одиночки, они не любят общение с себе подобными. Даже с теми, у кого родная кровь, очень сдержанны.

Скажем еще раз, что врагов у уссурийского тигра тысячи лет не было. Неспроста же слывет он царем зверей. Разве что бурый медведь, матерый и озлобленный трудными обстоятельствами, временами покушался на царскую жизнь. Но с некоторых пор объявился здесь сильный, хитрый и коварный неприятель, именуемый человеком. С одиночным и безоружным любой тигр при нужде мог расправиться как бы шутя, но когда они объединятся да вооружатся — а так, собственно, и делали, — ни сладу с ними, ни удержу. Потому-то с годами быстро редели ряды владык уссурийской тайги, их чуть было и вовсе не истребили. А уцелели те, что научились дальней стороной обходить человека и скрытно обосновывались в далеких и глухих углах тайги, сурово раскинувшейся по труднодоступным хребтам и сопкам.

…С годами Тигрице все труднее стало избегать людей, упорно проникающих в самую лохматую таежную глухомань. Сначала они были одинокими, робкими и молчаливыми, потом их стало больше, они расшумелись, словно загрохотали грозами и заревели ураганами. Зверовые тропы все гуще пропитывались отвратительным человеческим духом. Пройдешь по ним в любую сторону и окажешься на дороге, а если вдоль нее двинуться — будут дымные деревни и множество ужасных в реве, смраде и мощи железных чудовищ, валящих и увозящих деревьями тайгу, превращая ее в унылое безлесье с пнями, кустарниками, травой, заваленное хламом. Пожары, пепелища и черные пустыни возникали людскими тенями. Все грязнее становились реки, все меньше было зверей и птиц, и все сложнее оказывалась тигриная жизнь.

Матильда ясно хранила в памяти встречи с человеком глаза в глаза. Впервые это случилось вскоре после того, как она стала жить без материнского присмотра и ухода. Столкновение произошло на лесной дороге. Он плелся навстречу ей, глядя себе по ноги, она же невозмутимо села на обочине и стала со спокойным интересом наблюдать. Тот беспечно подошел на два-три ее прыжка, а увидев — остолбенел с открытым ртом и захлестнутыми ужасом глазами, потом с воплем ринулся назад. При желании его можно было догнать моментально, но такого желания у Матильды не возникало. Зачем?

В другой раз она шла по тропе берегом реки без всякого внимания, потому что была сытой и двигалась к своему логову, а река ревела на перекате и слепила множеством отраженных солнц. И в упор наткнулась на рыбака — подошла к нему на несколько шагов. Не испугавшись, она спокойно завернула в реку, а когда спускалась с берега, человек со страху уронил в воду длинный тонкий хлыст из тальника и обрызгал им Тигрицу. Ну и что же? Она царственно перешла на другой берег и продолжила путь. Даже не обернулась: стоит ли обращать внимание на столь слабое и трусливое существо?

Или еще был случай. Отдыхала она у своей добычи и вдруг услышала шаги подходящего к ней человека. Судя по всему, шел он беспечно, ни о чем не думая, хотя и имел за спиною оружие. Он мог в своей беспечности, чего доброго, и наступить на Матильду, и потому она предупредительно рыкнула… Никогда не думала она, что двуногие могут так прытко взбираться на деревья — будто черный белогрудый медведь-древолаз.

В тот раз Тигрица наблюдала за ним долго в упор, с неизменным интересом. И вполне могла стащить его на землю. Но опять-таки, зачем? Он дрожал, слабел и вот-вот мог свалиться, и потому царица деликатно ушла от него, предоставив ему возможность уйти на свои земли, в свои владения, в свой странный и непонятный мир. Противоестественный для нее.

Ей долго было невдомек, почему мать внушала необходимость избегать встреч с людьми. Поняла позже…

Однажды тихим и ясным осенним днем она отдыхала на высоком утесе, с которого очень зорким глазам в прозрачном после листопада лесу все было видно далеко и отчетливо. Сначала она заметила бурую глыбу медведя — того самого, который жил неподалеку и с которым она держала вооруженный нейтралитет. Он собирал под дубами желуди. А чуть позже увидела подкрадывавшегося к нему человека. Потом тот на ее глазах пустил в медведя дым, пламя и грохот. Верзила осатанело взревел, закрутился на земле, хватая себя за бок, а вскоре вытянулся и застыл. Долго наблюдала Тигрица, как человек превращал медведя в груду мяса, и ловила себя на мысли, что двуногий зверь не слабее ее. Даже во многом сильнее и ловчее, если валит громилу медведя с расстояния, не дотрагиваясь до него.

И с той поры Тигрица твердо усвоила, что этого хлипкого телом существа все же стоит остерегаться и что мать была права: слабые эти двуногие, но в то же время и такие сильные. И еще она поняла: все их могущество в тех штуковинах, которые вместе с огнем и грохотом извергают смерть, достающую издали.

Довелось ей немного позже выйти на след своей матери, жившей по соседству с другими своими малышами. Увидела, что по этим следам, явно их преследуя, двигалось несколько человек со сворой собак. С тех пор она не встречала ни мать, ни ее следов, ни котят.

И сравнительно недавно спешила Матильда к своему проголодавшемуся выводку, несла им в зубах косулю. Уже переплыла с добычей речку и выбиралась на берег, как перед глазами что-то резко взвизгнуло и ударило в камень с такой силой, что тот развалился, брызнул искрами и крошевом. И тут же донесся знакомый грохот, издаваемый человеком, и только им.

Не со страху, конечно, но по благоразумию Тигрица метнулась к стене прибрежного кустарника, однако добычу не выпустила. В первом порыве мелькнуло: наказать покушавшегося на жизнь! Но, остыв, подумала о детях. Собою можно было бы и рискнуть, да ведь случись что — погибать и малышам. И пошла к ним, решая увести их от греха подальше, в места поукромнее, потому что главным в жизни считала — вырастить наследников.

Осенью Матильда уводила двух своих детенышей из мест, ставших такими неспокойными. Шли вдоль мощного потока Алчана, встречь его шумному течению. Шли три дня, до тех пор, пока не исчезли дороги и пни. Приметила Тигрица одинокую избушку и суетливого мужика-охотника с ружьем, но смекнула своим звериным умом, что в этом богатом кабанами и изюбрами месте не будет им тесно.

Материнская осторожность побуждала тигрицу присматриваться к охотнику. Она несколько раз наблюдала за ним у избушки и на тропах, а дважды, затаившись, пропускала его мимо всего в двух прыжках. Она могла смять хрустко и легко, но соблюдала закон уссурийских тигров: человек не должен быть добычей.

Да, «приняли» уссурийские тигры такой закон, хотя, вспомните, не такие уж и далекие их предки относились к человеку без почтения, и он тигриной добычей становился вовсе не случайно. А полосатые собратья из жарких стран и по сей день не признают такого закона, и вкус человеческой крови им доселе ведом. Почему? Может быть, уссурийский тигр не только крупнее и сильнее, спокойнее и уравновешеннее, но и умнее своих более темпераментных и злых южных сородичей? Судя по поведению Матильды, это вне сомнения. И как было бы здорово, если б и люди строго соблюдали аналогичный закон: «Тигр не должен быть добычей». Но нет же…

…Обосновалась Тигрица с выводком в вершине сумрачного ключа, где горы густо и плотно прикрыты потоками тайги, еще не обезображенной людьми, где полно всякого зверя. Нашла там места для уютных убежищ, натоптала тропы, выбрала переходы и засады, охотничьи участки, наблюдательные пункты — словом, все, что требовалось тиграм. Умело добывала изюбров и кабанов, водила своих детенышей от одной добычи к другой. Ели, спали, играли. Росли и учились. Все шло по заветам тигриной жизни.

Но однажды, в первый после раннего снегопада день, Матильда почувствовала враждебность соседа-охотника: оказывается, он ходил по их недавним следам и даже зачем-то стрелял в их сторону. Из предосторожности она увела тигрят в недоступную человеку скалистую вершину ключа, а сама ощетинилась тревожной бдительностью. Но человек не приходил день, другой, третий… И Тигрица успокоилась.

Потом, когда уже много раз покрывались снегом следы, охотник стал бывать в тигриных владениях чаще, однако Матильда решила, понаблюдав за ним, что ходит он трусовато, кроме соболей ему ничего не надо, а эта мелкота ее нисколько не интересовала. И опять решила Тигрица, что вполне могут они жить сами по себе, не мешая один другому. Как когда-то с тем бурым медведем — в вооруженном мире.

И все же на всякий случай в том месте, где охотник ходил по их следам, она несколько раз прошлась по его свежей тропе, чтобы знал он: намерена Тигрица платить ему тем же, что тоже интересуется его делами, а будет необходимость — и более строгие меры примет. Матери для защиты детей многое дозволено.

Но не сделал этот человек выводов из тигриных предупреждений: опять ходил по следам Матильды, определенно интересуясь ею. Она, возмутившись, тут же предприняла ответные меры: «взяла» его свежий след и прошла по нему до самой избушки. И еще раз подпускала к себе на расстояние уверенного атакующего броска. Чтобы утром тот, оглядевшись, уразумел: была, могла задавить, но не тронула. Значит, приходила предупредить, что зла не желает, но за себя, в случае чего, постоять может.

…Матильда осторожно вела уже полувзрослых тигрят по ночному зимнему лесу, обучая их премудрости жизни. Предельно внимательная и чуткая, налитая тугой гудящей силой, она была готова в любой крохотный взрывной миг пустить в ход всю свою мощь и совершенные орудия нападения. А немного позади за этой грациозно-легкой громадной силой послушно и безбоязненно, один за другим, мягко и вроде бы шаловливо, как и подобает в полудетском возрасте, шагали прилежные ученики. Они на всю жизнь с «полуслова» и полувзгляда усваивали материнские уроки, ее повадки, манеры, умение ходить и высматривать. Учились предусмотрительности и благоразумному бесстрашию. Всему, без чего тигру в тайге не прожить.

Она остановилась в пронзительно звонкой тишине, и тигрята застыли. Слушали тайгу, но доносились лишь тихий шелест редких дубовых листьев, шепот хвои где-то около холодно мерцающих звезд да глухие переливы воды под ледяной броней ключа.

Ничего интересного не уловив, пошли, пружиня шаг, по звериной тропе дальше. И так бесшумно, как только кошки могут. Мать прилегла, и дети тут же, учительница спустилась к заледенелому и заснеженному ключу, и ученики неотступно за нею. Цепочкой, след в след. Когда Тигрице требовалось по какому-нибудь серьезному и ответственному делу идти одной, она бросала на тигрят мимолетный взгляд, тихим, утробно коротким не то «мяу», не то «уур» заставляла их залечь в терпеливом ожидании, и они не смели ослушаться, каким бы долгим ни было отсутствие матери.

Она учила своих детенышей не просто ходить по тайге, высматривая добычу, но и приобщала их к сложной науке «брать» ее. Такие уроки уже бывали: вернется за тигрятами и поведет к обнаруженному живому зверю. Покажет его. Потом усадит наблюдать, сама же начнет его скрадывать, стараясь оставаться на виду учеников. Самым главным в этих уроках было четко и ясно продемонстрировать заключительный акт охоты: молниеносные прыжки и могучую хватку, «успокаивающую» жертву так быстро, что не успевает понять несчастная, что происходит.

Случалось и такое: покажет подрастающему поколению добычу, уложит учеников в засаду, потом уйдет в обход, тихо, осторожно пошумит и направит зверя прямо на затаившихся юных охотников, чтоб те показали, на что способны… Однако слабым пока было у них умение поймать и умертвить добычу, плохо еще, долго валили они жертву.

Но ушла и вернулась Тигрица раз, другой, третий, а удачи все не было — случается ведь полоса невезения даже у очень опытных охотников. Вся семья хотела есть, но они умели терпеть, не мучаясь голодом и не скуля от обиды, потому что эти могучие полосатые совершенства от рождения преисполнены уверенности, что свежее мясо непременно и вскорости будет.

И снова отправилась Тигрица на поиски.

Беда случилась в глухую полночь, когда было так тихо, что слышались удары сердца, а «работали» лишь чуткие уши да вибриссы. Обонянием тигры, как все кошки, не могут похвастаться, и Матильда в густо набухшей темени на скромные возможности своего носа особых надежд не возлагала. Поэтому, а может и по иной причине, просто в силу того же невезенья, она угодила в петлю из стального троса, хитро поставленную в узком проходе между старым кедром и выворотнем, где раньше проходила много раз след в след.

Петля, настороженная и замаскированная елочками и мхом, сверкнула металлом перед мордой и остро запахла человеком лишь когда трос туго затянулся на шее. Могучий рывок оплошавшего зверя вперед, назад, вбок, вверх, вниз! Напрасно. Трос держал мертвой хваткой. И тогда звездную сонную тишину, которой еще мгновение назад, казалось, не будет конца и края, разорвал хотя и приглушенный петлей, но все же сильный и жуткий рев царя уссурийской тайги. Оставленные в густой щетке молоденьких елочек тигрята оцепенели в страхе, потому что по голосу узнали мать и догадались, что та попала в беду.

Тигрица сначала рвалась из петли беснующимся вихрем, а потом, натужно переведя стиснутое дыхание, стала изо всей силы тянуть трос в разные стороны, рвать его клыкастой пастью. Силы было много, упорства еще больше, но стальной трос оказался крепче и этой силы, и этого упрямства.

Измотавшись в первой бешеной попытке освободиться из ловушки, Матильда рухнула, со звоном вытянув трос. Она свирепо сузила глаза и открыла белозубую пасть, чтобы облегчить трудное дыхание. В лихорадочной коловерти мыслей замельтешило беспокойство за котят, замелькали былые картины суровой таежной жизни, кровавые стычки с недругами и просто всевозможные трудности. Но вот такого еще не было.

Бессильно затихнув, Тигрица прикрыла глаза и увидела цепкой звериной памятью, как беспечно шел тогда по тропе этот злой и коварный человек, как приблизился к ней, затаившейся за валежиной, настолько, что она ухватила его резкий запах, заметила недоброе выражение глаз, услышала его сиплое дыхание… Вспомнила, как близко подходил он к ней, залегшей у избушки. Этот ужасный трос хранил мерзкий запах того человека. И теперь желание прыгнуть на него стало таким неодолимым, что она взвилась в прыжке. И снова забилась, и опять глухо зарычала, но рык скоро перешел в стон.

Было обидно: «Что плохого я ему сделала? Мешала? Брала не свое? Ведь много раз могла его придавить легко и без риска, но не трогала. Почему же он не принял мои предупреждения и предложения не переходить друг другу дорогу?» И опять в злобе и остервенелой ярости забилась, затряслась Тигрица в железной петле, неумолимо цепко державшей ее.

Рухнула. Перевела дыхание. Опустила голову на лапы, забрала натянутый трос в рот и стала грызть его. Крепки и остры зубы тигра, могучи его челюсти. Кость режут, как ножницы нитку. Но трос этой силе оказался неподвластен. Крошились зубы, кровоточили десны, а трос не поддавался. Тогда опять встала несчастная на ноги, опять натянула его до звона, и опять забилась, заметалась, задергалась в ожесточенном отчаянии… О, если б ей знать об этом заранее!..

Вода камень точит. Дерево, к которому была намертво привязана петля, свалить или перегрызть оказалось невозможно, нельзя было и порвать эту сталь. Но случилось непредвиденное: трос в бесчисленных сильных рывках могучего зверя нет-нет да и перекручивался на излом в одном и том же месте, тронутом ржавчиной. Перетерлась одна проволочка, другая, вот уже затопорщилась целая прядка, вторая, третья, а три последние лопнули при очередном рывке Тигрицы.

Почувствовав свободу, Матильда бросилась к детям, но… петля по-прежнему душила, а конец оборванного троса волочился, сплетаясь цепкими проволочными прядями с хвостом. Перевернувшись на спину, Тигрица стала остервенело рвать петлю лапами, грызть ее конец, но от этого лишь больше крови лилось из изодранной сталью и когтями шеи и пасти. Петля как бы приварилась к шее, намертво закрепилась на ней резким изгибом троса, спутанного слипшейся от крови шерстью.

…Тигрята радостно бросились навстречу матери, но та не разделила их восторга. Она обессиленно улеглась, положив голову на вытянутые лапы, и трудно вздохнула. Ее силы здорово поубавились, а через туго сдавленное горло воздух проходил с хрипом и свистом, отчего дыхание было загнанным и поверхностным. Так и дышала, так и лежала, так и думала. Час, другой. День, второй, третий. Мать слабела, у детей подводило животы. Их красивые полосатые шкуры портили выпирающие ребра.

Хоть и царская, но несладкая жизнь у уссурийского тигра. Одна зима чего стоит, в такую стужу попробуй без обильного корма выживи. Погибнуть здесь от голода и стопроцентно умелому охотнику не заказано. Можно пострадать и от медведя, и от секача, даже от лося и изюбра, если не соблюдать осторожность. Но никакая предусмотрительность не в состоянии уберечь зверя от козней человека. Как можно было избежать этой петли — такой крепкой и такой беспощадной?

Злоба и жажда мщения пересилили в Тигрице материнскую заботу, и она, приказав детям лежать, собрав оставшиеся силы, побрела туда, где жил тот двуногий. Пошла не по его тропе, а напрямик, через тайгу и горы. Она не сообразила, что прямая дорога далеко не при всех обстоятельствах самая короткая, и потому потеряла много сил и времени, путаясь цепким концом изогнутого троса в кустарниках, лианах и валежнике.

Обойдя избу по кругу, Матильда увидела, что свежий след ее хозяина уходил вниз по ключу. Собравшись с силами, она устремилась по нему и неожиданно быстро увидела своего врага вздернутым на кедре. Он прилип к точно такому же тросу, что терзал Тигрицу, и зачем-то кромсал в щепки дерево, издавая злые крики. Ей было невдомек, что охотник угодил в им же поставленную на медведя вздергивающую петлю, а теперь обозленно и отчаянно высвобождался из нее.

В первом порыве наказать за причиненное ей зло и обезопасить своих детей Матильда приготовилась покончить с этим зловредным существом одним махом. Уже собралась она к прыжку, подавляя вырывающийся рык мщения, но в следующий миг ее удержало непонятное: это существо на дереве и, судя по всему, крепко на нем застряло. И зачем ему грызть это дерево? Отчего испускает отвратительный дух страха? Почему рычит в злобе?

В уверенности, что мщение не уйдет, Матильда тихо подошла к двуногому, а он, увидев ее, замычал, обморочно обвис вдоль дерева и застыл. Она обнюхала это жалкое тело, и ей стало противно. Она отошла прочь и легла…

Уж в который раз собравшись с силами, после долгого лежания с безостановочно мечущейся мыслью в поисках спасения, Тигрица вдруг неожиданно решила, что освободить от петли и боли ее сумеют только люди: «Они ведь все могут! Могут легко умертвить с дальнего расстояния любого, и самого сильного зверя. Могут валить с необыкновенной легкостью вековые деревья и без труда увозить их в свои далекие дали. Могут управлять чудовищными машинами невероятной силы… И если не они, то кто же еще на оглушительно ревущих чудовищах из стали летает, словно громадная птица? И что в сравнении с этим снять петлю с живого, доверившегося им существа?»

Взглянув на все еще неподвижно висящего человека, Тигрица усомнилась было в своем решении, но особое звериное чутье подсказывало: «Да, могут все. Ведь взяли в свое время под охрану закона спасшихся от гибели тигров…»

И выйдя на белое ровное поле ключа, она устало и понуро поплелась в людское логово, которое когда-то видела в низовьях Алчана в двух днях пути отсюда.

Но добиралась до людей все трое суток. Она как бы автоматически оглядывала таежный мир с одной стороны дороги и с другой, как неизменно делала прежде. Свое внимание ей пришлось сосредоточить на тех клочках-пятачках, которые ей предстояло преодолевать. Но беглым взором и затуманенным сознанием Тигрица отмечала, что все реже становится тайга, все плешивее, все развороченнее… И вот ее уже иначе и не назовешь, как искалеченной, изуродованной, разгромленной и оскверненной.

Она узнавала и не узнавала смолоду знакомые ей распадки. Тогда, лет десять назад, были они в густом буйстве громадных деревьев. В чистой, зеленой, тенистой тесноте, полной всякого зверя. Теперь же тот мир великолепных распадков напоминал пока еще живое существо, но с заживо содранной шкурой. Повсюду несусветные завалы искореженных и высохших деревьев, горестно протягивающих ветви к небу, повсюду брошенные на гниение штабеля бревен. И везде лысые склоны, и куда ни глянь — пустыня: ни зверя, ни птицы. И бьет в нос всякая вонь, и воду из дымящейся речки пить противно: отрава.

Она знала, что все это — дело рук человека. Уже не возмущалась, потому что устала. Просто удивлялась: почему мир терпит такое? Почему природа не мстит, не наказывает? И надолго ли хватит ее терпения? И что в итоге станет с таежным миром, если этому терпению не придет конец?

Матильда старалась идти волоками, но они были настолько замусоренными, что конец петли постоянно за что-то зацеплялся и дергал, пронзал всю ее страшной болью и едва переносимым страданием. Но и минуя волоки, идти было не легче.

Возможно, так и не доплелась бы она до людей, но ей в некотором роде повезло: незадолго перед нею прошло здесь какое-то могучее железное чудовище и продавило в еще слабо промерзшей земле глубокий широкий след. До самой глины. Он уже затвердел и Тигрицу удерживал, она же почти в беспамятстве брела по нему. Этот глубокий и долгий шрам на теле земли привел ее к людскому логову.

…На севере Приморского края тогда еще жило старое маленькое умирающее таежное село со странным названием Холмы. Может, потому его так назвали, что лежит оно вроде бы на спине небольшого возвышения. В нем всего-то десяток черных от солнца, дождей и времени домов в окружении больших огородов с обветшалыми заборами, да еще коровьи стайки, свинарники, курятники. И неизменные, черные же, баньки на задворках. Словом, сохранившийся, но уже обреченный реликт старой деревенской Руси.

На окраине этого маленького села доживали свой век старики Сахаровы. В тот тихий морозный, зимний день хозяин ездил на покос смотреть сено, да что-то припозднился. Услышав хлопок наружной двери и шаги в сенях, возившаяся на кухне хозяйка сначала не обратила на них внимания. Решила, что наконец-то вернулся ее старик. Но в сенях кто-то топтался, потом вроде бы тяжело лег на пол. «Не пьяный ли какой?» — подумала и открыла дверь в коридор. И обмерла старая: на полу лежал доселе виданный ею лишь на картинках тигр. Огромный, рыжий, в темную полосу. Задетый открывшейся дверью, он спокойно и, как показалось старушке, равнодушно посмотрел через плечо на человека и снова положил голову на пол.

На самом же деле в глазах зверя просверкивало не равнодушие, а мольба о спасении. Это была изголодавшаяся Матильда, с ниточно тонким остатком сил, еще недавно казавшимся неиссякаемым. Она целую неделю страдала в петле и уже не могла остро реагировать на события жизни. Вроде бы в полусне зашла в дом и увидела человека совсем рядом… Она, Тигрица, обратилась к людям за помощью, и это было неслыханно: такой могучий, гордый, свободолюбивый и независимый зверь, и вдруг сам пришел к тем, кого имел все основания люто ненавидеть.

С ужасом и предобморочным криком захлопнув дверь, старушка обратилась за спасением к Господу Богу, но с неба помощь не пришла, и тигр продолжал лежать совсем рядом.

Странное дело: вспомнив о старике, бабка начала быстро успокаиваться и… Но дадим лучше ей, бабе Лене, слово. Вот фрагмент магнитофонной записи ее рассказа, сделанной буквально через несколько дней после случившегося.

«А как же папка, когда он вернется? Откроет дверь, а на нево тигра… Надо, думаю, что-то делать… Приоткрыла дверь и гляжу в щелку — лежит тигра, а на шее у ней петля из каната. Спокойно так лежит, вроде спит в своем доме или отдыхает, только дышит хрипло как-то. Поймала я кота свово и в колидор ево — задобрить тигру хотела. Да она на кота ноль внимания, а тот как заорет да как брызнет со страху-то, и на стенку, под потолок… Дрожит там, дико озирается… Взяла булку хлеба, открыла дверь пошире и говорю ей: «На, поешь». Тигра аккуратно взяла хлеб лапами, понюхала, но есть не стала, а на меня посмотрела чудно как-то, жалобно… Думаю, чего-то другого ей надо. Пошла в хату, взяла вареную картоху, выхожу в колидор — ан нет моей тигры! Потом вижу — под лавку залезла она. И смотрит на меня спокойно так, внимательно, и вроде бы сказать что хочет. А голова на вытянутых вперед лапах лежит. Большая, как-то и страшная, и нестрашная, а жуть душу трясет… Я стала разговаривать с ней, а она слушает. Что тебе, говорю, голубушка, надо… А тут мой папка идет. Я кричу ему, что тигра у нас в колидоре, а он не понял. Открыл дверь — да как закричит, как рванет со двора… Давненько таким прытким не вид ела ево…»

Уже через несколько минут Холмы бурлили в скромную силу своих немногочисленных, в основном старых жителей села, властями заживо списанного и забытого. Эти люди не набросились на пожаловавшего в деревню страшного хищника с ружьями, а лишь крепко подперли его в коридоре наружной дверью, через окно освободили старушку из плена в своем же доме и позвонили на зоологическую базу: так, мол, и так, срочно приезжайте брать живьем, потому как тигр с петлей на шее, по всему видать слаб, и спасать его надо.

Приехали скоро, с большой клеткой и сильными мужиками. Заглянули в щели коридора — лежит. Действительно, с глубоко врезавшимся в живое тело тросом петли. Вооружившись рогульками, как обычно делают при отлове тигрят в тайге, открыли двери, плечом к плечу вошли в сени. Тигр смотрел на них умно, спокойно, просяще. Лишь когда люди начали снимать петлю и страшная резь от этого пронзила зверя от носа до хвоста, он без злого умысла, а просто дернувшись от боли, задел одного из мужиков лапой. Но такого легкого с виду движения оказалось достаточно, чтобы человек отлетел в угол и с грохотом, ломая доски, врезался в стену коридора… Зверь увидел это и, наверное, подумал: «Какие же вы, люди, оказывается, и в самом деле слабые», — и больше к ним не притрагивался.

Тигрица не кричала о своих страданиях. Не скулила. Не ныла. Она для этого была слишком горда и не теряла достоинства ни при каких обстоятельствах. Страдала молча. С виду совершенно спокойная, закрыла глаза, чтобы не видеть, должно быть, своего позора, Матильда дала связать себя и погрузить в клетку. Ее понесли, а затем повезли в грохоте и смраде автомобильной дороги, которую этот зверь всю жизнь обходил стороной.

На зоологической базе сделали все возможное: промыли давно и сильно загноившуюся рану, смазали и присыпали ее лекарствами, и еще что-то делали, но Тигрицу не спасли. Страшное это дело — заражение крови. Мертвые, но все еще золотистые глаза Тигрицы были устремлены куда-то вдаль. В них застыла предсмертная тоска, трудно нам, людям, понятная. Может, она в последние мгновения думала о свободе, беспокоилась об обреченных на гибель тигрятах, а может, и о людях сложный вопрос пыталась разрешить: «Какие из них злые, а какие добрые?..»

А скорее всего она переживала давно и недавно прожитое. Конечно же, для матери нет более важного, чем дети. Но ведь сколько в жизни было яркого, острого, опасного… Радостного и горестного, доброго и злого. И так все печально, так бедственно обрывается.

У нее было много времени для того, чтобы, превозмогая боль и тоску, вспоминать светлые радости и суровые таежные будни. Осознанно вспоминать, в полусонной дремоте или забытьи. Вспоминать детство, которое было счастливым, потому что рядом бдила мудрая, заботливая и самоотверженная мать, было с кем играть и познавать строгий, прекрасный и таинственный мир. Вспоминать первые годы одинокой самостоятельности, когда оказывалось очень много сил, ловкости, энергии и здоровья, но так не хватало опыта. Вспоминать два полных круга взращивания и воспитания собственных наследников, и этот последний, печально оборвавшийся на половине. А сколько было всевозможных встреч, схваток, битв! Трудных зим и щедрых, легких зеленых весен и лет. Когда царство над таежным миром было признанным, и когда на него покушались люди. Те самые, которые разрушали и оскверняли недавно изумительный таежный мир.

Но воспоминания эти и размышления с каждым днем слабели и туманились, и наконец настало время, когда из-за страданий не стало ни сил, ни желания и вспоминать, и размышлять, и даже тосковать и сожалеть.

Я подержал в руках ту скрученную и размочаленную крепкими зубами петлю, в которой погибла Тигрица. Трос бурел старой кровью, к нему присохли рыжие, черные и белые волоски. Видел и чучело из Матильды. Сделано оно кустарно плохо. На шее потертость шерсти и изодранность кожи даже не замаскированы, плексигласовые глаза совсем не тигриного рисунка и окраса. С досадой подумал: такой был царственный зверь — и такое из него чучело сляпали.

Тигроловы после рассказывали: «Вышли мы на следы тигрят. Двое их было, уже крепенькие. Ходили почему-то без матери, ее старые следы сильно припорошило. Голодали до того, что грызли гнилушки, обрывали с деревьев мох — лишь бы чем-то животы набить. Дошли было мы до их свежих следов и уже думали на следующий день брать тигрят, да по закону подлости свалилась такая пурга, что два дня из палатки не вылезали. Снегом все завалило, никаких старых следов не осталось. Ходили мы, ходили, да куда там. С тем и вернулись. Погибли малыши, замерзли. Иначе нашли бы их… И куда делась тигрица?»

Я уважаю тигроловов, но мне не захотелось рассказывать им историю Матильды. Эти смелые, сильные люди вряд ли поняли бы мою печаль: в случае, когда тигрица неожиданно бросается на спасение осажденных собаками и людьми тигрят, охотники убивают ее. Такое было не раз. Не раз и я был тому свидетелем. Но об этом не принято говорить.


Содержание:
 0  Встречи с амурским тигром : Сергей Кучеренко  1  Можно ли забыть такое? : Сергей Кучеренко
 2  Страх : Сергей Кучеренко  3  Тигриное презрение : Сергей Кучеренко
 4  Полосатый забавляется : Сергей Кучеренко  5  В тигриных владениях : Сергей Кучеренко
 6  На таежной тропе : Сергей Кучеренко  7  Глаза в глаза : Сергей Кучеренко
 8  В осаде : Сергей Кучеренко  9  Полосатый под нарами : Сергей Кучеренко
 10  Бродяга : Сергей Кучеренко  11  Ей снились тигрята : Сергей Кучеренко
 12  Месть ценою жизни : Сергей Кучеренко  13  Здравствуй, амба! : Сергей Кучеренко
 14  Вечерние беседы : Сергей Кучеренко  15  И на владыку находится сила : Сергей Кучеренко
 16  Свобода или смерть! : Сергей Кучеренко  17  Пять дней по следу тигра : Сергей Кучеренко
 18  В черте большого города : Сергей Кучеренко  19  вы читаете: Тоска тигрицы : Сергей Кучеренко
 20  Такие они разные — тигры : Сергей Кучеренко  21  Откровение промыслового охотника : Сергей Кучеренко
 22  Не преступи закон? : Сергей Кучеренко  23  Вооруженный нейтралитет : Сергей Кучеренко
 24  У последней черты : Сергей Кучеренко  25  И тигры шутят : Сергей Кучеренко
 26  Последняя встреча : Сергей Кучеренко  27  Амурский тигр Экологический портрет : Сергей Кучеренко
 28  Если вы встретили тигра : Сергей Кучеренко  29  Без тигра мы все обеднеем Вместо заключения : Сергей Кучеренко



 




sitemap