Приключения : Природа и животные : Не преступи закон? : Сергей Кучеренко

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу




Не преступи закон?

Еще вчера западносибирская лайка чистых кровей с необычной кличкой Фея работала, как и все шесть минувших таежных сезонов, умно, смело и старательно. Даже красиво. Работала по всякому зверю — большому и малому, смирному и опасному. И этим, уже дотлевающим ледяной зарею днем, Круглов взял с ее помощью соболя, больше двух десятков белок и подсвинка. И каждому удачному выстрелу, каждой добыче собака радовалась точно в меру хозяйской радости, понимая своего друга-повелителя не просто с полувзгляда и полуслова, но и по шагу, по походке, по дыханию даже. И по тому, как он закуривает и пускает дым, как перезаряжает ружье, как снимает и набрасывает на плечи рюкзак.

Круглову не казалось, что Фея словно читает его мысли и душевный настрой — он в этом был абсолютно уверен и готов был доказать любому скептику на множестве убедительных, по его мнению, примеров и событий. Как доказал однажды многомудрому профессору по части биологических наук, ради избавления от стрессов баловавшемуся ружьишком на кругловском промысловом участке по просьбе директора зверопромхоза не очень удобные для Круглова две недели.

Ночами Фея оберегала покой хозяина, чутко подремывая в устроенной под крыльцом конуре, давая ему знать коротким взлаем лишь о подходе опасного, вроде медведя-шатуна, зверя или незнакомого человека. А теперь как бы ни с того ни с сего заскреблась вдруг в избу, виновато, со странной настойчивостью поскуливая. Никогда такого не случалось, и потому Круглов, подняв брови, открыл дверь, выходя в уплотнившуюся темень, и еще больше удивился, когда собака без разрешения шмыгнула между хозяйских ног в зимовье, выпрашивая извинения повинным взглядом и слабым повиливанием раскрученным из обычного кольца свесившимся хвостом. От еды отказалась, тоже непонятно застонав при этом.

Фея была отважной собакой, хотя, как и хозяин, всегда прекрасно чувствовала меру опасности и на рожон не лезла. Осторожностью она пренебрегала лишь когда охотнику грозила беда. Нападающего медведя не просто рвала за гачи, но, бывало, и атаковала в лоб, отчаянно принимая на себя его ярость. Самоотверженно перехватывала стремительный бросок раненого секача, строго облаивала ненароком или намеренно приблизившегося к ним тигра, сообщая о нем хозяину и предупреждая грозного царя уссурийской тайги о том, что за последствия они не ручаются. Могла переплыть взбесившуюся в паводок речку, спокойно пережидала сумасшедшую грозу и ветровал. Даже проскакивала полосу низового пожара.

А теперь запросилась в избушку. И когда хозяин, походив вокруг зимовья, прослушал замороженную, смерзшуюся воедино тишь тайги и неба и ничего подозрительного не уловил, вернулся и спросил, в чем дело, ушла под нары и улеглась в дальнем, самом темном и недоступном углу. «Замерзла, — решил Круглов. — Переутомилась или прихворнула». Но и в этом усомнился: холода бывали полютее, болеть ей случалось погибельно, но и тогда в дом не просилась… Или у собак годы тоже берут свое? Годы, годы… Только в легкомысленной песенке они будто бы становятся богатством.

А через полчаса, когда тишину пошевеливало лишь еле слышное посапывание керосиновой лампы да потрескивание печки, Фея вдруг вылезла из-под нар, подошла к двери и чутко навострила уши, нервно шевеля мочкой носа. Круглов положил только что снятую беличью шкурку на колени и посмотрел на собаку. А та медленно и напряженно поворачивала чуть опущенную голову от двери на левый избяной угол, потом прямо в стенку, в другой угол… И опять обратилась к двери, едва слышно шевеля в горле нерешительный рык, которым сообщала о своем вовсе не беспричинном волнении.

Обеспокоился и Круглов. Разряженное ружье висело, как всегда, снаружи под коридорным навесом. Вынув из ящика с боеприпасами пулевые патроны и включив фонарик, он направился к двери, но Фея осторожно взяла в зубы его штаны и потянула назад… Нечто похожее случилось в прошлом году: собака тоже задержала его, ухватившись за суконку брюк, а через несколько секунд, присмотревшись, Круглов увидел возле тропы дремавшего под плотной нависью кедровой кроны тигра. Помнилось охотнику, что в тот день тайгу оглушил густой снегопад, когда все живое любит поспать, и поспать покрепче. А полосатый, как прояснилось через несколько дней, сыто блаженствовал у добытого им секача, и добытого, судя по измешанному снегу и сломанным кустам, в трудной и опасной борьбе… Фея тогда мудро предпочла уведомить хозяина об опасности не лаем, а вот так, тихо удерживая от очень рискованных шагов вперед, определенно понимая, как опасно подойти неожиданно к спящему хищнику у своей добычи.

…Успокоив собаку, как всегда в таких случаях, почесыванием за ушами и поглаживанием лба, Круглов осторожно приоткрыл дверь, снял с гвоздя ружье и зарядил его. Посветил фонариком — ни следов у дворика, никого и ничего у стены леса. Крикнул: «Кто ходит?» Ответила лишь россыпь эха. Он знал, что эхо — к осадкам. К снегу, значит. И стал планировать работу на снегопадную погоду, продолжая размышлять при этом о странном поведении собаки.

Управившись с неотложными делами и устало укладываясь спать уже глубокой ночью, Круглов отправил беспокойно ходившую по избе и все так же нервничавшую собаку под нары и потушил лампу. Но еще не перелилась его дрема в сон, как покой опять зашевелили постукивание собачьих когтей по полу и тот же нерешительно приглушенный рык все с тем же странным постаныванием. Когда Фея остановилась у черного прямоугольника окошка, Круглов подошел к нему, не зажигая лампу, пригляделся… Белая, залитая полной луной снежная поляна, в пяти метрах от избушки поленница дров, правее — навес для разного скарба, слева помойка, а за ними — темные зубья еловых вершин и кедровых вперемежку с метлами раздевшихся на зиму берез, дубов, ильмов… Тысячу раз им виденное.

Вытряхнув из пачки сигарету, потянулся за спичками и замер: в четырех метрах от окна по снегу беззвучно плыла плотная, резкая тень, исходящая вроде бы из ничего. И лишь когда эта тень застыла, Круглов рассмотрел едва заметного в потоке лунного света тигра. Он не успел понять и оценить обстановку и не пошел еще к ружью, как громада зверя снова растаяла в том мертвом лунном свете, а по снежной белизне поплыла та же тень. Поплыла все так же беззвучно, заворачивая за угол избы.

Окно в ней имелось только одно. Маленькое. Как и во всех таежных строениях.

Круглову чувство страха было ведомо, хотя и с полным основанием слыл он в промхозе и селе охотником смелым и решительным. Но он никогда не давал страху волю. И теперь, ощущая участившееся сердцебиенье и не пропуская ком из груди к горлу, он взял ружье, проверил, заперта ли дверь, пододвинул к окну табуретку и присел, не забыв поджечь сигарету, отвернувшись от окошка. Он еще не думал, как разрешить очень опасную и совершенно необычную ситуацию, и торопливо искал объяснения ей.


…Он вырос в таежном селе в семье потомственного промысловика, с детства постиг премудрости охоты, законы и тайны уссурийской тайги и всего в ней сущего. Повадки тигра, как, впрочем, и всех здешних зверей, птиц и прочих обитателей, ему были известны не понаслышке. Следы амбы он встречал на своем участке почти каждодневно и трижды сталкивался с этим строгим и грозным, тоже потомственным охотником, глаза в глаза. Всех троих мог застрелить, но встречи оканчивались бескровно: Круглов законы чтил строго, за свои немалые лета ни разу не преступив черту дозволенного. А правила охоты для него были законом особым, и он их пунктуально соблюдал вовсе не из боязни расплаты за браконьерство, а по совести честного человека, не считающего, что на его век таежных богатств достанет, а после него, мол, хоть трава не расти.

Да, повадки тигра Круг лов знал досконально. Знал, что у этого могучего зверя в отношении человека тоже есть закон: не тронь двуногого, если он не поднимает на тебя оружия и не покушается иным манером. Закон этот терял силу редко, и почти всякий раз по вине человека, преступившего его черту. Преступившего раз, чтобы потерять после этого всякое желание и даже способность преступать.

В прошлую зиму в кругловских угодьях объявился тигр с вовсе не царственным, более того, лишенным обыкновенного чувства собственного достоинства поведением. Он регулярно ходил по охотничьим тропам, сбивал капканы, съедал приманку, прибирал попавшихся в них зверьков, вынимал из петель зайцев, обглодал туши двух изюбров и кабана, которых охотник не успел вывезти на базу. По всему видно, что зверь этот был старчески немощным или покалеченным, и все же на большее чем мелкое воровство он не решался, обходя охотничьи избушки дальней стороной и умело избегая встреч с промысловиком.

А этот дерзко подошел к человеческому жилью на расстояние прыжка. И подошел не только что, несомненно, несколько часов назад, как раз когда собака сникла и запросилась в избу.

По давнему обычаю, в новогодние празднества промысловики возвращаются в села повидаться с семьями, отмыться-отпариться в бане, сдать в промхоз пушнину и дикое мясо, пополнить продукты, боеприпасы… И не в последнюю очередь профессионально пообщаться. Так вот. Владелец соседнего промыслового участка сокрушенно пожаловался Круглову: тигры одолели. Супружеская пара всесильных обзавелась очередным потомством и повела вдруг себя агрессивно: пугала давно знакомого им охотника ревом, следила за ним, нахально присваивала отстрелянных изюбров и кабанов, даже разоряла лабазы. И ведь вполне сытыми были, хотя чушек сильно поубавилось да и «изюбряков», видать, было негусто. «Должно быть, понимают, что мало ихнего зверья стало, и гонят меня со своих владений как соперника», — заключил сосед.

О другом же рассказал с явной озабоченностью. «В начале этого декабря появился на моих угодьях старый тигр — следы лап шляпой не закроешь, лежка на снегу под три метра. Уйду из какой избы — разграбит ее, помойку переворошит… Даже канистру с керосином изжамкал, хотя тупыми зубами не смог прокусить железо. Приманки не успеешь наживить — пройдет по ним и обчистит. А потом вовсе обнаглел. Под утро было. Еще спал я… Сплю, значит, спокойно, и вдруг в дверь как мешком картохи ударило, даже скрипнула моя хата и посуда звякнула. Думал, с чердака что свалилось… Но там не стал я держать ничего, кроме капканов, да и упади те, звук был бы иной. Пошел с фонариком поглядеть, а дверь снаружи так плотно подперта, что и на щелочку не приоткрылась. Уперся в нее посильнее, а с улицы зарычал тигр… Слыхал ли ты про такую наглость?»

Разговорившись, вспомнили разное. Там-то тогда-то поселился привыкший к человеку хищник рядом с селом, даже на сеновале устроился, ночами шастал по улицам и давил все, что в лапы и зубы попадалось. По темноте люди в нужник ходить боялись. В другом месте полосатый нахал и днями бродил по дорогам, не таясь людей и не обращая на них, не дающих отпора, внимания. Встречным путникам даже дорогу не уступал. В третьем месте за месяц четверть сотни бычков передавил, а потом понравилось страшилищу загонять появившихся в лесу людей на деревья… Подобное собеседники могли бесконечно перечислять и дальше, но Круглова больше интересовал явно не завершенный рассказ таежного соседа: «Ты, Васильич, доскажи-ка, чем закончилось-то». И Васильич вернулся «к тому».

«Рыкнул, значит, наглец. А я обмер: оружие-то, как всегда, за дверью на гвоздях повешено… На цыпочках отошел к столу, присел и стал обмозговывать положение. А что придумаешь, когда в страхе весь? Одну беломорину высмолил, другую, третью. Свет зажечь боюсь. Ножом только и оставалось вооружиться… А когда за окошком чуть светать стало, увидел, что снег валит. Думаю, может, тигр под навесом моей крыши решил от непогоды укрыться? А с другой стороны, сомненье берет: снег часто и везде выпадает, и мало ли от него спасения под выворотнями, валежинами, елями да кедрами. Да и что он тигру, снег-то… Поторкался я опять в дверь — приперта. А надежная она у меня, из плах, в косяк хорошо подогнанная. Окошки небольшие, крыша из березового кругляка. Захочет, думаю, забраться за мною — не получится.

Взял себя в руки, — говорил Васильич, глубоко затягиваясь дымом, — поубавил в душе страху и решил действовать. Поднял чурбак, что сиденьем служил мне, тихо подошел к двери да как шарахну по ней! И тут же заорал погромче да построже. Заорал, сам понимаешь, во всю глотку… Послушал — тихо, налег на дверь — открылась. А он стоит в пяти метрах — здоровенный, как конь, только в ногах пониже, но худющий, шерстью шелудивый, мослы у холки выпирают, брюхо пустым мешком свисает, а башка размером с бычью, только круглее. Стоит ко мне боком, пригнув к земле голову, а хвостом снег со злобой хлещет… Решил я, что если вздумается ему напасть на меня — не меньше секунды потребуется. Для прыжка же развернуться требовалось… Ну… Это я теперь так тебе рассказываю, что вроде размышлял, обстановку прикидывал. А тогда получилось как бы само собою. Как будто кто очень правильно мною управлял… Отворил я, значит, дверь чуть пошире, порасторопней дотянулся до карабина и — назад. Крючок на всякий случай на дверь накинул. Вогнал в патронник обойму, клацнул затвором и в решимости прикончить одряхлевшего и потерявшего осторожность к человеку, а значит, для всех очень опасного зверя… Секунд пять прошло, ну десяток. А открыл дверь — одни следы в чащобу. Почуял ведь, стервец, мое желание разделаться с ним. Пальнул разок ему вдогонку, обругал покрепче… И все равно спрятался в избу и еще час поглядывал в окно и приоткрывал дверь: не вернулся ли? Нет, не вернулся. Ушел. А на другой день, когда снег прекратился и сдуло его с кустов, проследил нахала. В сотне метров от избы лежал он под корчем, и лежал долго. Потом решил, наверное, что не стоит со мною связываться».

«Где же он теперь хулиганит?» — спросил Круглов. «А вот слушай, — ответил его собеседник. — Доскажу. Неделю после того видел его следы на дальних своих тропах, все тем же воровством он занимался. Прямо в разор ввел! Полтора десятка соболей проглотил, не говоря о колонках да прочей пушнине. Уж не считаю, сколько их не поймалось из-за того, что шалашики разворочены, капканы спущены, а приманка сожрана. Когда озлобление мое дошло до предела, решил наглеца истребить. Как? А петлями. И медвежьи капканы у меня всегда имеются… Взял бы все-таки грех на душу, и надежные местечки для расправы уже подобрал, да хорошо, Бог отвел. Миловал… Поправлял как-то ловушку, рюкзак увязываю для дальнейшего хода и услышал рев двух тигров. Сел, уши на макушку, кожа на спине озябла и мураши по ней заскреблись. В километре они от меня были. Судя по голосам, один из драчунов пребывал в большой силе и ярости, другой же, явно старик, оборонялся. А лежали там владения давнего моего полосатого конкурента, на которые он допускал лишь загулявших тигриц… Тебе приходилось слышать, как тигры орут, когда дерутся?.. Было дело, говоришь? Так не стану рассказывать… А на другой день мою тропу пересек тот несчастный старик. На следах кровь, в снег часто ложился, на лежках красного виделось больше, чем белого. Крепко ему досталось. Ушел в твою сторону, так что жди и бди. И запомни: передняя пятка тринадцать сантиметров, среднего пальца на задней правой нет, а наискось подушки левой — глубокая косая борозда, вроде шрама. Шаг крупный, но в снег проваливается неглубоко: фигура большая, а легковатая».

Сидел Круглов у окна долго. Курил, вспоминал, обдумывал ситуацию. Лег и пытался уснуть — сон не миловал. Когда же за стеною что-то треснуло и тут же звякнуло, а Фея вскочила и залаяла, ощетинившись по всей спине, Круглов поднялся и уселся у окна, загоняя в рот одну сигарету за другой. На отпотевшее оконное стекло снаружи стали прилипать снежинки, но тут же и таяли. Подумал, вспомнив рассказ Васильича: не улегся бы и под мою дверь…

Держа заряженную двустволку на коленях, Круглов решал проблему: если появится тигр перед окном, стрелять или воздержаться? Может, и меня Бог помилует, отведет от расправы? Васильич в конце того их разговора поведал: «Пошел я к охотоведу промхоза, выложил все как было и спрашиваю: что делать, коли еще раз подопрет? Ликвидировать можно? Тот же мне и сказывает: а спроси себя, законы ведь знаешь не хуже моего. Да сам себе, мол, и ответь… Положено-то, говорит, сообщить об этом властям, получить официальное разрешение на отстрел, который не тебе следует сделать, а специальной группе охотнадзора управления. Недели две потеряешь, а прикончат ли тигра те уполномоченные, бабушка надвое сказала… Помолчал мой охотовед, почеркал какие-то кубики да кружки на газете, да и завершил со мною разговор коротко. Ты же, дорогой Петр Васильевич, говорит мне он, мужик бывалый, башковитый, а вот вопросы задаешь, извини меня, наивные… Есть проблемы, о которых спрашивают только себя, мил человек…»

Так и просидел Круглов у окна, не решив за долгие часы сидения — стрелять или не стрелять. А чуть засветился хмурый снегопадный рассвет, встал и вышел из избы. С ружьем. Фея осторожно потрусила за ним, пробежала немного в одну сторону и другую, взведя тонкое свое собачье чутье. Потом уставилась в еловый мыс, нацеленный из тайги к избушке в дистанции сотни метров, опять натопорщила шерсть по хребту, заворчала и тут же залаяла. Бросилась было туда, но тут же и остановилась, вопросительно оглядываясь на хозяина. Круглов, уже мало мучаясь проблемой, снял предохранитель двустволки и решительно пошел к елям.

… Огромная лежка под одной из них протаяла до земли и крепко пахла тигром. Снежинки ложились в свежие следы громадной кошки и таяли там. Осмотрел Круглов их и решил: да, тот самый и есть, о котором рассказывал Петр Васильевич. Пятка не менее тринадцати, на задней лапе нет среднего пальца. Подумал еще раз: почему бы этому старцу и дверь моей избы однажды не подпереть своей хотя и немощной, но все же тяжелой тушей?

Он не пошел по следу явно состарившегося и одряхлевшего, но не менее опасного зверя. Быть может, даже страшнее тех, что в силе и категорически избегают человеческих глаз. Стал осматривать его вчерашние и ночные следы, еще заметные под выпавшим снегом. Полосатый «дед», оказалось, рылся в помойке, несколько раз обошел избушку, долго стоял перед ее дверью, растопив лапами сильно умятый здесь прежде снег, пытался добраться до продуктов на лабазе, да не дотянулся.

Оглядываясь, Круглов не увидел собаки. Позвал — лишь высунулась из-под крыльца и снова там спряталась. И этому ее непослушанию было лишь одно объяснение: тигр близко.

Да, был он где-то рядом. И окрепло, наконец, в Круглове решение: иногда нельзя не преступать черту закона. Как сейчас. Обстоятельства так сложились. Самосуд неизбежен. Или я его, или он… Пусть не меня, так Фею. Но ведь нет какой-либо гарантии, что и меня вместе с собакой…

Он натаскал в избу побольше дров, с ведрами пошел к проруби за водой, а спустившись к ней с крутого берега, увидел следы только что прокравшегося вдоль него тигра. Круглов не ринулся назад, но прорубал в лунке лед топором левой рукой, держа изготовленное к немедленному выстрелу ружье в правой. В крепкие свои руки он верил: на спор из своего «ижака» одной рукой утку валил с лета.

А к решимости стрелять теперь прибавилось и озлобление.

Вскипятил чай и позавтракал. Поставил Фее на ступеньку крыльца миску с едой, но та ее лишь понюхала, извинительно вильнула все так же со вчерашнего вечера распущенным кольцом хвоста и уползла в конуру. Не стал сердиться на нее хозяин, потому что хорошо знал: тигр оказывает обезволивающее влияние не только на человека.

Круглов оделся потеплее в валенки и тулуп, незаметно залез на чердак с тыльной стороны избы, замаскировался и затаился, изготовив ружье к немедленному выстрелу. Неторопливо падал снег. В бездыханной тишине было слышно, как шуршат снежинки, сталкиваясь друг с другом, ломая при этом иголочки и укладываясь на свой земной предел… Как слабо постанывают и сгибаются под тяжестью их неисчислимости ветки кустов и еловые лапы… Как над далекими горными шапками пошаливает, разминаясь на вольных просторах, ветер-верховик.

Не теряя бдительности, Круглов вспоминал рассказы стариков о том, какая прорва амурского тигра была на грани минувших столетий, и даже в начале двадцатого, как в ожесточенной войне с ним победный клич издали-таки охотники, как осталась уссурийская тайга почти без своих извечных владык-диктаторов. И уже по своей памяти прояснил, как быстро множилось число тигров после войны, как понимающе принимали запрет охоты на них и привыкали к людям, а с годами многие и наглели, пренебрегая законом своих прародителей: отныне человек не должен быть добычей, если даже ты потерял силу и способность охотиться положенным твоим создателем и воспитателем манером…

Но через два часа напряженного бдения, когда не стало сил противиться смыканию глаз, Круглов покинул засаду, вернулся в избу и улегся на нары, раздумывая в клубах сигаретного дыма. Теперь лежал он с вызревшим решением разделаться с хищником самому, не теряя дорогое промысловое время из оставшегося месяца до закрытия охотничьего сезона на выход из тайги для получения официальных решений. «Пусть преступлю, — рассуждал он сам с собою. — Но разве не докажу потом, что хищник был очень опасным потому, что сам преступил черту своего закона?.. Возможно ведь, что созрел в нем людоед. Задавил же и наполовину сожрал тигр промысловика в Самаргинском районе… Сколько таких вот, да и куда пострашнее, людоедов, вгоняющих в страх целые народы в южных странах. И сколько их было еще в годы моих дедов здесь… Не поймут или просто не примут мои объяснения власти — пусть слупят определенную законом за самовольный отстрел «краснокнижника» тысячу… Но формальность закона преступлю».

И когда рассудком решение было твердо принято, а совестью одобрено, он позвал собаку в избу и крепко уснул.

Спал Круглов долго. Уже к вечеру, выйдя за порог, он оглядывал серое небо и белый лес, обсуждая варианты и возможности разделаться с хищником. Было тихо, на землю все так же лениво опускался снег. Вышедшая за хозяином собака сбегала к помойке по своим надобностям, вернулась и уселась у хозяйских ног, тоже изучая обстановку и варианты по собачьему разумению…

С ели на мысочке пудрой полетела кухта, потом там недовольно зауркала белка. Жадна была до них и азартна лайка, но тут лишь несколько раз приглушенно взбрехнула, закрутив-таки в полукольцо хвост, как бы нехотя пробежала десяток метров и остановилась, то на ель с белкой глядя, то оборачиваясь к человеку, вроде бы спрашивая, как поступить лучше. И только Круглов подумал, что ни в коем случае, на черта теперь эта пушнина, как Фея куда бодрее отступила к своему мудрому другу-повелителю. Твердо знала она, что тот, сильно уступая ей в чутье, гораздо превосходит в способности оценивать обстановку.

Круглов усвоил с детства: в ненастье белки спят, а уркают и цокают на недруга. И теперь понял: проснулась, увидела тигра и рассерчала цокотунья. Понял и снова пошел к мысу… И опять его обдало густым кошачьим духом. Теперь он увидел здесь не только прежнюю лежку под елью, но и глубокие ямы в снегу, а еще веером отходящие от них длинные прямые вмятины — тигр, нервничая, сидя мял снег хвостом. Злился, должно быть, на человека, дерзко ему воспротивившегося, потому что за долгую по тигриным меркам жизнь множество раз убеждался, как неодолимо велик пред ним страх человека, даже если его природой отпущенную силенку стократно увеличивает оружие.

Но почему же злился? Опустившись над самой глубоко протаявшей лежкой, той, что была ближе других к его жилью, Круглов посмотрел в сторону избы, сквозь ветви с комьями снега разглядел и ее, и чердак под крышей и понял: старик наблюдал за ним, лежавшим в засаде, оставаясь незамеченным. И конечно же, прекрасно понимал как цель неподвижного пребывания охотника в укрытии, так и соотношение сил и возможностей явно не в свою пользу.

Он и на этот раз не пошел по горячим тигриным следам, потому что тоже понимал: преследование тигра по только что заснеженному ельнику чревато большими неприятностями. Круглов хорошо знал коварство этого зверя, его поразительную способность затаиваться, стремительность и силу атакующего броска. Всю свою жизнь Круглов никогда не пел песню безумству храбрых, потому что опять-таки знал, что безумие с храбростью несовместимы.

Он вернулся в избушку и занялся скопившимися за дни ненастья делами, обдумывая при этом способы подкараулить недруга, чтобы расквитаться с ним. А их оказалось немного, потому что ни крепких тросов для петель у него не водилось, ни медвежьих капканов. И среди того немногого, что вызрело в голове у таежника, брало верх самое надежное: сделать засаду прямо на своем следу, уйдя на тропу с собакой, до которых охочи и тигры в расцвете сил, не говоря уже о таких вот, выживших из себя, утративших способность добыть вольного зверя вроде чутких и прытких кабана или изюбра, которые вполне могут и постоять за себя — пырнуть клыками или принять на рога. В прежние годы трех кругловских собак задавили и сожрали тигры. Да так ловили их, что те и взвизгнуть не успевали. Что стоит ловкому хитрому хищнику подобраться к лайке, увлекшейся, например, белкой?

Ночью Круглов спал более или менее спокойно, с вечера решив: силой вражине в его избу не ворваться, в окошко тоже не протиснуться. Коли уляжется тот под дверью — будет стрелять сквозь нее, а подойдет к окошку — влупит через стекло. Накоротке силы дуплета жаканами окажется вполне достаточно и для такого громилы… Да и пусть бы так и произошло: проще будет доказывать неизбежность выстрелов даже по государством охраняемому зверю, когда тот преступил законы таежного сосуществования в условиях обоюдно признанного взаимоуважения.

Лишь в самую ночную глушь прервался его сон: Фея осторожно толкнула его носом в глаз, шаркнула языком по щеке, тут же отошла к двери и там приглушенно зарычала. Не зажигая лампы, Круглов на цыпочках, с ружьем в руках подошел к собаке и толкнул дверь — открывалась свободно. Выглянул, прислушался, пригляделся — мир вокруг избушки был глухим, белым и сумрачным от все такого же ненастного неба. А сучка… прикусила его трико и многозначительно потянула назад: не выходи!

Он не вышел. Сидел у окна и курил, во зле выжимая крепко стиснутой рукой ружейное масло из шейки приклада, мысленно взывая к тигру: ну подойди же, подойди, старичье! Но тот вызов не принял.

…Утро встретило Круглова разорванной синью полураспахнутого неба и послеснежной свежестью. Нутром чувствуя на себе настороженный тигриный взгляд, он как можно спокойнее снарядился в путь, намеренно не интересуясь ни осмотром снега вокруг избушки, ни еловым мысом. И пошел обновлять лыжню по самому «светлому» своему норочье-колоночьему путику берегом ключа, напрочь обезлесенного лесорубами несколько лет назад. А Фея «чистила ему шпоры», чаще оглядываясь назад, чем обследуя, как было всегда, надвигающееся спереди. Видя это, промысловик взял на себя фронтально наплывающее, оставив собаке тыл и фланги. У ловушек задерживался ровно настолько, чтобы обновить приманку. Знал ведь, что старик очень голоден и жадно сожрет любую из них. Даже кусок вонючей норочьей тушки. Но эти потери стоили того, чтобы притупить бдительность врага.

Он рассматривал памятью ту отвесную скалу с пологим склоном в тыльную сторону, что прижимается к тропе на расстояние уверенного выстрела. Там Круглов любил отдыхать, осматривая с высоты окрестности и дали. Вот оттуда и можно было свести с тигром счеты, если вздумается тому идти по лыжне вслед человеку с собакой. Но, не доходя до скалы двести метров, присел, прикинул, что время позднее, и решил засаду устроить завтра, потому как на следующий день он быстрее дойдет сюда по наторенной тропе, да и одеться для терпеливого ожидания требовалось потеплее.

Через километр обратного своего хода настороженно трусившая было впереди Фея замерла, уткнув нос в снег. И оглянулась на хозяина, всем своим видом как бы говоря: подходи и гляди сам, если мне не доверяешь… Но Круглов еще издали увидел вмятины по лыжне и сверкающую искрами только что потревоженного снега наисвежайшую борозду следа тяжелого зверя к кромке леса, куда он свернул, скорее всего заметив возвращающихся в избу. Все шалашики до зимовья оказались разоренными.

Ночью Круглов думал: если тигр не вернется сюда и уйдет подальше, можно будет, пожалуй, и отставить расправу с ним. Кошки умирать уходят из дома. Бог даст, околеет зверина где-то и без него, и не ляжет тогда на душу честного охотника грех самовольной расправы… Но опять застучала по полу собака и снова заволновалась, и увидел он в окно, как вокруг помойки проплыла большая тень, а на тыльной стороне свалки зазвякали консервные банки… На рассвете же ахнул: весь снег был густо истоптан тигриными следами, а к еловому мысу стыло темнела торная тропа… Как же, выходит, зверь был голоден, если грыз трухлявый пень, пропитанный помоями! Но кого винить за то, что слишком долго жил царь, дойдя до немощи?


…День был ясен, морозен и тих. Уже в одиннадцать Круглов лежал в засаде, устроенной на плоской макушке скалы на ворохе лапника между каменных глыб. Лежал, уткнувшись в полушубок, рядом с Феей, все хорошо понимавшей и вместе с ним осторожно наблюдавшей за четкой лентой лыжни, из-под отвеса скалы невозмутимо тянувшейся к заветному их дому.

Прошел час их бдения, другой. Выбравшееся на свой дневной предел солнце стало чуток пригревать. И Круглов незаметно задремал, потом уснул покрепче, оставаясь в уверенности, что в нужное время собака разбудит. И она разбудила. Вернее сказать, он сам почувствовал ее внезапно обострившееся до нервной дрожи напряжение. Перехватив ее взгляд, он увидел тигра для собачьего бдения непростительно близко — всего в сотне метров. Но приглядевшись к нему, простил собаку: четвероногий старик шел совершенно неслышно, остановившись же, как бы растворялся в редких стеблях пожухлой травы и кустарников.

На глазах Круглова зверь подошел к недавно настороженной ловушке, запустил в ее проход лапу, ловко выгреб капкан и подвешенный за ним кусок рябчика. Капкан звонко щелкнул, но грабитель не обратил на это ровно никакого внимания, потому что давно к этому привык. Проглотив приманку, он постоял, глядя на уходящую вперед лыжню, и побрел по ней не то лениво, не то устало. Побрел, мягко печатая узор лап по глади лыжни.

Когда он подошел на полсотни метров, Круглов взял его на мушку. Мельком пожалел, что не карабин в его руках, из которого уже можно было выстрелить, послав пулю точно по желанию: в лоб, в грудь или под лопатку. Он все четче видел и голову зверя, и грудь, и лопатку, а через минуту стал различать более мелкое… Да, как и говорил Петр Васильевич, тигр был явно стар: большой, худющий, в лохмах тусклой шерсти. Но заметил еще Круглов облезлый на треть длины густо-синий конец хвоста, бурые незаживающие раны на шее и плечах, приседание на заднюю лапу и старческое подергивание головой с седой мордой.

На траверзе скалы, когда Круглов уже потянул спусковую скобу, тигр вздрогнул и неожиданно проворным прыжком обернулся к ее вершине, явно почуяв опасность. Но было поздно: посадив мушку на его лоб, промысловик выстрелил таким слитным дуплетом, как еще никогда прежде. Перезаряжая ружье, он опустил к нему глаза, а подняв их, увидел зверя завалившимся на спину в снег, месившим воздух лапами и бившим хвостом. Его грудь была обращена к скале, в нее хотелось для надежности послать еще один дуплет, но не стал Круглов стрелять, потому что уронил тигр лапы, потянулся, вздрогнул и застыл. И все же, прежде чем спуститься со скалы, а стало быть, и потерять стреляного из виду почти на пять минут, он еще долго в него вглядывался с изготовленным к немедленному выстрелу ружьем, потому что знал несколько достоверных случаев, когда по всем признакам вроде бы издохший тигр вдруг оживал. Но этот был явно мертвым.

И только потом, поднявшись на ноги, Круглов обратил внимание на Фею: она вроде бы окаменела, выдавая в себе жизнь лишь частым дыханием, вздрагивающим носом и блеском глаз.

Она шла за ним все так же понуро, по-прежнему сзади, пока спускались со скалы и огибали ее, выходя к обрыву. Даже отстала. Показалась неподвижная в снегу туша тигра, Круглов спокойно пошел к нему напрямик, и собака присела. Но когда и к ней пришло убеждение в смерти заклятого врага, ее словно прорвало. Она лаяла взахлеб, визжала, носилась около любимого хозяина, а потом и вокруг поверженного врага. Даже восторженно взвыла, что случалось с нею очень редко. И все норовила вскинуть лапы на грудь и лизнуть в лицо самого дорогого, все понимающего и все умеющего друга.

Круглов долго осматривал тигра. Его выцветшие желтые глаза глядели в небо, и не оказалось в них ничего, кроме усталости и безразличия ко всему. Мол, пожил и будет, всему свое время, рано или поздно это должно было случиться…

Круглов вспомнил о времени, когда набросал на мертвого старика гору снега, — шел третий час. Хотелось есть, пить, послушать хорошие песни по «Маяку», расслабиться на нарах, сказав при этом свое привычное — «блаженный миг!». Но он просидел у той горы на рюкзаке с теплой одеждой еще не менее получаса, решая мучительную проблему: по праву ли преступил черту закона? И что же это такое — преступить, когда не преступить невозможно? Самосуд, когда не до судей? А если безнравственно это, то в какой мере?

Но глубоко вникнуть в проблему ему никак не давала Фея, которую все не покидал бурный восторг, желание жить и работать как и в прежние годы, и даже еще старательнее.

Она успела дотошно обследовать и пологие, скале противостоящие склоны, облаяв там белку, и берега ключа, где загнала под корч норку и отчаянно позвала хозяина… И все километры к избушке носилась собака, искала, поднимала разного зверя, услуживая другу своему единственному, пожалуй, так усердно, как никогда прежде.

И не испытывала она ни малейшего желания войти в хозяйское жилье, привычно предпочитая ему собственный, приятно прохладный закуток под избяным крыльцом.

Не люблю выдумывать рассказы и всегда предпочитаю вымыслу — были. И в этой истории по известным причинам я изменил лишь фамилию действующего лица, его профессию да кличку собаки. А знаю его давно: это интеллигентски честный, во всем мне симпатичный человек, каждое слово которого заслуживает доверия.


Содержание:
 0  Встречи с амурским тигром : Сергей Кучеренко  1  Можно ли забыть такое? : Сергей Кучеренко
 2  Страх : Сергей Кучеренко  3  Тигриное презрение : Сергей Кучеренко
 4  Полосатый забавляется : Сергей Кучеренко  5  В тигриных владениях : Сергей Кучеренко
 6  На таежной тропе : Сергей Кучеренко  7  Глаза в глаза : Сергей Кучеренко
 8  В осаде : Сергей Кучеренко  9  Полосатый под нарами : Сергей Кучеренко
 10  Бродяга : Сергей Кучеренко  11  Ей снились тигрята : Сергей Кучеренко
 12  Месть ценою жизни : Сергей Кучеренко  13  Здравствуй, амба! : Сергей Кучеренко
 14  Вечерние беседы : Сергей Кучеренко  15  И на владыку находится сила : Сергей Кучеренко
 16  Свобода или смерть! : Сергей Кучеренко  17  Пять дней по следу тигра : Сергей Кучеренко
 18  В черте большого города : Сергей Кучеренко  19  Тоска тигрицы : Сергей Кучеренко
 20  Такие они разные — тигры : Сергей Кучеренко  21  Откровение промыслового охотника : Сергей Кучеренко
 22  вы читаете: Не преступи закон? : Сергей Кучеренко  23  Вооруженный нейтралитет : Сергей Кучеренко
 24  У последней черты : Сергей Кучеренко  25  И тигры шутят : Сергей Кучеренко
 26  Последняя встреча : Сергей Кучеренко  27  Амурский тигр Экологический портрет : Сергей Кучеренко
 28  Если вы встретили тигра : Сергей Кучеренко  29  Без тигра мы все обеднеем Вместо заключения : Сергей Кучеренко



 




sitemap