Приключения : Природа и животные : Белый тапир и другие ручные животные : Ян Линдблат

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу

С творчеством Яна Линдблада, шведского зоолога и известного писателя-анималиста, читатель знакомится впервые. Но его, бесспорно, не оставит равнодушным книга, автор которой рассказывает о своих удивительных встречах с самыми разными животными. Среди его питомцев летучие мыши и росомахи, ласка и гигантская выдра, капибара и тапиры, беркут и хорьки. Искренняя симпатия к животным, желание проникнуть в сущность характера зверя или птицы, редкая наблюдательность и умение обобщать пронизывают всю книгу «Белый тапир».

Моей матери

Ян Линдблад

Белый тапир и другие ручные животные

Моей матери

ПРЕДИСЛОВИЕ

Ян Линдблад принадлежит к числу людей, с раннего детства наделенных особым даром любви к животным. Эта любовь, перешедшая в жизненную потребность, в конечном счете и определила его судьбу, его будущее. Начав с белых мышей и аквариумных рыбок, Линдблад стал зоологом, писателем-анималистом, режиссером и оператором фильмов о животных. Мечты его детства обрели реальность: он получил возможность постоянно общаться с животными, рассказывать о них, бороться за защиту их от неразумных действий человека.

Интересно, что в последнее время такая судьба перестала быть чем-то необычным, уделом одиночек. Достаточно вспомнить имена Джеральда Даррелла, Джой Адамсон, Бернгарда Гржимека, Сверре Фьельстада, Йона Евера, Свена Йильсетера и многих других, кто пишет книги и делает фильмы о животных, чтобы убедиться в справедливости этого утверждения. Это явление по времени совпало с необычайно возросшим интересом к таким книгам и фильмам, однако его никак нельзя считать следствием роста рыночного спроса на произведения о животных. Не коммерческие, не конъюнктурные соображения толкают Яна Линдблада и тех, кого я перечислил, на путь писателя-анималиста. Я бы сказал, что рождение таких писателей — отражение и продукт коренного изменения в отношении к природе, к животным, которое четко прослеживается в последние два десятилетия. Оборотные стороны технической революции вынуждают человека, подчас совершенно бессознательно, искать разрядки в общении с природой. Но не для всех это реально, и книги, подобные книгам Даррелла или Линдблада, создают своего рода отдушину, иллюзию общения с природой, временную замену, снижающую нервное напряжение жителя современного города. В этом корни огромной популярности книг и фильмов о природе, и в этом их основное значение.

Не менее важно и воспитательное значение таких книг. Адресованные многомиллионным армиям читателей, они учат гуманному отношению к природе, помогают понять ее сложность, рассказывают о бедственном положении животных, способствуют постижению непреходящей красоты окружающего нас мира.

Судьба Яна Линдблада сложилась непросто. Будучи тяжело больным ребенком, он не сразу нашел свое место в жизни, и только огромная сила духа, умение работать над собой и многообразные способности позволили ему преодолеть, казалось бы, непреодолимые препятствия. Одаренность Линдблада сказывается во всем — в оценке явлений природы, в некоторых методических новшествах, предлагаемых им для установления контактов с животными, в своеобразном писательском почерке. Не будучи профессиональным ученым, он очень верно трактует многие сложнейшие проблемы биологии, и, хотя с ним не во всем можно согласиться, его гипотезы заслуживают определенного внимания. Редкостная способность подражать голосам животных открыла Линдбладу совершенно новую область исследования, и сделанные им наблюдения по-настоящему ценны. Как писатель, Ян Линдблад предстает перед советским читателем впервые, но у себя на родине, в Швеции, он давно заслужил широкую популярность, и нет никакого сомнения в том, что и в Советском Союзе его книга будет принята с любовью и теплотой.

Линдблад — человек несколько необычного склада характера. Он считает животных и человека равноправными обитателями планеты и горячо протестует против всякого вмешательства человека в дела природы, против какого бы то ни было ограничения по отношению к животным. Любое посягательство не только на жизнь, но и на свободу животного Линдблад расценивает как проявление «извращенных» чувств. Едва ли нужно говорить, что подобную точку зрения нельзя считать общепринятой. Спортивная охота составляла и будет составлять потребность человека, и с этим нельзя не считаться. То же самое следует сказать и в защиту ловцов животных: ведь далеко не каждому удается построить жизнь так, чтобы общение с животными стало профессиональным занятием. Для большинства людей возможным оказывается только общение с животными, лишенными свободы. Кстати, сам Ян Линдблад постоянно прибегал к этому способу общения. Другое дело — как устроить жизнь животного дома, и здесь Линдблад, несомненно, прав: зверя или птицу можно брать только тогда, когда есть полная гарантия их благополучия. Это, между прочим, стало правилом при организации по-настоящему современных зоопарков.

Не совсем верными кажутся и представления Линдблада о причинах оскудения животного мира. Он винит звероловов и браконьеров и строит довольно пессимистические прогнозы. Слов нет, браконьерство огромное зло, однако несравненно большую роль в сокращении численности животных играют такие факторы, как перестройка ландшафта во всех современных формах, загрязнение среды, рост плотности населения. По сравнению с этими явлениями браконьерство представляется известным анахронизмом, бороться с которым вполне возможно. Сейчас в общественном мнении и в законодательстве произошли такие изменения, мимо которых уже нельзя пройти. Ряды борцов за спасение природы неуклонно растут.

Однако перечисленные недостатки ни в коей мере не умаляют достоинств по настоящему интересной и нужной книги Линдблада. Превосходные портреты животных — птиц и млекопитающих, — нарисованные с истинным знанием и пониманием, прекрасные очерки биологии животных, сам подход автора к ним как к индивидуальностям, как к «личностям» — все это делает книгу интересной с познавательной стороны. Не меньшую ценность имеют и духовные, эстетические оценки Линдбладом его питомцев, заражающие читателя сочувственным отношением к любому животному. Автор неоднократно вступается за хищных животных, развенчивая миф об их кровожадности, дикости, жестокости. Борьба за спасение пернатых и четвероногих хищников — одно из труднейших звеньев в общей системе спасения животных, и книга Линдблада хорошее, действенное оружие в этой борьбе. Ведь чисто научных, академических доказательств недостаточно, чтобы погасить извечную вражду человека к хищнику, прямому пищевому конкуренту наших далеких предков. Только эмоциональное переосмысливание самой природы сокола, орла, росомахи или рыси может быть реальной поддержкой уже существующих сейчас почти во всем мире охранительных законов.

Книга Яна Линдблада «Белый тапир» заставляет человека по-новому взглянуть на многие стороны жизни животных, лучше понять сложность природы как единого целого и острее ощутить ответственность за сохранение животного мира.

В. Флинт, д-р биол. наук

Начните с белых мышек…

Если дети страстно увлекаются животными, в этом нет ничего необычного. Гораздо реже их страсть разделяют родители, особенно взыскательные мамы, которым нужно, чтобы в доме было чисто, опрятно и ничем не пахло.

Осмотрительность при выборе родителей чрезвычайно важна. Тем более для детей, движимых властной потребностью печься о животных и их благе. Я быстро уразумел, что мне повезло в лотерее. Большинство мальчишек рано или поздно приносят домой белых мышей или черно-белых «танцующих» мышек [1] и спешат показать их самому близкому человеку, сиречь матери, уже перенесшей столько тяжких испытаний. Увы… Когда волна увлечения мышами впервые захлестнула меня и моих сверстников, многие, да что там — большинство матерей взбунтовались и велели своим отпрыскам немедля уносить обратно кандидатов в домашние животные.

Моя мать поступила иначе. Вскоре мы вместе любовались симпатичными «танцующими» мышками через стекло старого аквариума, мастерили домики из сигарных коробок и наблюдали жизнь — нет, десятки, сотни мышиных жизней на всех ступенях, от бесформенных красных комочков до сварливых, рассеянных, потешных, жестоких непоседливых существ, которые так неприкрыто демонстрируют любопытному и завороженному ребенку основные жизненные отправления.

Если говорить об интересе к животным, мои папа и мама всецело отвечали детскому представлению об идеальных родителях. Дай черту мизинец, он всю руку заберет. То же можно сказать о настойчивых детях… За периодом «танцующих» мышек последовало много других «периодов». Мои товарищи с годами охладевали к животным, я — нет, и до сих пор, слава богу, не охладел. В разное время моя комната служила пристанищем для всяких существ и тварей, подчас довольно необычных для городской квартиры. Летучие мыши, змеи, беркут, филин, лисы и барсуки, хорьки и летяги — вот некоторые из доброй сотни видов, на которых закалялось терпение моих родителей.

А терпение их было поистине велико, в этом мои сверстники могли мне позавидовать. Но только в этом. Я рос хилым ребенком, восьми лет заболел диабетом, а в десять лет меня одолел мучительнейший недуг, который врачи один за другим характеризовали как «обыкновенные колики». Дошло до того, что я почти каждую неделю день-два проводил в постели. До сих пор отчетливо помню преследовавшие меня дикие боли. В поисках облегчения я наваливался боком на край кровати, резь становилась еще сильнее, словно мне вонзали нож в живот, тогда я поворачивался на спину, боль немного спадала, и если прежде она казалась мне нестерпимой, то теперь какое-то время я чувствовал себя вполне сносно. Это были не колики. Позднее, когда мне исполнилось уже двенадцать лет, выяснилось, что левый мочеточник сильно сужен и почечная лоханка раздулась, будто шар. Мне пришлось подвергнуться чрезвычайно сложной операции.

За два года, что болезнь немилосердно терзала меня, я отдал дань двум увлечениям. Во-первых, жадно поглощал все книги, какие только мог достать, преимущественно популярные очерки о жизни животных, астрономии, химии, путешествиях и так далее. Вскоре я стал, если верить статистике, самым прилежным читателем отделения городской библиотеки, которое весьма кстати помещалось как раз напротив нашего дома.

А второе увлечение — мыши!

Вероятно, мои хвори были причиной того, что родители сквозь пальцы смотрели на мои опыты по разведению мышей. И в конце концов, чего уж греха таить, я хватил через край.

При «благоприятных» обстоятельствах от одной пары можно за год получить потомство в 30 тысяч мышей. К счастью, природа почти никогда не следует устрашающим кривым статистики. Мыши не только производят на свет выводок за выводком, не менее прилежно они поедают выводок за выводком. Роженицы бездумно гасят искры жизни, а некоторые самцы бесцеремонно приканчивают и чужое потомство, и нежелательных соперников. Чем больше особей приходится на единицу площади, вернее на единицу объема, тем сильнее дает себя знать явление стресса, пусть даже корма и прочих мышиных благ сколько угодно. Но кто знал об этом тогда? Все же мои опыты по разведению мышей дали заметные плоды, из купленной мной в зоомагазине молодой пары скоро стало полсотни. Я даже начал раздавать маленькие живые сувениры одноклассникам и другим знакомым, однако в этом меньше преуспел. Ибо мамаши одна за другой ласково, но решительно побуждали своих чад возвращать дарителю дружеский презент.

Вивека Юнг, ныне балерина Королевского театра, а тогда очаровательная девчушка с длинными — руки так и чесались дернуть — косами, легко убедила меня, что годится на роль приемной матери для пары хорошеньких грызунов. Ее родители почти не уступали моим в терпимости и разумном взгляде на племенное животноводство. Но все-таки уступали. Когда я вскоре встретил на улице маму Вивеки, она поблагодарила меня за заботу о биологическом воспитании ее дочери. И спросила, может быть, я тем не менее заберу обратно этих милых крошек. Конечно, я их забрал — как подаренную мной пару, так и еще четыре десятка «безобразников», которыми природа успела их благословить.

Под моим неусыпным присмотром — мамин энтузиазм почему-то пошел на убыль — мышиная колония выросла до 174 здоровых половозрелых особей. Тут даже я понял, что какие-то рамки нужны. Почетные места в моей комнате занимали три аквариума, из них два (зоомагазин списал их как брак) — очень большие, и оба были набиты битком. Они сообщались туннелем из проволочной сетки, и, если какой-нибудь самец приходил в раж, эффект получался поразительный. В моем мышином царстве был свой чемпион, которого я прозвал Пиратом. Дело в том, что один его глаз окаймляло выразительное черное пятно, а зрачки горели зловещим огнем. Пират кусал всех без разбора. Когда он начинал подыскивать себе партнершу, обитатели обоих аквариумов трепетали от страха. Пират давал волю своему темпераменту, и мыши бросались врассыпную. Аквариум номер один уподоблялся разладившейся стиральной машине, когда же сотня мышей устремлялась вверх по тесному ходу в аквариум номер два, вся конструкция напоминала кофеварку.

Волей-неволей пришлось отказаться от разведения мышей. Мои карманные деньги плюс жалованье, целая крона за вечер в те редкие счастливые дни, когда я выступал статистом в оперном театре (я танцевал там семь лет), — все уходило на ненасытных грызунов.

Принимая в расчет кодекс чести, который действовал среди мальчишек нашей классической гимназии и гласил, в частности, что сделка обратного хода не имеет, я решил не дарить мышей, а продавать. Постарался возможно красивее написать объявление в рамке из карабкающихся по краю симпатичных мышек и с разрешения швейцара вывесил его в школе:

Белые и черные китайские танцующие мыши, самцы 75 эре, самки 50 эре.

Разница в цене отнюдь не означала дискриминацию женского пола. Просто Пирату удалось заметно сократить число соперников, и я стремился соответственно уменьшить количество самок.

Распродажа происходила в школьном дворе, она заняла всего одну перемену, и успех был огромный. К моему великому удивлению, предложенная к продаже партия белых мышей таяла, как майский снег. Интерес мальчишек к биологии превзошел все ожидания, и курс на только что приобретенную живность быстро подскочил. На черном рынке, тут же учрежденном юными коммерческими дарованиями, стоимость мышей живо перевалила за крону, потом и за две.

И вот передо мной пустой аквариум, а на дне его сверкает на опилках гора монет. Нежданно-негаданно мне в руки попало колумбово яйцо коммерции. Что-то в этом роде открыл для себя Том Сойер, когда уступал ненавистную малярную кисть своим приятелям в обмен на их мальчишечьи драгоценности. Мыши, которых я с переменным, преимущественно негативным успехом пытался раздарить, разошлись в мгновение ока, как только приобрели ценность, выраженную в деньгах!

Здесь следует упомянуть еще об одном обстоятельстве, несомненно сохранившемся в памяти нашего высокочтимого швейцара Мартина Карлссона, который санкционировал мое коммерческое начинание: дело происходило в последний день перед каникулами.

Через несколько дней на празднике по случаю окончания учебного года я снова встретился с Карлссоном. К тому времени он уже успел оправиться. Однако лицо его порой принимало страдальческое выражение и в глазах читалась легкая озабоченность — так бывает с человеком, которому с недавних пор всюду чудятся прыгающие белые пятна. Боясь, как бы симптомы не повторились, он пристально всматривался в стремительный, неуправляемый поток гимназистов, врывающийся в актовый зал.

К счастью, в тот день обошлось без белых мышей.

— Слава богу, что Линдблад принес своих мышей в последний день занятий! — произнес Мартин Карлссон, безуспешно пытаясь сделать строгое лицо. — Я совсем из сил выбился, пока бегал из класса в класс и выручал учительниц, которые спасались на кафедрах!

* * *

Белые мыши были моими первыми подопечными. Но отнюдь не последними. Длинная зоологическая цепочка протянулась от них до усыновленного мной единственного в мире белого тапира…

Самым первым «дикарем», с которым я соприкоснулся, был зайчонок — мы с сестрой кормили его листьями одуванчика. Дело было летом, мы жили в Норрбеке, на родине мамы. Мне тогда исполнилось всего четыре года. Моя сестра Моника на девять лет старше меня; естественно, поначалу она заботилась о том, чтобы в доме не переводились лягушки, кролики, кошки и прочие зверушки — весьма действенный стимул для мальчугана, чей интерес к животным рос не по дням, а по часам. С годами этот интерес становился более глубоким, к нему добавилось увлечение местными растениями. Все это определило и выбор профессии, я мечтал стать биологом.

К сожалению, на моем пути стояли препятствия, казавшиеся неодолимыми. Больные диабетом не принимались на государственную службу. Таков был установленный порядок. Тогда еще не было доказано статистическими и другими методами, что диабетиков не обязательно держать в больницах, что в труде они подчас опережают здоровых, ведь им поневоле приходится куда строже следить за своим организмом, нарушения режима попросту недопустимы.

Отказ в государственной службе означал, что я не смогу стать преподавателем биологии. И рисования тоже (такой вариант предложил мне молодой учитель, которому пришлись по вкусу мои рисунки и лепка; разумеется, и тут и там преобладали мотивы из мира животных). По той же причине отпадала специальность врача.

Тогда я решил стать стоматологом. Предполагая серьезные занятия биологией, эта специальность в какой-то мере отвечала моему главному увлечению. А так как я учился в классической гимназии, пришлось после экзаменов на аттестат зрелости дополнительно заниматься математикой, химией и физикой. Я уже сдал два первых предмета и приступил к третьему, когда услышал радостную новость: отныне на государственную службу разрешалось принимать больных нетяжелой формой диабета. Я тут же отказался от намерения стать стоматологом и занялся сперва ботаникой, потом зоологией.

Эта скучноватая справка о моих личных планах приведена здесь потому, что она, как мне кажется, важна для понимания всего последующего. Интерес к органическому миру, и прежде всего к животным, меня не оставлял, напротив, он все сильнее завладевал моей душой. Со временем, особенно когда я занялся киносъемками, мне предоставились замечательные возможности наблюдать и познавать такие вещи, о которых мальчишкой я и не подозревал. И у себя на родине, и в Южной Америке я пополнял и расширял собственные представления о «диких» животных, и помогли мне в этом многочисленные ручные животные, вскормленные мной. Случай отнюдь не уникальный: что представляла бы собой наука о поведении без тех исследований на ручных животных, которые провел блестящий представитель этологии, ее основатель Конрад Лоренц?

Изучать животных и механизмы их поведения можно по-разному. Можно наблюдать совершенно диких животных в естественной среде. А можно держать животных в клетках или вольерах на открытом воздухе. Оба способа имеют свои преимущества — и свои недостатки.

Первый способ я считаю незаменимым. Без знания, подлинного знания жизни лесов и полей ни рядовой любитель животных, ни исследователь-профессионал далеко не продвинутся. Но изучая зверей на воле, зависишь от удачного стечения обстоятельств, и даже самому опытному исследователю чрезвычайно редко представляется случай что-то сделать. Спору нет, дышать свежим воздухом полезно для здоровья, однако длительность пребывания на лоне природы отнюдь не пропорциональна числу наблюдений над животными. Правда, зато такие наблюдения очень ценны.

Понятно, степень трудности весьма зависит от того, где и кого вы изучаете. Одно дело наблюдать росомаху в Лапландии, совсем другое — подкрадываться к косуле на юге Швеции. За несколько весенних дней в рассветные часы получить представление о токовании глухарей куда сложнее, чем проследить вблизи устойчивые черты поведения чаек в больших колониях. При ярком свете солнца в саваннах изучать из окна автомашины семейную жизнь львов — совсем не то, что пытаться проникнуть в тайны поведения ягуара или животных, составляющих его добычу. Густой мрак тропических дебрей с редкими и тонкими лучами лунного света — не самая подходящая обстановка для наблюдений, рассмотреть что-либо почти невозможно, остается удовлетворять свое любопытство за счет обоняния и слуха.

Мой интерес к фауне лесов и полей начался с животных, которые гостили у нас дома. Мальчишкой я был довольно одинок — отчасти из-за болезни, отчасти из-за не совсем обычных внешкольных увлечений. Хотя я по большей части держался особняком, меня никак нельзя было назвать смирным ребенком. Напротив, я был таким непоседой, что мама по совету одной знакомой определила меня в школу танцев, где я познакомился с основами классического балета. И когда я, самый младший в этой школе, в шесть лет занял первое место на ежегодном смотре, старшие решили, что мне следует поступить в балетное училище оперного театра. Семь лет занятий в училище были для меня суровой, но хорошей школой. Правда, это мне не облегчало бремя изоляции. Мальчишки в гимназии дразнили меня «балетмейстером», издевались и нередко поколачивали. Уж очень я был не похож на других, занимался танцами, «словно девчонка», а то вдруг изменюсь в лице, покроюсь потом и дрожу всем телом. Тогда мало кто слышал про инсулинную недостаточность, даже мои преподаватели не представляли себе, что это такое, и нередко были со мной ненамеренно жестоки.

В то тяжелое время в моей жизни произошли важные события. Комплекс неполноценности побуждал меня все настойчивее тренировать мышцы, и, кроме балета, я занялся акробатикой. Я уступал одноклассникам в росте, и драчуны не могли устоять против соблазна показать свою силу на безобидном слабаке. Но постепенно картина изменилась. Я стал юрким и выносливым, как удав. До сих пор не без удовольствия вспоминаю, как в двенадцать лет, применяя особый прием, который, наверно, был бы одобрен настоящим удавом, я делал захват и клал на лопатки какого-нибудь задиру, который был и старше, и ростом побольше — иначе он не полез бы ко мне.

Есть среди мальчишек забияки; мне даже кажется, что «бои» младших школьников полезны для развития, особенно если драчуны остаются хорошими друзьями. Я-то рос без братьев и других спарринг-партнеров, а потому на все атаки реагировал сперва с удивлением, потом с испугом и наконец с бешеной яростью. Сам я никого не задирал, но, если ко мне лезли, дрался с исступленностью терьера. Обостренная чувствительность сделала меня в эти годы замкнутым и недоверчивым.

И все-таки у меня было много друзей — моих и больше ничьих! Я говорю о животных. Животные заменяли мне двуногих товарищей, и я почувствовал и осознал то, о чем дальше расскажу подробнее: на дружбу животных можно положиться до конца.

В том, что я, физически уступая другим, постепенно утвердил себя, был и свой плюс. Благодаря этому я с особой силой чувствовал, как это несправедливо, когда какой-нибудь верзила тиранит малыша. Такие вещи вызывали во мне еще большую ярость, чем когда я сам подвергался нападению. И я бросался в бой, не задумываясь над исходом.

Когда мне было девять лет, произошел случай, который, возможно, в жизни кого-нибудь другого не оставил бы и следа. Я же до сих пор с мучительной ясностью помню этот эпизод.

Годом раньше я получил в подарок на день рождения лук и стрелы. Тогда же я заполучил диабет и почти все лето провел в больнице, а там, естественно, мне не довелось воспользоваться оружием, волнующим воображение мальчишки, который, как и все его сверстники, черпал идеалы из книг про индейцев. Зато вернувшись домой, я сразу принялся упражняться в стрельбе из лука во дворе — по правде говоря, и в комнатах тоже. И постепенно научился стрелять довольно метко. Пользуясь, как это делают индейцы, так называемым методом инстинкта, я с семи-восьми метров попадал в канцелярскую кнопку.

И вот наступили летние каникулы, мы выехали на дачу, и в первый же день, взяв лук, я стал изображать Зверобоя. Мой взгляд искал то ли злокозненных индейцев, то ли добычу, достойную славного охотника. Бизоны мне что-то не попадались, зато в воздухе кружили голосистые молодые скворцы. Я подкрался к яблоне, где сидело несколько крикунов, взял лук на изготовку, ощутил унаследованную от предков охотничью страсть, тщательно прицелился и выстрелил.

Ура! Попал!

Я был горд, я ликовал. Стрела, ударяясь о ветви, упала на землю; на острие бился и трепетал бурый комок. Я подбежал — и ликование сменилось ужасом, которого мне никогда не забыть. Несчастная пичуга билась в судорогах, крича и истекая кровью. Все кричит и кричит, и корчится, и пытается повернуться, опираясь на трепещущие крылья… Глядя, как ее покидают силы, я ощутил прилив стыда и отчаяния. Текли бесконечно долгие секунды, вместе с ними из маленького тельца безвозвратно вытекала жизнь, и повинен в этом был я.

Убей этот выстрел жертву наповал, возможно, мое будущее сложилось бы иначе. Охота искони была и остается одним из главных промыслов человека, поэтому пробудить в мальчишке охотничью страсть очень легко. Не выказывать своих чувств товарищам считается доблестью, и будь в ту минуту рядом со мной кто-нибудь из сверстников, смерть скворца, наверно, не произвела бы на меня такого впечатления. Но я был один. И был заклеймен на всю жизнь, стал одним из тех, кто не выносит зрелища страдающих зверей, воспринимает как личный позор, когда люди мучают животных по недомыслию или — того хуже — умышленно.

А еще мне кажется, что этот случай чрезвычайно обострил мое восприятие животных как индивидов. Скворец был не птицей вообще, он был индивидом, душа которого открылась мне с потрясающей силой в эти его предсмертные секунды. Поэтому, а также потому, что с годами мне довелось очень близко узнать «личности», представлявшие самые разные виды животных, мне трудно подходить к вопросам охраны природы так беспристрастно и бесстрастно, как принято в официальных дискуссиях, — и я горжусь этим. Конечно, если руководствоваться только своей симпатией к тем или иным ручным животным, легко сбиться на сентиментальность, от которой для дела нет никакого прока. А вот если ваша симпатия к индивидам выработалась за месяцы, годы круглосуточных наблюдений из тайников, позволяющих незаметно следить вблизи за «дикими» особями тех же самых видов, вам легче удержаться от крайностей в своих суждениях. Мне посчастливилось, я много лет собираю скрытой камерой как в шведских лесах, так и в Южной Америке данные, которым, на мой взгляд, цены нет.

Но в этой книге речь пойдет преимущественно о некоторых ручных животных. Писать о них меня побудила своего рода ностальгия. Большой город, благоустроенная квартира, как мне в конце концов пришлось признать, — неподходящее место для существ, созданных для жизни на воле. У меня душа не лежит держать таких животных в клетках, это для них противоестественно, поэтому мне уже давно не доводилось заниматься зверями, ухаживать за ними. В Суринаме, откуда я только что вернулся, у меня был короткий, но острый рецидив. Один мальчуган-индеец в лесу сорвал лист — а под листом висело гнездо колибри. Я подобрал крохотных птенчиков, и мне удалось спасти их и выкормить. Теперь они порхают в окрестностях Алалапароэ — индейской деревушки у бразильской границы, за десять тысяч с лишним километров от Швеции. Так вот, эти пичужки, весившие поначалу один-два грамма, и послужили катализатором, помогли выкристаллизоваться расплывчатым планам написать о «ручных диких» животных, которые были моими квартирантами, а иногда и пациентами.

Когда пишешь для себя самого, получаешь и удовольствие, и пользу, когда же пишешь для других, к этому добавляется чувство ответственности. Тут возникает серьезная проблема. Побудить других, особенно детей, заботиться о животных — нетрудно, даже если животные и не нуждаются в такой заботе. Речь идет о стремлении, которое часто берет верх над рассудком. «Брошенный» олененок с большими доверчивыми глазами пробуждает в человеке властный инстинкт покровительства. Сколько таких оленят становились предметом заботы добрых людей — и чаще всего погибали от этой самой заботы, потому что выпестовать их чрезвычайно трудно. У птенцов, которые нам кажутся обреченными на гибель сиротами, на самом деле поблизости есть родители, и самое лучшее — вовсе их не трогать. В лесу за человеком следит много глаз, и глаза эти принадлежат не только встревоженным родителям, но и голодным хищникам. Достаточно вам остановиться, чтобы получше рассмотреть птенца, совершающего свой первый вылет, и вы нацелите внимание других на подходящую добычу.

Я сам выкармливал птенцов, взятых из гнезда, чаще всего совят, но только для научных целей и с письменного разрешения Управления государственных угодий. Причем я брал птенцов, у которых заведомо было мало надежды выжить. В те годы, когда почему-либо становится меньше грызунов, самые слабые члены совиного выводка остаются без корма, чахнут и поедаются более сильными. Жестокий закон природы, но он служит на благо вида. В таких случаях в вашем участии может быть смысл, только не забудьте, что просить лицензию надо заранее, за несколько месяцев!

Все это говорю я для того, чтобы мое повествование не побудило юных читателей проявлять заботу о животных, которых лучше всего предоставить самим себе. И вообще обеспечить «дикого» квартиранта кормом, уходом и особенно жизненным пространством чрезвычайно трудно. Беря на себя заботу о животном, вы, право же, возлагаете на себя ответственность, равную ответственности родителей перед детьми.

Вместе с тем я надеюсь, что моя книга поможет тем, кто вдруг окажется перед необходимостью заняться детенышем, который действительно в этом нуждается. Птенец может выпасть из гнезда, родители могут погибнуть. Могут и бросить свое потомство, но это случается куда реже, чем мы себе иногда внушаем.

Среди моих подопечных было много уроженцев тропиков. Несомненно, для животного с такими специфическими запросами, как, например, обезьяна, более всего подходит хорошо оборудованный зоопарк, сотрудники которого не только получили надлежащую подготовку, но и обладают чувством ответственности и расположены к животным. Высокие требования, однако все это нужно для животного-индивида. Частным лицам трудно обеспечить такое нежное и чувствительное существо всем необходимым, чтобы ему сносно жилось в городе. Нет, я не говорю, что это вовсе невозможно. Если человек готов жертвовать собственными удобствами и окружить подопечного повседневной заботой, он может возместить животному утраченный контакт с сородичами. На мой взгляд, психическое равновесие для животного по меньшей мере так же важно, как и полноценный корм. Лакомства помогут вам заслужить привязанность животного, но вы достигнете куда большего, если завоюете его душу. Попросту говоря, вы станете его другом. А добиться этого можно разными путями, которые зависят от присущих виду особенностей поведения, что я и надеюсь в какой-то мере подтвердить приводимыми дальше примерами.

Зачем нам ручные животные

Когда я вижу, как моя трехлетняя дочурка сияет от счастья, тиская какого-нибудь благодушного пса, мое сердце тает. И в то же время я невольно спрашиваю себя, почему она мгновенно влюбляется в этих четвероногих, будь то маленькие, не больше зайца, или здоровенные, как волк. Без тени страха, с выражением полного блаженства она обнимает и гладит многотерпеливых барбосов. Мы живем в центре большого города, со всеми вытекающими отсюда плюсами и минусами, и по многим причинам я не хотел заводить собаку. Но хотя моя дочурка росла без собаки, она, впервые увидев пса, сразу бросилась ему на шею. К счастью, пес был ласковый, из тех, что добродушно позволяют детям висеть на себе, тискать, дергать, тянуть, ездить верхом… Да разве перечислить все обременительные проявления нежности, которые обрушивают на собаку наши дети — или ее собственные щенки.

В какой мере потребность ласкать животных обусловлена генетически? Быть может, есть врожденный инстинкт, побуждающий нас приближать к себе других представителей животного царства, печься не только о Homo sapiens?

На свете множество организмов, которые вообще не могут существовать без компаньона, представляющего подчас совсем другую ветвь на развесистом генеалогическом древе жизни. Такое сосуществование, или симбиоз, отнюдь не редкость.

Правда, называть симбиозом нашу тягу к ручным животным было бы, пожалуй, чересчур. Мы вполне можем существовать без собак, кошек и прочих домашних животных, а многие — слишком многие! — вообще ненавидят собак и прочую живность.

Но ведь симбиоз — понятие объемистое, в нем сопряжены и чистый паразитизм, и просто готовность потесниться ради другого вида [2]. Мост между этими двумя полюсами составлен из разных комбинаций, в которых оба вида извлекают пользу из специализации компаньона. Подчас только это и позволяет им удерживаться на «американских горах» эволюции, образуемых переменчивыми условиями жизни на нашей планете.

Итак, симбиоз означает обоюдную зависимость видов и терпимость как в малом, так и в большом. Если обратиться к микромиру, можно напомнить, что мы, как и многие другие позвоночные, живем в симбиозе с чрезвычайно важным организмом, о котором и не подозревали бы, не проведай о нем ученые: без кишечной флоры из полезных бактерий не было бы нашего пищеварения — без нашего кишечника и химической обработки пищи не было бы этих бактерий. В растительном и животном мире немало примеров такого неразделимого единства. Скажем, лишайник представляет собой неразрывный союз водоросли и примитивного гриба. Без микоризы не росли бы ни сосна, ни ель: для обмена веществ тонким корневым нитям этих деревьев нужна помощь грибного мицелия.

Здесь-то очевидно, что речь идет о жизненно важных комбинациях видов с наследственно обусловленными функциями. Но ведь никто не станет утверждать, что влечение моей дочурки к мохнатым четвероногим объясняется такими же жизненно необходимыми наследственными факторами!

Продолжим нашу мысль. Понятие симбиоза включает и совсем непрочные, временные связи. Египетская цапля постоянно держится около домашнего скота, не прочь составить компанию и носорогу, поедая докучающих этим животным насекомых, — ведь сами копытные не могут избавиться от жалящих и откладывающих в их коже яйца паразитов [3]. Однако цапле ничего не стоит нарушить пакт: едва появляется трактор, как все «египтянки» спешат к нему, чтобы поживиться всяческой живностью, извлекаемой плугом из тропического перегноя. Раки-отшельники подбирают актиний, которые вполне могли бы прожить и без них. Рак сажает актинию на свой «дом» — раковину, которую этот оригинал, опять-таки подчиняясь «генетическому механизму», использует для защиты своего уязвимого брюшка. Актиния помогает раку маскироваться, а он за это перевозит ее с одной подводной нивы на другую.

Такие комбинации, хотя и приносят пользу обеим сторонам, не относятся к непременным. Еще более спорадические связи объединяют составленные из разных видов птичьи стаи, странствующие над суровыми просторами Швеции, или обезьяньи ватаги в дебрях Южной Америки. В том и другом случаях речь идет о временных союзах, которые полезны для всех сторон — так больше шансов обнаружить общего врага.

Где-то между крайними точками симбиотической дуги мне видится человек и прирученные им животные.


Последние пять лет мне посчастливилось общаться с индейцами Гайаны и Суринама, причем в Суринаме я получил превосходную возможность проследить, так сказать, от истоков взаимоотношения человека и ручных животных. В этом краю сохранились все ступени первобытной культуры — от таких групп, которые долго находились в полной изоляции от других племен, до таких, которые теперь прочно зависят от современной цивилизации.

Акурио — «белые индейцы», люди каменного века, совсем не далеко ушли от животного образа жизни. Меня пригласили запечатлеть на кинопленке их своеобразный быт. Вообще-то стоило бы посвятить целую главу, даже несколько глав их взаимоотношениям с окружающим миром, и я еще надеюсь это сделать. Здесь же довольно сказать, что поглощенные непрестанной борьбой за существование, акурио попросту не успевают развить то, что принято называть современной культурой. Лук и стрелы, каменный топор, бамбуковый нож, звериные зубы — вот почти все их орудия. Весь день они рыскают в поисках съедобного и тотчас съедают добытое: подстреленных зверьков, плоды, личинки, которые точат пальмовые стволы, но главная, почти повседневная пища — мед, много меда. Земледелие им неведомо, хотя большинство индейских племен выращивают хотя бы кассаву. В отличие от других индейцев они не делают украшений из перьев, а носят только ожерелья из клыков, играющие роль инструментального ящика. В селениях других племен обычно шныряет множество тощих шавок — акурио совсем не держат собак! У них нет даже простейших музыкальных инструментов. Нет лодок, хотя они живут по берегам рек и речушек. Вы не поверите — они не умеют разводить огонь! У них есть огонь, но акурио с незапамятных времен носят его с собой, переселяясь на новое место. Всех больных и старых, будь то родители или дети, оставляют умирать в лесу. Допускаются «браки» между братьями и сестрами, матерями и сыновьями. Каких-либо норм социальной морали практически нет.

Контакт акурио с внешним миром начался только в 1968 году. После довольно бурного переходного периода удалось настроить их на более миролюбивый лад; до тех пор для них было проще простого убить неугодного человека.

Во время одной из экспедиций, предпринятой государственными служащими и миссионерами, произошел показательный случай. Однажды участвовавшие в экспедиции индейцы трио принесли в лагерь трех убитых паукообразных обезьян, чье мясо у всех индейцев считается деликатесом. Одна обезьянка была с детенышем, и он еще цеплялся за убитую мать. У кого-то из членов экспедиции случайно оказалась бутылочка с соской, и он взялся выкормить малыша. Акурио были явно недовольны этим. И когда через три дня все мясо кончилось, один из них подошел к обезьянке и твердо заявил: «Мое мясо!» Ему решительно было невдомек, зачем беречь вкусное мясо — ведь акурио редко удается несколько дней подряд наедаться досыта.

Быт этих людей во многом перекликается с самыми примитивными стадиями нашего, европейского каменного века. Удивительно ли, что они не могут позволить себе роскошь держать ручных животных.

А вот трио, вайяна и другие племена, которых помимо охоты и рыбной ловли кормят поля, часто, даже как правило, берут на себя попечение о детенышах убитых животных. В селении, где люди не голодают, можно встретить всевозможных зверьков. Пищит в корзине выводок тираннов, порхают между хижинами разные попугаи, в доме детишки тискают агути или пекари, на краю селения пасется пара капибар, резвятся на крышах обезьянки и другие древесные жители.

Женщины и дети исправно и нежно пекутся о сиротах. Тем сильнее вас поражает, поначалу даже возмущает, когда в один прекрасный день на ваших глазах кого-то из этих любимцев закалывают и отправляют в котел! Охота сорвалась, рыба не клюет, а семье нужно есть, нужен белок.

В общем-то это нетрудно понять и даже оправдать. Что такое наше нынешнее животноводство, если не дальнейшее развитие этой древнейшей формы? Сколько поколений шведских крестьян нужда заставляла скрепя сердце резать поросеночка, теленка или еще какого-нибудь любимца? Так что не стоит корить добросердечных по существу индейцев. Голод не тетка…


Быть может, это длинное отступление поможет прояснить мотивы поведения моей дочурки и ее восторженной любви к собакам. Странному животному по имени человек с самых ранних пор развития его культуры присуще свойство, которое у других тварей наблюдается крайне редко. В самом деле, много ли в животном царстве примеров, чтобы какая-нибудь мамаша брала на себя заботу о чужом потомстве? Яркое исключение представляют собой приемные родители кукушонка, но и то заслуга тут прежде всего кукушки. Что же до Маугли и других «волчьих выкормышей», то их спокойно можно поставить в ряд с такими вымышленными персонажами, как Тарзан. Начать с того, что у волчицы попросту не хватит молока на то время, что в нем нуждается человеческий детеныш. Наверное, мысль о том, что дикие волки способны выкормить человеческого детеныша, возникла у людей, наблюдавших, как сука, у которой щенята родились мертвыми, выкармливала котят или других зверят. Рассказывают, будто кошки становились приемными матерями для кроликов и даже для крыс. Но ведь здесь речь идет о животных, обитающих в условиях, созданных человеком, им не надо повседневно охотиться и добывать корм!

Содержание животных оказалось важным фактором видового преуспевания человека. Индейца оно обеспечивает свежим мясом в случае неудачной охоты; для нашей культуры охота вообще меркнет перед животноводством. Живя в искусственной до абсурда среде, мы мало задумываемся о животных, чье мясо едим каждый день; на цыплят и поросят в больших хозяйствах не расточается ни капли искреннего человеческого участия и сочувствия. А душевная забота индейца — я подразумеваю индейцев, перешагнувших абсолютно первобытную стадию, — его забота о диких питомцах сродни любви моей дочурки. И моей любви, и твоей тоже, дорогой друг животных.

Кто-то сказал: лучшее в человеке — его собака. Когда наш далекий предок, перебрав всех ползающих, летающих, прыгающих и бегающих тварей, в один прекрасный день встретил угловатого щеночка — далекого предка домашней собаки во всех ее невообразимых разновидностях, — он обрел идеального товарища для своих вылазок. Ведь женщина оставалась дома, у очага, это в первобытном обществе было необходимо. Когда же неуклюжий щенок подрос, мужчина автоматически заменил ему вожака, за которым он следовал бы в своей стае, то есть наиболее опытного пса. С радостью, а может быть, и с удивлением человек обнаружил, что этот зверь в отличие от всех прочих не прибавляет, а убавляет ему забот. Вместо того чтобы, подобно другим плотоядным, посягать на и без того скудные запасы семьи, собака деятельно помогала на охоте, подчас рискуя собственной жизнью! Оказалось, вместе человек и пес могут охотиться совсем новым способом, который порознь им недоступен. Так открылся путь к сотрудничеству — змеистый и многообещающий путь симбиоза, по-своему не менее продуктивного, чем симбиоз рака-отшельника и актинии.

Кошка так и не сумела приспособиться к сотрудничеству, и многие считают это «пороком». Однако же и эта чрезвычайно независимая особа снисходит иногда до знаков солидарности. Вам не случалось — возможно, с благодарностью, возможно, без таковой — обнаруживать на крыльце благосклонный дар в виде лакомой полевки или даже свежехонькой крысы, доставленной прямо с ближайшей помойки? Никогда не забуду обиженной морды Мицци, любимицы моих родителей, когда ее отчитали после того, как она (дело было в деревне) принесла им четвертого за четыре дня зайчонка. Такие промашки — на нашу, человеческую мерку — у кошачьих не редкость. Вот яркий пример из Бразилии, о котором мне поведали, — так принято говорить в тех случаях, когда не можешь поручиться за достоверность изложенного. Недалеко от границы Гайаны на одном ранчо женщина вырастила ягуара. Ему разрешалось свободно ходить в пределах поместья, и, став взрослым, он всякий раз приносил домой какую-нибудь добычу — когда олененка, когда пекари, поставляя на кухню свежее мясо. Увы, хозяйке пришлось все же распорядиться, чтобы ее «кошечку» пристрелили. Ибо однажды утром на крыльце дома обнаружили индейца с перекушенным горлом. Он пришел откуда-то издалека, ягуар не знал этого человека и реагировал на него как на дичь…

Словом, у кошки с человеком связь совсем иного рода, чем у собаки. Остается только, вынеся эмоции за скобки, констатировать, что контакт животного с человеком определяется этологическими особенностями данного вида.

В разное время, на разных ступенях развития культуры древний человек, естественно, перебрал множество животных, проверяя их пригодность к хозяйству. Некоторые виды сыграли важную, даже определяющую роль в судьбах целых народов. Так, эскимосы всецело зависят от собак, саами — от северного оленя. В более сложных общественных формациях охотники и рыбаки, не довольствуясь собакой, искали других помощников для своего промысла. И находили. Первые данные о рыбной ловле с бакланами в Китае относятся еще к периоду Сун (960—1279 гг.), в Японии даже к VII веку. И в наши дни в Японии прирученные бакланы ныряют с лодок за рыбой.

Кроме того, для рыбной ловли как в Азии, так и в Европе, в частности в Швеции, использовали прирученных выдр. И вряд ли можно придумать более эффективную живую удочку!

Способы, какими заставляли выдр и бакланов ловить намного больше рыбы, чем нужно им самим, были самыми жестокими, как, впрочем, и все первоначальные методы дрессировки. Обучение хищных птиц, особенно пойманных взрослыми, — не что иное, как хладнокровное истязание, физическое и психическое. Сей «благородный» спорт, некогда увлекавший европейских феодалов, теперь, увы, снова вошел в моду, прежде всего в Англии и ФРГ. В Швеции соколы и без того скоро переведутся, а тут еще для этого, с позволения сказать, «спорта» стали похищать птенцов из гнезд. Обученный сокол ценится на вес золота в прямом смысле слова.

Кстати, герб провинции Емтланд, представленный уже на печати XVII века, отображает еще более совершенную форму охоты — собака и «сокол» (очевидно, подразумевался беркут) атакуют лося.

Охотничий инстинкт соколов находит и более полезное применение. В наше время ловчие птицы помогали и помогают, если не ошибаюсь, избавлять аэродромы от множества пернатых гостей, способных вывести из строя низко летящий самолет.

Итак, использование животных, начавшееся с «симбиоза» человека и собаки, пришло к своеобразному паразитированию на некоторых видах, охотящихся в среде, где наши собственные возможности ограничены, — под водой и в воздухе.

Неблагодарные люди очень редко привязываются к полезным животным так же сильно, как к избалованным домашним любимчикам, от которых почти ничего не требуют, а на выражения нежности к ним не скупятся. Впрочем, и от баловней есть польза: развивать в себе умение любить и печься о ком-то — что может быть важнее в нашем все более ожесточающемся мире? И это одинаково относится и к взрослым, и к детям. Животное, которому обеспечен надлежащий уход и которым по-настоящему дорожат, вполне можно считать счастливчиком. Но худо — даже при самом правильном уходе — животному, не получающему от человека теплоты.

Объективно говоря, домашний любимчик пользуется благорасположением хозяев, не внося никакого вклада в хозяйство, как это делают животные-охотники или животные-рыболовы. И вновь перед нами пример «симбиоза» с креном в паразитизм, уже со стороны животного. Но мы-то, пекущиеся о животных, выращивающие их «ценой немалых жертв», как говорят все те, кому не дано нас понять, мы-то чувствуем, осознаем, что для нас «жертвовать» — радость, даже потребность. В конечном счете и в этом «симбиозе» выигрываем мы. Нам просто необходимо на кого-то или на что-то изливать наши чувства. Почему?

Когда девочка играет с куклами или увлеченно занимается младшими братишками и сестренками, это понятно, ею руководит наследственная программа самовоспитания, ведь ей самой со временем быть матерью. На мальчуганов с такими же наклонностями смотрели, во всяком случае раньше, со снисходительной усмешкой. А почему? Их ведь тоже ждет роль родителя!

Конечно, куклы по ряду причин для мальчика не столь притягательны, зато ничто не мешает мальчикам и девочкам одинаково увлеченно заботиться о больных животных или превращать в праздник жизнь какого-нибудь щенка.

Многие со временем «вырастают» из этих увлечений. Чаще всего это сопряжено с усилением интереса к противоположному полу. Недаром увлечение зверюшками сильнее всего в ранние отроческие годы. Забота о животных, несомненно, первый росток той заботы и ласки, которая, надо надеяться, затем будет обращена на мужа или жену, а со временем и на детей. Наши умы вот уже сколько лет заняты проблемой секса, от него загорается пламя, призванное долго согревать человека, но можно ли поддерживать огонь одними лишь спичками, пусть даже охотничьими? Согревать других своей заботой, своим участием — научиться этому важно для всякого человека. Вот почему беспомощный щенок играет такую огромную роль в воспитании чувств ребенка, будь то мальчик или девочка. Но ведь не только у детей душа болит за собак, кошек и прочую живность. «Лучшее в человеке — его собака» — эту истину исповедуют многие. В этом гордом и благодарном девизе владельца собаки содержится и доля грусти, притом немалая. На ухабистом нашем жизненном пути в ряду собратьев не обходится без эмоциональных синяков и шишек. Мы нередко расстраиваемся, даже разуверяемся, когда тот или иной собрат не отвечает созданному нами идеалу. Чем больше фантазии и пыла тратишь на это творение, тем дальше оно от действительности. И чем человек чувствительней, тем сильнее потрясение, когда идеальный образ рассыпается, как скульптура от землетрясения.

Настоящий друг… Это такой друг, чье расположение и чуткость не зависят от внешних обстоятельств; он никогда не отчаивается, умеет прощать ошибки и недостатки, но и не придает чрезмерного значения золотому дождю, на который вдруг может расщедриться капризный мир. Идеальный брак — это когда соединяются два таких друга. Это случается редко, причем оптимальный вариант возможен тогда, когда человек через самовоспитание научился не замечать недостатков другого. И видеть свои.

Пес, которого ты вырастил, по-настоящему твой пес — он, как ни странно, не предъявляет к тебе никаких требований. Ему не нужно учиться качествам, о которых я говорил. Пес всегда тебе рад, каким бы ты ни был. Пусть он избалован, пусть бесталанен — у собак недостатков почти столько же, сколько у людей, — но он всегда предан. Вот в чем секрет поразительного взаимопонимания между собакой и ее хозяином или хозяйкой, вот почва, на которой выросла поговорка «лучшее в человеке — его собака».

Наша потребность изливать на кого-то свою приязнь никогда не встретит отпора со стороны собаки. Для множества одиноких людей собака, кошка или другое приглянувшееся им животное — существо, способное оценить ласку, не отвергающее тепло и привязанность. Заменитель близкого человека? Нет, пожалуй, это неверно. Пусть чувства сходные, но все-таки разница есть.

Почему же собака так хорошо подходит на роль преданного, верного друга?

Как ни странно, частично ответ на этот вопрос я получил в довольно своеобразной обстановке — во всяком случае, своеобразной для большинства людей.

Дело было в Гайане, в предгорьях Кануку; я сидел в шалаше из пальмовых листьев и зеленой ткани. Рядом на земле, под жаркими лучами солнца была выложена для приманки падаль. Вскоре в небе появились грифы трех видов: шесть или семь черных урубу с причудливыми «судейскими париками» из серо-черной морщинистой кожи на голой голове и шее; грифы-индейки в таком же строгом, черном наряде, но с ярко окрашенной, желто-красной головой; наконец, королевские грифы — статные, крупные, вдвое больше своих собратьев, голая голова расписана желтыми, оранжевыми, лиловатыми пятнами, а глаза голубые, с красной каймой.

Первыми за угощение принялись урубу, прерывая трапезу, чтобы пошуметь крыльями и подраться. Потом на землю плавно опустился его величество королевский гриф. К моему удивлению, заметно уступающие ему ростом урубу остались на месте, и «король» не делал никаких попыток прогнать их или хотя бы потеснить. Но стоило появиться второму королевскому грифу, как они немедленно сцепились между собой. После недолгой борьбы за власть один из «венценосцев» уступил престол, сиречь удобное место. Урубу никак не реагировали на этот инцидент. Зато они продолжали отгонять друг друга. Когда на сцену выступил, точнее приземлился, первый гриф-индейка, я ждал, что равные ему по размерам урубу немедля его шуганут. Ничуть не бывало! Никто не помешал ему урвать аппетитный кусок от падали. Все было тихо-мирно, пока не явился второй гриф-индейка. Снова драка, но только между «индейками».

Трудно представить себе более выразительный пример так называемой внутривидовой агрессии. Особенно примечательно, что все птицы ссорились из-за одной и той же добычи. Казалось бы, крупные королевские грифы должны прогнать не столь сильных урубу или урубу, используя численное превосходство, выпроводят обоих грифов-индеек. Словом, представители одного вида должны бы вместе дать отпор другим.

Но среди грифов действует не принцип солидарности, а естественный отбор. Для преуспевания вида, чтобы выдвинуть наилучшего урубу, наилучшего королевского грифа или самого сильного грифа-индейку, важнее всего выявить победителя внутри вида. Отсюда терпимость к прочим видам. И терпимость эта бывает подчас поистине удивительной. Направив вверх телеобъектив, я поймал прямо-таки невероятную сцену. На ветке лицом к лицу сидели две птицы: каракара — падальщик из семейства соколиных — и урубу. И первая нежно, осторожно снимала клювом со второго паразитов.

В мире пернатых цветные пятна нередко равны военному вымпелу, но только внутри вида. Яркая расцветка или другие броские приметы — сигнал, вызывающий более или менее бурные демонстрации силы. Один из самых простых примеров — зарянка с ее ржаво-оранжевым «нагрудником». Расписанная цветными узорами голова грифа — тоже сигнал для родственных особей.

Если самец и самка окрашены одинаково, у такого вида пернатых агрессия против сородичей нейтрализуется сложными ритуалами. В наряде некоторых птенцов есть особенности, вряд ли оправданные потребностью неопытного юнца в более совершенном камуфляже. Экспериментально показано, что смысл этого наряда — тормозить территориальный инстинкт родителей. Если серую «бляшку» на лбу птенца камышницы окрасить в присущий взрослой птице красный цвет, мамаша начнет прогонять своего отпрыска.

В классе млекопитающих цветовые сигналы известны только у некоторых приматов — у других представителей класса попросту нет цветового зрения, зато тем большую роль играют запахи, звуки, телодвижения, позы и прикосновение. Значение всех этих факторов для человека, пожалуй, далеко еще не выяснено, одно несомненно: как и у всяких животных, у нас есть свои внутривидовые сигналы, которые выражают покорность, дружелюбие или готовность к отпору. И я бы сказал, что в нервных, напряженных ситуациях мы — порой бессознательно, а порой и сознательно — склонны не очень-то аккуратно обращаться со своими «передатчиками».

Вспомним, какую огромную роль в старых культурах играла учтивость, все эти маленькие жесты, к которым наш нынешний сумбурный мир относится столь пренебрежительно. «Хорошие манеры» и впрямь хороши, они выкристаллизуются и станут обязательными, когда корабли современных культур выйдут из зоны штормов. Учтивость помогает смягчить излишне резкие сигналы И если «слово не воробей, вылетит — не поймаешь», то не менее трудно изменить произведенное или полученное отрицательное впечатление.

Как это ни парадоксально, я бы даже позволил себе сказать, что животные и люди так хорошо ладят между собой благодаря недостаточному взаимопониманию!

У нас совсем разные угрожающие сигналы, уже поэтому в отношениях между животными и человеком не могут возникнуть такие напряженные ситуации, как в отношениях человека с человеком. И подобно тому как урубу может ужиться с грифом-индейкой, человек уживается со зверями, представляющими другой вид, особенно с такими, которые вызывают наше расположение. Нам присуще инстинктивное стремление заботиться о маленьких, пухлых, неуклюжих, большеглазых существах — попросту говоря, о детях. Почти такую же нежность вызывает у нас какой-нибудь «славный» зверь, если он пухленький, пушистый да еще и с большими доверчивыми глазами. Вот почему медвежата пользуются таким успехом и почему во всем мире так популярен игрушечный медвежонок, копия одного из самых известных австралийских сумчатых — трогательного коалы. И по той же причине неотразимое впечатление производят на нас совята: они обладают всеми или почти всеми признаками, от которых наше сердце тает.

Индеец — сытый индеец — подчиняется инстинкту, понуждающему его заботиться о неуклюжих малышах, сиротливо льнущих к убитой матери. И не только обезьянки, но и муравьеды, носухи, выдры — все жалкие, беспомощные твари будят в нем этот инстинкт. Так реагировали некогда мои и твои предки, читатель. Так реагирую я. И если тебе доступно это чувство, ты уже счастливый человек.

Галка Кай, голубь Колумб и сорока Якоб

Большинство мальчишек и девчонок мечтают о собаке, собственной собаке. Я тоже мечтал. Крона, получаемая изредка юным статистом оперного театра, если ее не съедали Пират с его пестрыми, черно-белыми подданными, шла в Фонд Сбережений На Собаку. Особенно заметно Фонд увеличивался после драки уличных мальчишек в «Кармен» или знаменитого па-де-де (он же танец в деревянных башмаках, исполнители Черстин Дюнер и я) в «Вермландцах», когда мне отваливали целых 2 (две) кроны.

Маленький пудель стоил тогда 300 крон. К моей несказанной радости, когда я накопил половину этой суммы, отец добавил недостающие полтораста. Мой Фигаро был черный кудрявый чертенок, и мы с ним отлично ладили. На то, чтобы причесать этого проказника, уходило в день не меньше часа. Мы стригли его под льва, и через год он стал похож на тех пуделей, которых я видел в цирке, куда частенько наведывался. Вскоре Фигаро научился прыгать через обруч и ходить на задних лапах; для собаки он неплохо знал математику, во всяком случае, нисколько не хуже меня. Впрочем, это не удивительно: ведь Фигаро, как и все животные-математики, в том числе знаменитый конь Умный Ганс, получал от хозяина тайные знаки.

Всякий владелец собаки склонен к многословию, когда говорит о своем питомце, однако я не поддамся соблазну. Ведь моя книга посвящена не собакам, а прирученным «диким» животным. Скажу только, что мало собак делили площадь с таким количеством самых разнообразных жильцов, как Фигаро. Разумеется, я, как и другие мальчишки, держал в аквариумах тритонов и рыбок, а в террариумах ящериц, гадюк и ужей, выводил из лягушечьей икры длиннохвостых головастиков, но все эти твари жили сами по себе, и пуделю от них было ни жарко, ни холодно. Зато с появлением барсуков и лис его собачья жизнь несколько осложнилась. Или представьте себе, что на вас, сверкая глазами, щелкая клювом, расправив широкие — полтора метра! — крылья, наступает злобный филин… Каково пуделиной душе выносить такое! Но терпеливый Фигаро всю свою семнадцатилетнюю жизнь кротко сносил почти все — и вторжение в собачью корзину теплолюбивого азиатского удавчика, и посягательства нахального большого кроншнепа на его обед.

Одним из первых моих постояльцев была галка, которую я, разумеется, назвал Каем [4]. Этот уродливый, ширококлювый, вечно голодный комочек плоти выпал из дупла высокой осины на Каменном острове под Фленом, где у моих родителей была дача. Правда, поначалу приемный отец из совсем чужого племени показался Каю слишком уж страшным, и он решительно отверг предложенных мной отборных дождевых червей. Но на следующий день голод взял верх, и он начал есть. Да как! В один день управился со всеми червями, каких я смог добыть, и еще с мякотью двадцати пяти больших беззубок. Как и все растущие юнцы, он был ненасытен, так что я был обеспечен работой до конца летних каникул.

С первой минуты голубые глаза Кая неотрывно следили за мной. Сторонник антропоморфизма сказал бы, что Кай раздумывает, не заблуждался ли он до сих пор относительно того, как должны выглядеть родители галки; этолог возразил бы, что происходит запечатлевание галкой человека [5]. Кай оперился, начал летать и совсем уверился, что это большое бескрылое создание, хоть и не летает, принадлежит к его роду-племени. Сам Кай, как и положено галкам, мастерски передвигался в воздушном океане, однако не терял меня из виду. Когда я садился в лодку и отчаливал от островка, он по примеру робинзонова попугая пристраивался у меня на плече. И если я затем пересаживался на велосипед, чтобы проехать три километра до почтового ящика, Кай летел следом, присаживаясь на деревья и делая надо мной лихие виражи.

Мы были очень счастливы — галка, я и пес; впрочем, у Фигаро бывал иногда повод возмущаться выходками Кая. Одно из самых чувствительных мест у пуделя — волоски вокруг подушечек на лапах. И когда пес сладко спал на солнышке после обеда, Кай тихохонько подходил, прицеливался клювом в лениво простертую заднюю лапу — и дергал. Вызываемый этим истошный визг и яростный лай доставляли Каю невыразимое удовольствие, он готов был слушать их снова и снова. Твердо зная, что Фигаро его никогда не тронет, он полагал, что такова природа всех собак.



Беспечное, счастливое летнее трио — Фигаро, я, галка Кай.

Насколько далек он был от истины, Кай убедился в один прекрасный день, когда стащил лакомый кусок из миски Фигаро, а гостивший у нас рослый эрдельтерьер решил постоять за товарища и наказать наглеца. Не успели мы опомниться, как незадачливый озорник был стиснут в собачьих челюстях, словно апорт. К счастью, мой возглас заставил эрделя выпустить птицу, и Кай заметался в воздухе над обидчиком, издавая сердитое «каа». Он на всю жизнь запомнил урок. И эрделя тоже запомнил: стоило тому, явившись к нам с визитом, прилечь и задремать, как его сладкие сновидения, в которых, надо думать, далеко не последнее место занимали сахарные кости, грубо нарушались. Спикировавший на него лиходей злорадно кружил в воздухе, держа в клюве шерстинки, а оскорбленный и негодующий пес, хромая, гонялся за ним. Кай заманивал эрделя все дальше и дальше. Сядет на землю поблизости, подпустит вплотную и взлетит. Уведя пса на несколько сот метров от места происшествия, Кай издавал напоследок презрительное «каа-каа» и улетал, а злой, запыхавшийся эрдель уныло брел обратно.

Галки очень «преданные» птицы, они всю жизнь верны супругу, которого выбирают себе среди образующейся под конец лета стаи странствующего молодняка. И Кай сделал выбор. Поскольку я, увалень этакий, упорно не желал летать, он тоже осел на острове, и пролетавшие над нами стаи его ничуть не занимали. Он реагировал только на меня. Если к нему протягивал руку кто-то другой, Кай поражал ее клювом мгновенно, метко и беспощадно. Когда же к нему приближался я, он топорщил перья на загривке и опускал голову, предоставляя мне возможность почесать ему шею. Тогда я не знал, что речь идет о типичном поведении, которое Конрад Лоренц позднее подробно описал в своей книге «Кольцо царя Соломона»:

«…Она время от времени чистит те участки оперения супруга, которые он сам не в состоянии достать клювом. Этот взаимный уход за одеянием друг друга, столь характерный для многих общественных видов птиц, представляет собой товарищескую обязанность и лишен каких-либо скрытых эротических мотивов. Но я не знаю других животных, которые вкладывали бы в эту несложную операцию столько душевной привязанности, как истомленная любовью молодая галочка. Минуту за минутой, — а это очень много для этих существ, подвижных, как шарики ртути, — самочка перебирает клювом прекрасные, длинные шелковистые перышки на шее супруга, а он, чувственно полузакрыв глаза, подставляет подруге свой серебристый загривок. Даже вошедшие в пословицу голуби или неразлучники не проявляют столько нежности в своей супружеской любви, как эти будничные врановые. И что особенно прекрасно — это усиление взаимной привязанности, которая становится прочнее с годами, вместо того чтобы сходить на нет» [6].

Преданность Кая глубоко трогала мое мальчишеское сердце. Бывало, зажмет мой палец и сидит так с блаженным видом. Когда я зубрил математику, Кай требовал, чтобы я держал одну руку под столом, a он по часу и больше, пока длились мои мытарства, сидел на перекладине, сжимая клювом мой указательный палец.

В сильный ветер мы обычно ходили на плоский утес, где воздушный поток теребил мои волосы и перья сидящего на моей руке Кая. Вот он расправляет крылья, я все слабее ощущаю его вес. Поджал одну лапку, крылья трепещут, колышутся на ветру… Уже и второе «шасси» убрано, Кай висит неподвижно в воздухе, будто какой-нибудь шедевр авиаконструктора в аэродинамической трубе, чутко отзываясь на малейшие изменения ветра. И вдруг — бросок, бумерангом описывает в воздухе широкую петлю и возвращается на мою руку. Снова и снова он повторял этот маневр, и будь я галкой, непременно последовал бы за ним, до того меня подмывало броситься в воздух с утеса.

Несколько лет спустя другая ручная птица заставила меня вновь испытать это головокружительное чувство, и опять я с большим трудом подавил порыв. Виновником был ворон, местом действия — обрывистые скалы в горных районах Даларна.

Из всех врановых ворон, конечно же, первейший мастер высшего пилотажа. Сделать «бочку», «падающий лист», «мертвую петлю» для него пустяк. Когда сапсан, выведенный из себя наглостью этих прихлебателей, со скоростью до 220 километров в час (измерена по снятым мной кинокадрам) пикирует на спокойно парящего ворона, так и кажется, что сейчас божья кара обрушится на черную мишень. Но ворон мгновенной «бочкой» уходит в сторону и, презрительно «крукая», летит себе дальше.

Или вот еще упоительное чувство… Выйдешь все там же, в Даларна, рано утром, часиков в шесть, в огород и, закинув голову назад, пошлешь в голубое небо воронов клич. Из поднебесья чуть слышно доносится ответ, а саму птицу почти и не видно, тем более когда она, что твой сокол, сложив крылья, устремляется вниз, влекомая силой тяжести, чтобы в последнюю минуту с громким хрустом расправить несущие плоскости и приземлиться на руке. И озорная «улыбка» на лице, присущая всем врановым, когда они довольны или когда чувствуют свое превосходство.

Эту же улыбку можно видеть у пары, расхаживающей по крохотным, десять-пятнадцать метров в поперечнике, островкам на тамошних озерах. Но совсем другое выражение на «лице» несчастного чирка, который семенит следом за воронами, точно владелец багажа во время досмотра. Что-то будет с бабушкиной настойкой?.. Увы, пернатые таможенники работают на совесть. Вороны находят гнездо, и вот уже конфискация свершилась.

Пилотское искусство Кая производило на меня поистине фантастическое впечатление, тем более что до тех пор я не видел врановых даже на картинках. Он с потрясающей точностью рассчитывал свою скорость, с убранными на сапсаний манер крыльями врывался через захлопывающуюся дверь, и подчас слышен был шелест, когда он задевал края смыкающейся щели. У нас буквально сердце обрывалось, зато в других случаях его нехитрые, но безошибочные маневры заставляли нас хохотать до упаду. Кай бесподобно выполнял номер, которому позавидовал бы любой поморник или фрегат. Сидишь, бывало, утром за столом на террасе и только намажешь себе вкусный бутерброд, только поднесешь его ко рту, вдруг по воздуху проносится черный призрак, миг — и нет ни бутерброда, ни галки.

Итак, Кай был самой обыкновенной галкой, правда реагировавшей на человека. От него не веяло темным бором и глухими дебрями, но для меня-то он был первой щелкой, через которую я заглянул в заслоненный от человека покровом таинственности дикий мир. Я воспринимал его как индивида, как личность, а внешне он ничем не отличался от любой галки в больших стаях. Сквозь щелку я с растущим интересом присматривался к таинству, в которое и по сию пору проник не до конца: как животное воспринимает окружающий мир. Начиная с того лета, проведенного в обществе галки, я, что ни год, подмечаю все новые детали, но до чего же трудно сообщить другому сложившееся у тебя интуитивное восприятие! Одно для меня очевидно: близкое общение с ручными животными не просто дополняло мое исследование «диких» животных — без него этология, наука о поведении животных, свелась бы для меня к изучению функций нервной системы. Наблюдая за галкой, я сам, без помощи книг (этология как наука тогда еще только зарождалась) подмечал многие существенные черты поведения птиц. Например, такой любопытный факт. Достаточно было Каю увидеть воду, пусть даже к ней нельзя было подобраться, как он начинал производить стереотипные купальные движения. Сперва я только смеялся, потом стал задумываться. Еще один набор стереотипных движений Кай выполнял, греясь на солнце. Большинство пернатых одинаково (или почти одинаково) реагируют на жгучее солнце или на яркую лампу, излучающую тепло: они медленно, будто в трансе, поворачивают голову, так что глаз смотрит прямо на солнце или лампу. Перья, тоже как бы безотчетно, топорщатся, крылья медленно расправляются, птица замирает с раскрытым клювом и может сидеть так долгое время. Поразительно, что глаз ее выносит столь яркий свет; даже совы, например болотная, подвергают свою чувствительную сетчатку излучению, которое оказалось бы губительным для человеческого глаза. Правда, глаз птицы во многом устроен иначе, чем наш; возможно, гребень, этот загадочный вырост, поднимающийся над зрительными клетками, затеняет самые чувствительные части. А если глазу ничто не грозит, то само по себе описанное действие, несомненно, полезно для птицы — купаясь в солнечных лучах, она, вроде нас, увеличивает запас витамина D в организме и избавляется от многих бактерий.

С приходом осени, естественно, возник вопрос, как поступить с Каем. Он был равнодушен к другим галкам, да и видел их, только когда над островком пролетала очередная стая. Я всячески умолял родителей, чтобы разрешили взять Кая домой, и, покоренные этим забавным и своеобразным существом, они в конце концов согласились. Уходя в школу, я помещал Кая в просторную клетку, но, вернувшись, тотчас выпускал его. Как и все птицы, он часто пачкал, и в моей жизни видное место стали занимать ежедневные газеты: я стелил их всюду, где Кай мог сбросить бомбочку.

Минула зима, и новое лето оказалось упоительным повторением предыдущего, но, поскольку энергичная галка постаралась сорвать почти все обои со стен моей комнаты, терпение родителей истощилось, и они больше не считали Кая желанным гостем в нашем доме. Я пытался заинтересовать его другими галками, однако без особого успеха. В конце концов, настроившись на решительный лад, я вечером отнес Кая в лесок, где устраивалась на отдых ватага голосистых галок. На другой день его там не было, и больше я не видел Кая. Мы уехали с острова в тот же день, и, конечно, я тосковал, зато моя совесть была чиста. Я не сомневался, что мощный магнит машущих галочьих крыльев, силу которого я испытал на себе, помог Каю легко влиться в содружество сородичей, ведь «симбиоз» со мной был всего лишь суррогатом.

* * *

Я уже говорил, что мальчиком по ряду причин был довольно одинок. В стенах нашей Сёдермальмской мужской гимназии я чувствовал себя отменно, но после уроков контакт с товарищами обрывался. Мне было разрешено уходить за десять минут до конца последнего урока, а вернее, бежать сломя голову по булыжникам Кварнгатан и через Мариинское кладбище к остановке трамвая, чтобы вовремя поспеть в оперный театр. Так обстоятельства надежно отгораживали меня от одноклассников; теперь я припоминаю, что ребята почти никогда не приглашали меня к себе в гости. И я ничуть не переживал, отлично сознавая, что представляю особый случай — тут тебе и диабет, и занятия балетом, и все такое прочее. Мои друзья по театру жили в разных концах города, и ведь мы с ними все равно встречались каждый день. А придешь домой — уроки, пес, галка… То, что большинству показалось бы уединенным образом жизни, меня вполне устраивало. В футбол, которым увлекались почти все мои сверстники, я не играл, даже ни за кого не болел, и однако же никто в классе не занимался мячом так усердно, как я.

Началось с акробатики — она, как я говорил выше, понадобилась мне для самоутверждения. Впервые я попал на цирковое представление в десять лет, к тому времени я уже два года занимался балетом, научился в какой-то мере владеть своим телом и понимал, что лишь ценой исключительного упорства смогу достичь вершин и стать настоящим артистом. А может быть, акробатом?..

Увиденное на манеже заворожило меня, и дома я пытался воспроизвести акробатические номера. Научился стоять на руках, на голове, ходить на руках вверх и вниз по лестнице, делал не очень уверенную стойку на одной руке. Помню свой первый «заработок» в новом амплуа. Облизывая очередную порцию пломбира, мой одноклассник, который лучше всех нас был обеспечен презренным металлом и чуть ли не на каждой перемене наслаждался мороженым, смотрел, как я тщетно выворачиваю карманы в поисках монетки. Куда же она запропастилась?

— Влезь на столб, сделай стойку на одной руке, получишь мороженое, — заявил этот капиталист.

Разумеется, я влез на фонарный столб и сделал горизонтальную стойку на правой руке. Для меня это было проще простого, и высоты я ничуть не боялся.

Я не мог пожаловаться на гибкость своих суставов и вместе с будущей прима-балериной Марианой Орландо из знаменитой цирковой династии Орландо заполнял перерывы между напряженными уроками в театре акробатикой — то делал мост, то прыгал на руках, заложив ноги на шею. Во время летних каникул я продолжал еще более интенсивно тренироваться на нашем чудесном Каменном острове. Вскоре мой отец, преподаватель пения, обнаружил, что музыкальная студия, которую он оборудовал на острове, совершенно преобразилась. Высокий потолок бывшего сарая позволил подвесить трапецию и кольца, установить стойки и натянуть между ними два каната. Тренера у меня не было, но я сам трудился до исступления, заставляя свое тело выполнять виденные на манеже трюки.

В двенадцать лет я увидел нечто совсем новое и потрясающее — жонглера-классика. С немыслимой скоростью манипулировал он шарами, кольцами и булавами, четко и безупречно выполнял всевозможные комбинации и вариации.

Я тотчас понял, что для таких сложных трюков требуется неизмеримо большая сработанность мышц и нервов, чем для любого другого циркового жанра. Конечно же, я принял вызов и начал упражняться еще и в жонглировании.

Словом, мне было чем заполнять свой досуг. И все же тоска по Каю давала себя знать. Но тут на сцене появилась другая птица. В сумрачный зимний день, выйдя из школы, я на багажнике своего велосипеда сквозь завесу мокрых снежинок разглядел нечто вроде смятого бумажного кулька. Это был голубь, очень грязный, а вообще-то белый, с черными бляшками на шее и крыльях. Повезло ему, что в предсмертные минуты он выбрал именно это место… Он до того обессилел, что не мог двигаться. Я сунул его за пазуху и покатил домой. Дома отогрел его, и мало-помалу он ожил. Ему явно пришлись по вкусу размоченные в теплом молоке сухари, и на следующий день он уже обрел вполне приличную форму. С самого начала он был совсем ручной; вообще я заметил, что у больной птицы часто не хватает мочи на то, чтобы реагировать страхом или угрозой на грозного двуногого зверя, и вы не встречаете отпора, на преодоление которого обычно может уйти месяц, а то и больше. А когда птица идет на поправку, она быстро усваивает, что ее опекун — безопасное существо. Если человек выхаживает, например, истощенного, апатичного, чуть живого беркута, птица становится «ручной» не из благодарности, а, так сказать, в обход нормального защитного поведения.

Зима, как всегда в Стокгольме, выдалась для птиц тяжелая, и я, конечно же, держал голубя дома, в тепле. Обычно птицы, сменив холодный воздух на комнатную температуру, начинают петь во всю глотку; это вполне естественно, ведь тепло стимулирует половые железы и тем самым форму брачного поведения, которую мы называем пением. Мой Колумб (голубь по-латыни — columba) не был исключением. Стоило мне войти в комнату, где находился питомец, как он начинал семенить взад-вперед и ворковать. Вскоре он стал рассматривать всех членов семьи как соперников — и возможных партнеров. Расправит крылья и хвост и атакует наши ботинки, яростно дергает шнурки. Подобно Каю и многим другим пернатым, которых я держал, он, во всяком случае на время, реагировал на человека. И, подобно им, иногда спускался на голову кому-нибудь из нас и вел себя как влюбленный голубь. (Когда к вам проявляет нежные чувства голубь или скворец, это еще куда ни шло; хуже дело, если в роли влюбленного выступает филин, вооруженный восемью острейшими когтями.)

Настал март, на улице потеплело, и Колумбу, который поглощал неимоверное количество корма и производил соответствующее количество гуано, была предложена свобода. Я широко распахнул окна, он с довольным видом сел на солнышке и безучастно глядел на пролетавшие мимо голубиные стаи.

Как раз в это время я здорово простудился и слег недели на две. Однажды утром меня разбудили какие-то глухие, стонущие звуки. В первую минуту я никак не мог сообразить, что это и где источник звуков. Потом почувствовал, как что-то шевелится у меня в ногах под одеялом. Это Колумб нашел подходящее с точки зрения уличного, вернее скалистого, голубя место для гнезда и теперь усердно зазывал меня туда. В самом деле, чем плохое убежище для кладки!

В один из майских дней я вывез его за город. Он сразу набрал высоту, потом стал описывать широкие круги, и я уже надеялся, что Колумб, как положено голубям, ощутит тягу к дальним странствиям и сам полетит в Стокгольм, к тамошним голубиным стаям. Ничего подобного. Он спустился мне на плечо и завел свое ласковое «ру-ху, ру-ху, ру-ху».

Возвратившись в город, я решил держать его на балконе. Кругом летали влюбленные голубиные пары и одинокие голубки. Колумб ворковал, пыжился и в конце концов явно нашел себе более подходящего партнера, чем наше семейство. В один прекрасный день я обнаружил, что он исчез. Обнаружил не без грусти.

Хотел бы я знать, что думали люди, встречая на улице мальчика, который таращился в небо с придурковатой улыбкой, похлопывал себя по плечу и время от времени восклицал:

— Колумб! Колумб!

Откуда им было знать, что мой возглас относился к летящему в стае белому голубю с черными пятнами на шее и на крыльях.

* * *

Снова летние каникулы, снова пышно цветут луга, солнце сияет в вечно голубом небе — таким всегда рисует лето наша благосклонная память.

Наш сосед, любивший фруктовые деревья и мелких пташек больше, чем сорок, уже разорил одно сорочье гнездо, и до меня дошло, что он собирается поступить так же с новым сооружением настойчивой пары. Я влез на дерево, запустил руку в круглое гнездо и извлек комочек, весьма отдаленно похожий на изящных сорок с их блестящим черно-белым нарядом. В жизни не видел более уродливого существа: головенка беспомощно болтается на тонюсенькой шейке, тельце голое, без единой пушинки. Родители осыпали меня бранью, и совсем незаслуженно, ведь в итоге из всего выводка выжил только сорочонок Якоб. Это имя подсказал мне двусложный квакающий звук, издаваемый несоразмерно большой головой сорочонка, особенно при виде пищи. Якоб был изрядный чревоугодник, но после Кая меня трудно было удивить.

Кстати, в то лето я снова обзавелся галчонком. Прежний владелец предпочел расстаться с ним — вполне объяснимое решение, если учесть гуано-фактор. Два представителя врановых стали добрыми друзьями, причем галка, похоже, выбрала сороку себе в родители, а со мной не очень-то считалась. Но ведь я не выкармливал ее с самого начала, как это было с Каем.

Как-то раз галчонок перелетел через пролив и опустился на березу на другом берегу. Я позвал его, но он явно не отваживался повторить свой подвиг. Я уже хотел сесть в лодку и отправиться за ним, но тут вмешался Якоб. Поднявшись в воздух, он спланировал и сделал над опешившим галчонком вираж — типичный для врановых маневр, означающий приглашение к полету. И галчонок вместе с Якобом вернулся на остров.

К сожалению, ему не суждено было жить долго. Приятели обычно ночевали на дереве, и однажды утром я увидел на земле под этим деревом несколько черноватых перышек. Я принялся звать своих питомцев. Наконец с густой ели донесся чуть слышный ответ. Якоб был потрясен ночным происшествием. Судя по всему, виновником злодеяния была серая неясыть. Она выбрала меньшего из приятелей, Якоба не тронула — пока. А на следующий день и он исчез. Я был в отчаянии. Все мои поиски были тщетными, когда же я лег спать, в комнате вдруг послышался чей-то тихий голосок. В углу, на шкафу сидел Якоб… С того дня, вернее с той ночи, он с наступлением сумерек всегда укрывался в доме.

Якоб вырос красавцем, как все сороки. Длинные черные рулевые, живописно контрастирующие с чисто белыми перьями, переливались радужным блеском. Вспомните, как преломляется свет в нефтяной пленке на воде, и она отливает то зеленым, то синим, то красным. Нечто в этом роде происходит здесь, и тот же принцип лежит в основе красочного наряда колибри.

Когда на мою жену находит желание улучшить природу, я говорю ей, что она куда красивее без косметики, как бы искусно ни был наложен грим. И чтобы окончательно убедить ее, заключаю:

— Будь у нас дома картина великого мастера, разве стал бы я добавлять от себя мазки?

То же можно сказать обо всех шедеврах природы, в том числе о птицах.

Пример Якоба лишний раз подтвердил это. Как-то я затеял белить потолок. Якоб очень заинтересовался моим занятием. И не успел я опомниться, как он нырнул в банку с краской — решил искупаться! Обнаружив свою ошибку, он с криком вылетел из комнаты, белый, как альбинос. Прошло немало времени, прежде чем я, дожди и сам Якоб общими усилиями придали ему нормальный вид.

«Сорока-воровка» — не только название оперы, но и хорошо известное понятие всюду, где бы ни водились сороки. В сорочьих гнездах можно найти пропавшие чайные ложки, часы и другие металлические предметы. Конечно, с точки зрения самой сороки эта «преступная деятельность» — полезная черта поведения; птица подбирает все, что может пригодиться семейству. Якоб не был исключением, и мы всегда следили за ним.

Однажды, когда я собирал малину, откуда-то прилетел Якоб. Присмотрелся, как я работаю, сам сорвал одну ягоду, попробовал и решил отложить на потом, поискал взглядом подходящее местечко и сунул ягоду мне в нагрудный карман. Расправил клапан кармана, посмотрел, что получилось, затем всерьез принялся за сбор ягод. И не успокоился, пока не набил карман доверху. С таким членом семьи не соскучишься!

По утрам к нам на остров наведывалась ватага сорок. Мы поощряли эти визиты, клали объедки на видном месте. Заслышав сорочий стрекот, я сажал на руку Якоба и шел в птичью столовую. Якоб набрасывался на лакомую еду, а я удалялся — при мне другие сороки, прекрасно знающие коварство человека, не решались спуститься с деревьев. Но когда стая улетала, Якоб всегда возвращался ко мне.

Целью моих действий было восстановить нарушенные родственные узы Якоба. Пусть ведет обычный сорочий образ жизни с его плюсами и минусами, не вечно же ему жить с человеком — как ни приятно это хозяину, птица в конечном счете немало теряет от такого общества.

Начиная с Кая и Якоба, я всегда старался вернуть своих питомцев в те природные условия, к тем сородичам, которые им нужны, а это подчас трудновато, ведь приходится обучать животное, каких опасностей надо остерегаться, как добывать себе корм. Возьмите сов — птенцы не сразу усваивают тонкости охоты, им помогают в этом родители.

Когда мы в конце лета покидали остров, Якоб давно уже наладил хорошие отношения с другими сороками. И я применил «военную хитрость». Как и все сороки, Якоб любил блестящие предметы. Мы загодя приготовили целую гору металлических предметов: колпачков, фольги и многого другого, и перед тем как сесть в моторную лодку, отдали Якобу эти сокровища. Он тотчас принялся носить добычу в свои тайники, а мы тем временем уехали.

Каменный остров почти скрылся за мысом, когда мы заметили в воздухе черную точку. Ближе, ближе — и вот уже Якоб, как ни в чем не бывало, сидит на планшире. Мои переговоры с родителями кончились тем, что ему было позволено следовать с нами до Стокгольма. Мы приближались к Флену, довольный Якоб изучал наш багаж, и тут впереди показался каменный мост. Гулкое эхо и вид страшной «пасти», грозившей всех нас поглотить, испугали Якоба. Он взлетел, сел на куст на берегу и оттуда смотрел, как мы вместе с лодкой исчезаем под сводом. Как ни хорошо работала его сорочья головушка, он не сумел сообразить, что мы выйдем с другой стороны. И остался Якоб один.

А когда четыре дня спустя мы прошли под тем же мостом в обратную сторону, Якоб снова опустился на планширь! Как будто время дало задний ход.

И все-таки притягательная сила сорочьей ватаги сделала свое. Четыре дня разлуки научили Якоба добывать корм самостоятельно, а мы в те два дня, что еще провели на острове, старались не показываться ему на глаза. Напоследок для всей компании утром приготовили обильное угощение, и, пока Якоб препирался со своими приятелями из-за лакомых кусочков, мы укатили. От души надеюсь, что он был принят в стаю и со временем стал счастливым отцом.

Птицы-имитаторы и подражание птицам

Сорока Якоб был самец. По внешности определить это почти невозможно, потому что наряд самца и самки у сорок одинаков. Дело решила песня, если тут годится это слово. Ранней весной самец приступает к вокальным упражнениям — то каркает, то щебечет, — и порой его голос звучит вполне прилично.

Якоб начал упражняться среди лета, и однажды я с удивлением услышал из его уст, то бишь клюва… свой собственный голос! Он произнес свое имя «Якоб»; быть может, голос его и прозвучал чуть глуше моего, но интонацию он воспроизвел почти точно.

Хотелось бы несколько подробнее остановиться на имитации, причем не только на примере птиц, но и на собственном опыте.

Исстари охотники в разных уголках земного шара прибегали к звукоподражанию, чтобы приманить добычу. В Суринаме индейцы подражают, в частности, голосам паукообразной обезьяны, капуцина, агути, тинаму. И хотя, на мой взгляд, делают это они довольно скверно, уловка помогает сократить расстояние между охотником и добычей. Правда, охотник идет на известный риск. Однажды, когда мой гайанский друг Атти из племени макуси решил приманить агути, незамедлительно последовала реакция, которой он не ожидал: из чащи на него бросился ягуар. Хорошо, что Атти вместо лука и стрел взял ружье.

Разумеется, манки, которыми пользуются в камышах наши охотники на уток, не грозят человеку такими неприятностями. Манками пользуется и мой бразильский друг Аугусто Руши, известный всем орнитологам мира эксперт по колибри. На каждый вид колибри у него есть особый манок, еще один — для имитации голоса бразильского сыча. Заслышав голос мнимого сородича, колибри бросается защищать свою территорию, яростно атакует имитатора — и попадает в плен. Голос сыча заставляет всех колибри в округе собираться вместе, после чего доктору Руши остается только выбирать, которого из стаи возбужденных крикунов ловить на длинный прут, смазанный клеем.

Меня имитация заинтересовала совсем по другим причинам. Я хотел выяснить, почему птица в одной ситуации издает какой-то звук, а в другой ситуации — совершенно иной. Пожалуй, толчком послужила одна из книг, которые я брал в детском отделении городской библиотеки. Автор утверждал, что для североамериканской вороны одно количество карканий звучит как призыв, другое — как предупреждение об опасности. Я быстро убедился, что шведские вороны не прилетают и не разлетаются, когда я издаю описанные в книге сигналы, но с меня было достаточно и того, что они отзывались. Между прочим, позднее я установил, что лучшее средство созвать ворон — подражать ворону! Изо всех врановых ворон самый зоркий, и, когда несколько сизо-черных крепышей начинают переругиваться, все вороны в округе воспринимают это как сигнал к обеду. Так что если вы изобразите перепалку двух воронов, очень скоро начнут слетаться заинтригованные вороны. Конечно, при условии, что они вообще водятся в этой местности. И что вы издаете нужный звук. Не тот звук — никакой реакции. У ворона большой репертуар; есть, разумеется, и предупреждающие сигналы.

Я начал имитировать все подряд. У меня был довольно тонкий голос, я без труда мог кричать фальцетом, воспроизводя, скажем, крики чаек. Я и теперь эксплуатирую голосовые связки, чаще всего «неправильно», а именно на вдохе, так что грудная клетка служит резонатором. Моего отца, преподавателя пения, весьма беспокоило такое издевательство над голосом, но я не знаю иного способа заставить чернозобую гагару плыть ко мне по тихим водам шведского озера или красноклювого тукана опуститься на ближайшем дереве и затеять со мной перебранку. Этот прием годится и для воспроизведения некоторых совиных сигналов или скрипучего «кррянк» серой цапли. Все же безусловно рекомендовать его не стану. Проведя ночь у озера, на котором плавали весенние льдины и десяток гагар, я на несколько дней совсем потерял голос. Мне хотелось записать на пленку хороший концерт, и я созывал гагар криком на вдохе, заставляя их неистово кричать на одиннадцатую «птицу». Запись и впрямь дышит дикими дебрями, но потом я не смог бы даже стрекотать по-сорочьему.

А еще я начал подражать свистом мелким пичугам — и тут мне, что называется, открылся новый мир. В этом мне очень помог мой учитель биологии Альф Лильефорс. Однажды я пожаловался, что нам, ученикам, очень уж редко приходится слушать пластинки с голосами птиц, хранившиеся в толстой папке в шкафу.

— У нас не хватает на это времени, — ответил учитель. — Но если Линдблад обещает осторожно обращаться с пластинками, он может взять их домой на недельку.

Будьте уверены, я использовал это время на все сто процентов! Чтобы хорошенько запомнить все сигналы, которые лишь теперь перестали быть для меня анонимными, я попытался имитировать их. Ничего, получилось — и вскоре первые опыты переросли в пламенное увлечение, которое с тех пор не угасает. В ту весну я только и делал, что ходил и свистел. И намного расширил свои познания. Черные дрозды яростно бросались на мнимого соперника. Я заставлял метаться зяблика, имитируя его сигнал опасности, наводил стаю бранчливых пичуг на мирно дремлющую серую неясыть. Короче, в моем распоряжении вдруг оказалась ономатопоэтическая волшебная палочка, и я прилежно ею пользовался. Пользуюсь и теперь, ведь это подчас единственное, во всяком случае наиболее верное, средство определить певца в густых тропических дебрях. Примером может служить случай, происшедший года два назад в национальном парке Хао Яи в Таиланде.

Вместе с автором определителя «Птицы Таиланда», доктором Бунсоном Лекагулом, я медленно катил на машине вдоль опушки леса. Из чащи доносились причитания гиббонов и сотни других голосов, придающих такую прелесть зеленым таиландским дебрям. Вдруг мое внимание привлекли какие-то особые пронзительные звуки. Мы остановились. Нет, пропали… Тогда я попытался воспроизвести то, что слышал. Короткая пауза, а затем на нас обрушился целый каскад звуков. Продолжая имитировать, я достал магнитофон и смог получить превосходную, на несколько минут запись черноухого смеющегося дрозда — так определил этот вид Бунсон.

— Странно, — заметил почтенный орнитолог, — впервые в жизни слышу, чтобы он пел.

И другой, совсем недавний пример. Я провел всю ночь в лесу на горе Бровнсберг в Суринаме (Гвиана Нидерландская), здорово устал, да и птицы пели уже не так прилежно, но мне хотелось найти и записать белогорлого дрозда Turdus leucomelas. В этом я не преуспел, зато вдруг услышал голос птицы, которую тщетно искал все годы, проведенные в Южной Америке. Имитируя отрывок песни, я поспешил туда, откуда он донесся, подготовил аппаратуру для звукозаписи, и к моей несказанной радости птица запела во весь голос в каких-нибудь трех метрах от меня, хотя время было уже позднее. Лента запечатлела голос органиста, ради которого один мой бразильский коллега предпринял целую экспедицию в глухие влажные леса Амазонас! Право же, умение свистеть и имитировать — драгоценнейший дар.

Звукоподражание помогало мне и в других случаях. Когда общаешься с ручными и дикими животными, будь то птицы или млекопитающие, правильная имитация чрезвычайно важна. Птенца, который упорно отказывается от еды, почти невозможно спасти, но подражание голосам родителей действует как волшебное заклинание, клюв малыша тотчас раскрывается, идет ли речь о белобровике, ястребе-тетеревятнике или — совсем свежий случай в моей практике — колибри «весом» в полграмма. Правда, на первых порах бывало, что птенец, как ни старался я поточнее воспроизвести сигнал его родителей, сжимался от страха в комочек при виде страшного создания! А все дело в том, что я по неведению имитировал сигнал тревоги. Так что, если вы хотите подбодрить птенца ястреба-тетеревятника, не издавайте прерывистый свист «дю-дю-дю-дю», которым взрослая птица встречает приблизившегося к ее гнезду человека, — это сигнал опасности. Вместо этого свистите протяжно «виий-виий», воспроизводя звук, означающий, что самка голодна и самец принес ей корм для раздачи птенцам.

Кстати, у нас в парках, приманивая белок, издают совсем не тот звук — цокают языком, имитируя… сигнал тревоги. Правда, имитация не очень удачная, поэтому белка все равно подходит к руке с орехами. Попробуйте шутки ради почмокать губами, приложив их к щели между указательным и средним пальцем! Бедняжка, дергая хвостом и испуганно сверкая глазами, молнией метнется вверх по ближайшему дереву.

Часто песня и другие характерные для вида звуки необходимы для воспитания способной к воспроизведению особи. Были, например, опыты с филинами: их выращивали в авиариях, чтобы выпустить в местах, где искони водились филины. Но мало лишь кормить птиц, обеспечить им простор и подходящий биотоп. По-моему, они непременно должны знать «ключевые сигналы», составляющие важную часть в комплексе полового поведения, который завершается спариванием. Для филинов и других сов при их ночном образе жизни звуки как средство привлечения партнера не менее важны, чем для колибри или райской птицы нарядное оперение. Подлетев с добычей к гнезду, филин всегда издает свой территориальный сигнал, а самка отвечает звуком, означающим просьбу о пище (этот же звук, но в «детском» варианте издают птенцы). Молодежь уже достигла половозрелости, а самка все еще отзывается на территориальный сигнал супруга просьбой о пище, подчиняясь тем самым менее крупному и более слабому самцу.

Что же до самца, то, сдается мне, генетический механизм, с одной стороны, побуждает его заучивать территориальный сигнал, с другой — реагировать на него агрессивно, не допуская на свою территорию чужого самца. Довольно простая механика, но она не срабатывает, если птица еще птенцом не слышала нужного звука. (Подробнее о звуках, издаваемых совами, я рассказывал в книге «Совиные дебри».)

И у других птиц наблюдается та же механика, но точно назвать все семейства я пока не берусь.

Выше я говорил, что птенец дрозда раскрывает клюв в ответ на имитацию голоса родителей. Кто сидел в тайнике по соседству с гнездом белобровика, возможно, замечал, что самец иногда, опустившись на ветку возле своего дома, исполняет приглушенный вариант звонкой территориальной песенки, и птенцы разевают клюв: «мальчики» запоминают, что им петь, «девочки» — какой сигнал сулит им корм и «жилплощадь».

Словом, чтобы поладить с пернатыми или млекопитающими, «породниться» с ними, чрезвычайно важно научиться воспроизводить звуки, принятые в их взаимном общении. Тигр добродушным ворчанием встречает других тигров и — так и хочется сказать «ручных» — людей; сходные звуки издают выдра, капибара, енот, когда довольны своим компаньоном. Усвоив эти звуки, куда легче наладить контакт с животными.

Таким образом, звук — надлежащий звук — служит ключом, который подчас быстро открывает запертые двери. Но чтобы животное и впрямь воспринимало вас как сородича, не худо усвоить еще язык движений — двигаться так же, как оно. В психическое святая святых своих барсуков я проник после того, как вместе с ними начал прыгать на четвереньках, фыркая и замирая по всем барсучьим правилам. (Не волнуйтесь, я не стал барсуком.) И пусть дивились индейцы, глядя, как я мотаю головой, особым образом ворчу и фыркаю, зато гигантская выдра постепенно признала во мне пусть неладно скроенную, но все же выдру. Ведь я воспроизводил принятый у этого вида приветственный ритуал.

Когда прошлым летом я открывал дом шимпанзе в Буросском зоопарке, зрители, среди которых были и фотографы, наверно, решили, что я помешался. Вместо того чтобы важно произнести несколько слов и перерезать шелковую ленту, я с громким уханьем принялся ходить на четвереньках, опираясь на согнутые суставы. Мне хотелось и к шимпанзе подобрать ключ в виде жестов и звуков. И это вполне удалось. Смотрители рассказывали, что обычно шимпанзе весьма сдержанно принимают гостей — обнюхают человека несколько раз и больше не проявляют к нему интереса. Я же тотчас был, что называется, принят как свой в члены стаи. На сделанных в тот день снимках видно, как шимпанзе жестами «спрашивают» меня: «Мы ведь товарищи, хоть ты и побольше и посильнее нас?» А я в ответ с надлежащим выражением лица ухаю, то есть издаю сигнал контакта, которым обезьяны обмениваются как вблизи, так и на расстоянии.



Подражая движениям и звукам шимпанзе в Буросском зоопарке, я подружился с ними. Они признали меня своим сородичем.

Работая с дикими животными, исследовательница шимпанзе Джейн Гудолл (я с величайшим интересом и восхищением прочел ее книгу, только что вышедшую в шведском переводе [7]) не прибегала к имитации. Ей потребовалось очень много времени на то, чтобы наладить с ними контакт и добрые отношения. Может быть, имитация контактных звуков и движений помогла бы шимпанзе быстрее признать ее? Дайан Фоссей, изучавшая горилл, писала в «Нэшнл джиогрэфик мэгэзин» (январь 1970 года) :

«Согласно наставлению, исследование в таких случаях сводится к тому, чтобы сидеть тихо и наблюдать. Меня такой метод не устраивал, я чувствовала, что гориллы вдвойне подозрительно отнесутся к существу, которое сидит и таращится на них. Вместо этого я решила попытаться завоевать их доверие, пробудить в них любопытство, подражая поведению гориллы — как она ест, как почесывается. А позже, разобравшись в смысле издаваемых ими звуков, я начала их воспроизводить, в том числе гулкое рыгание. Гориллы реагировали благосклонно, пусть даже такой способ не всегда казался мне достойным человека. Право же, странно чувствуешь себя порой, когда ритмично колотишь себя в грудь или уписываешь дикий сельдерей с таким видом, будто речь идет об изысканнейшем лакомстве».

Этот метод позволил Дайан Фоссей поладить даже с двухсоткилограммовыми самцами — «зверями», на которых бесстрашные охотники отваживались смотреть только с ружьем в руках.

Похоже, дело идет к изменению наших традиционных, в корне неверных представлений о животном мире, сложившихся под влиянием хвастливых россказней охотников за кровавыми трофеями. И похоже, имитация — надежный ключ, позволяющий изучать уравновешенных животных, а не таких, которые испуганы необычными для них чертами человеческого характера ничуть не меньше, чем мы от роду склонны пугаться их повадок.

* * *

Естественно, занимаясь звукоподражанием, я особенно заинтересовался теми птицами, которые сами имитируют песни других птиц, а то и совсем посторонние звуки.

Нам, шведам, повезло, в нашей стране множество птиц, репертуар которых включает имитацию, подчас поразительно точную. В самом деле, трудно удержаться и не поглядеть вверх, в небо, когда сойка подражает канюку!

Среди врановых наибольшую пользу из своего умения имитировать извлекают, пожалуй, ворон и сорока. Как мне кажется, именно способность ручного ворона воспроизводить человеческую речь да еще то обстоятельство, что воронов чисто гастрономически привлекали капища, где наши языческие предки занимались жертвоприношениями, помогли образоваться ореолу сверхъестественности, которым окружена эта птица в зловеще-черном наряде. Птицы Одена, которые летали во все концы и приносили вести о том, что происходило на свете, тоже ведь были воронами, возведенными в ранг его мысли и памяти — Хюгин и Мюнин. А так как птицы богов неприкосновенны, от этого, естественно, выигрывал весь вид — как выигрывал священный ибис у древних египтян и другие привилегированные животные.

Сорока тоже может научиться говорить, и она во многих местах выгадывает от людского суеверия. Между прочим, в Швеции она почти никогда не гнездится в глуши, а жмется к человеческому жилью. Возможно, ее «неприкосновенность» объясняется не только принадлежностью к врановым, но и столь важной в былые неспокойные времена склонностью поднимать шум при появлении чужаков.

Но как бы нас ни поражала способность ворона, сороки и других врановых имитировать речь человека, эти крупные представители воробьиных — жалкие приготовишки перед другими пернатыми имитаторами. Особенно хорошо известна зеленая пересмешка, в ее репертуаре больше подражаний, чем звуков, свойственных этому виду, причем темпу исполнения может позавидовать спортивный комментатор. Даже самый искушенный орнитолог с трудом успевает опознать имитируемые виды в этом стремительном каскаде звуков.

Ночными упражнениями болотной камышевки можно заслушаться, в тиши светлой ночи отчетливо различаешь в конце строфы то посвист дрозда, то стукотню зяблика, то голос овсянки, то голос кроншнепа.

А сколько еще искусных подражателей среди наших пернатых…

Помню одну ночь на Эланде. На фоне отдаленных соловьиных трелей вдруг прозвучал голос, какого я раньше никогда не слышал. Печальная чистая песенка с отдельными скрипучими нотками прерывалась на несколько секунд и тотчас возобновлялась. Она включала в себя имитацию, в том числе незнакомый мне вариант песни белобровика. Пожалуй, это было первое выступление — и первая запись — садовой камышевки на шведской земле. Возможно, она имитировала русского белобровика.

Проснешься июньским утром в горах, в спальном мешке — на бровях иней, лицо задубело от холода — и ничего, если прямо над тобой «горный соловей» варакушка щеголяет синей грудкой с алым пятнышком и поет. Поет так, что дрожит и пичуга, и посеребренная морозом березовая ветка. Солнце медленно прожигает себе путь в утреннем небе, а над всем краем льется хрустальная, чистая песенка, вобравшая в себя и музыкальные темы гор, и мелодии далекого юга.

Во всех странах можно найти множество превосходных имитаторов из отряда воробьиных. У нас держат в клетках майну, но, конечно, лучше других известны пользующиеся большим спросом попугаи — а ведь на воле, как ни странно, они не подражают другим видам, только терзают ваш слух пронзительными криками. Лишь один раз, в горах Кануку, в Гайане, я слышал, как смеялся и разговаривал попугай в дикой стае. Мне показалось, что я слышу слова из языка макуси; видно, попугай бежал из плена в индейской деревне. Подобно представителям воробьиных — ворону и сороке — попугаи в заточении отрезаны от общения с собратьями, зато усваивают слова, с которыми к ним обращается владелец. И так как они часто запечатлевают человека, нет ничего неожиданного в том, что они перенимают людскую речь. Примерно так же можно объяснить способность снегиря насвистывать целые мелодии. Печальное монотонное «ти-и-и», которое служит и стайным сигналом, и частью песенки снегиря, можно развить и добиться удивительных результатов; особенно этим увлекаются немцы.

Самым ловким имитатором среди наших пернатых я считаю скворца. Когда скворец прилетает весной, ему, как и всякому путешественнику, есть что порассказать! Прислушайтесь, он все поведает о своей жизни и странствиях. Вот отрывок из моих записей самого обыкновенного скворца. Там, где он вывелся, держали свиней, об этом говорит поросячий визг. Дверь дома, на крыше которого прилепилось гнездо, скрипела — вот так. По утрам какой-то жизнерадостный мужчина фальшиво насвистывал песенку, вы слышите ее в типично человеческом исполнении. Когда скворушка оперился, ему случалось вместе с сородичами ночевать в камышах: звучат голоса уток, камышевки-барсучка, камышовой овсянки, сердитых крачек. Иногда над камышами пролетал чеглок — наш живой магнитофон и это четко запечатлел плюс еще десятка два разных голосов, услышанных во время путешествия на юг. Но всего интереснее, что в звуковой картине плавней звучат по нескольку голосов одновременно! Утки крякают, крачки кричат, овсянка поет — и все это вместе! Задача вполне посильная для скворца, способного одновременно играть на разных частях своего голосового аппарата, заключенного в гортани. Аппарат этот помещается в месте соединения бронхов и насчитывает три, если не пять, связок, каждая из которых управляется, по-видимому, отдельным нервом и воспроизводит свою «запись» независимо от других.

Однажды утром, возвращаясь из леса, где я всю ночь слушал и имитировал птиц, я услышал тревожные голоса скворцов. Они доносились с черепичной крыши над погребом. Мороз расколол одну плитку, и птицы свили себе гнездо под ней. Тесновато, конечно, тем более что природа осчастливила молодую пару шестеркой птенцов. Дети быстро росли, и вот одного малыша вытолкнули из гнезда. На земле барахтался почти голый комочек, смахивающий на ящерицу. Возвращать его в сляпанное кое-как гнездо (скворцы нерадивые строители) не имело смысла, оставить так — кошка живо расправится. И как ни возмущались горластые родители, я унес неуклюжий комочек с собой.

К тому времени я накопил некоторый опыт, знал, как обращаться с птицами, как их выкармливать. Я уже кончил гимназию, передо мной открывалось «светлое будущее». И со скворцами был знаком, держал дома разных тропических жителей — африканских скворцов, индийскую майну. Но, откровенно говоря, для меня они были скорее всего заморской диковиной, ведь я знал о них только то, что мог прочесть в книгах, смутно представлял себе их родину и нормальный образ жизни.

Совсем другое дело Стар, как назвал я своего шведского скворца. Возможно, где-то в подсознании жила мысль, что, спасая этого кроху, я как бы исправляю злодеяние, которое почти десять лет назад совершила моя стрела в каких-нибудь двадцати метрах от того же погреба. Но не менее важно было и то, что я неплохо изучил скворцов и их «дикие» повадки. Конечно, у Стара была своя индивидуальность, однако в целом его поведение не отличалось от поведения других скворцов, живущих на воле.

Проследите ранней весной, как стая скворцов ищет корм на лугу, — у них есть свой метод, не известный прочим шведским птицам. Просунут клюв под сухой лист и откроют, будто ножницы. И так идут от листа к листу, то и дело хватая добычу молниеносным движением. Чрезвычайно эффективная техника, странно даже, что другие пернатые до нее не додумались.

Если присмотреться поближе к скворцу — а благодаря Стару, сами понимаете, мне предоставилась такая возможность, — обнаруживаешь, что глаз и клюв у него вместе представляют собой тонко рассчитанную конструкцию; птица отлично видит все, что захватывают «ножницы».

Как только Стар подрос и облачился в бурый наряд — один из четырех (!) нарядов, которые скворец сменяет за свою жизнь, — он почти сразу начал летать. И не как-нибудь, вроде, скажем, птенцов дрозда, которые несколько дней неуклюже бьют крылышками, прежде чем изобразят что-то похожее на полет. Подобно всем скворцам, Стар по-настоящему взлетел в ту же минуту, как покинул гнездо, сиречь жестяную банку, в которой я ежедневно сменял бумажную подстилку. Взлетел, опустился мне на плечо и стал просить еду, но не из рук, а изо рта! Не очень-то кстати, ведь я принес ему на завтрак дождевых червей. Но когда я ел бутерброды, Стару разрешалось брать кусочки у меня изо рта.

Потом, подкармливая и других птиц таким способом, я обнаружил, что они поразительно быстро становятся совсем ручными. А впрочем, ничего удивительного, ведь в птичьей семье именно так мамаша кормит птенцов, самец — самку. Так что этот прием своего рода ключ от психологического замка. Возьмите любую птицу из тех, которые действительно кормят птенцов, — они всегда передают пищу из клюва. Разве что у сов, особенно у филинов, самец предпочитает держать добычу в когтях, когда голодная, злая самка встречает его в воздухе и нетерпеливо требует свою долю. Еще одно исключение — лунь. Обычно же корм, будь то жидкий, как у колибри и голубей, или насекомые, или куски добычи, которые соколиха распределяет между голодными птенцами, подается из клюва в клюв. Я проверял свой «ключ» на многих видах — от шведской зарянки до южноамериканской гарпии — и часто добивался поразительного успеха.

Вскоре Стар начал петь. Мне повезло, что я подобрал самца, от него можно было ждать интересных имитаций. Стоило посвистеть, как он садился мне на плечо или на голову, а то и на руку, если я подносил ее к лицу. Мои имитации занимали его чрезвычайно, он даже открывал мне рот своими «ножницами», проверяя, откуда исходит звук. На фотоснимке (см. вклейку) видно, как это происходило. С моего голоса он имитировал разных птиц, в том числе соловья, черного дрозда, пеночку-весничку. И что странно, во время пения крылья у него не трепетали, как это обычно бывает у поющих скворцов. Точно воспроизведя мою имитацию зяблика, Стар не хуже магнитофона продемонстрировал мне, что я еще далек от оригинала…

Стар переехал с нами в город, и опять заметно возросла потребность нашего семейства в ежедневных газетах. Ему не пришлось ютиться в клетке, обычно он сидел, помимо моего плеча, на ветках, которые я укрепил на резной раме зеркала и воткнул в цветочные горшки с гипсом.



Стар внимательно слушал мои имитации, потом сам их копировал. Когда его особенно интересовал какой-то звук, он преспокойно открывал мне рот и смотрел, как действует механизм…

Всю зиму Стар упражнялся в звукоподражании и вскоре, как и следовало ожидать, научился произносить свое имя. Сперва оно ему никак не давалось, вместо «с» получался резкий свистящий звук, дальше — короткая пауза и «тар». Мое имя он тоже освоил, и было очень забавно слушать, как Стар, имитируя голос мамы, варьирует интонацию. В его крике «Ян!» можно было угадать то вопрос: «Ты дома?», то «Тебя к телефону!», то еще какой-нибудь смысловой оттенок.

Он обожал мучных червей — лакомых личинок, которых охотно поедают не только насекомоядные, но и зерноядные птицы. Однажды я вошел в комнату с изрядным запасом личинок, но, так как перекармливать ими птиц не советуют, дал Стару склевать с ладони несколько штук, потом сжал руку в кулак. Он принялся клевать мне пальцы, ворча что-то на своем птичьем языке, и нечаянно у него вырвалось «Ян». Я мигом разжал кулак, дал ему склюнуть личинку и опять сжал пальцы. Кажется, я что-то придумал… Стар всячески старался одолеть барьер из пальцев, но получил награду лишь после того, как снова произнес «Ян». Этого оказалось достаточно. Скворец усвоил новый для себя сигнал. Продолжая затем «дрессировку», я добился того, что скворец, на удивление гостей, услышав мой вопрос: «Как звать хозяина?» — тотчас отвечал: «Ян, Ян» и летел к моей руке. По сути дела он научился отвечать на вопрос, отвечать сигналом на сигнал! Достижение более выдающееся, чем может показаться на первый взгляд. Конрад Лоренц в уже цитированной мною книге пишет:

«Даже умнейшая из всех «говорящих» птиц, которая, как мы вполне могли убедиться, способна согласовывать свои высказывания с конкретной частной ситуацией, тем не менее не может практически применять свой дар».

И еще одна цитата оттуда же:

«Профессор Кёлер… пытался заставить своего талантливого серого попугая по кличке Гейер произносить слово «пища», когда тот был голоден, и «вода», когда он испытывал жажду. Эта попытка не имела успеха, не смогли добиться этого и другие исследователи».

А Стар решил эту задачу. Сколько раз бывало, что он семенил по мне, слегка пощипывая меня клювом и твердя свое «Ян» так трогательно, что я в конце концов шел за лакомыми мучными червями. Чем не «практическое применение своего дара»?

И до чего же чутко отзывался он на «ключевой» вопрос! Стоило мне начать рассказывать кому-нибудь по телефону, что Стар откликается на слова: «Как звать хозяина?» — и скворушка тотчас прерывал свою песню, садился мне на руку и отвечал: «Ян». Естественно, за этим следовала награда в виде мучного червя.

Однажды нам принесли горностая, нечаянно попавшего в крысоловку. Был он белый, как снег, невредимый и злой, как черт. Стоило только посмотреть на него, как он поднимал крик! Мы поставили крысоловку в моей комнате, за чашкой чая договорились с владельцем о цене, потом я вернулся к себе. И с ужасом услышал, что голос горностая доносится из-за большого зеркала в углу. Зверек на воле — что будет со Старом?! Кстати, где он? Нигде не видно… Воображение рисовало мне, как зубы горностая неумолимо стискивают шейку птицы. Я повернулся к крысоловке — как же все-таки разбойник ухитрился выбраться? О чудо: белый красавец сидел на месте! А голос из-за зеркала принадлежал притаившемуся в укрытии Стару, который мгновенно научился имитировать крик горностая…

В моей комнате стоял террариум с двухметровой змеей, большеглазым полозом, о котором я еще расскажу подробнее. И вот что я подметил: Стар частенько садился возле змеиной головы! Садился бесстрашно и отнюдь не цепенел, как грызун перед голодной рептилией. Знай себе сидит и спит. Войду — проснется, потянется и взлетит на мое плечо. Все-таки мое общество было для него предпочтительнее.

Мне кажется, все дело в действующем среди скворцов — возможно, и среди других стайных птиц — «общественном факторе». Когда голосистая ватага скворцов устраивается на ночлег в камышах или рассаживается рядками на крыше, на проводах, можно заметить, что они соблюдают определенную дистанцию. Так вот, эта дистанция приблизительно равна расстоянию, которое отделяло глаз Стара от моего глаза, когда скворец садился мне на плечо. И от глаза змеи, когда он сидел рядом с ней. Видимо, Стар инстинктивно черпал спокойствие в близости блестящего глаза, кому бы этот глаз ни принадлежал. К счастью, прочное стекло разделяло змею в террариуме и Стара. Вряд ли полоз отказался бы от птицы!



Болотная сова и скворец часто сидели рядом и днем, и ночью. Болотная сова исправно охотилась на свою естественную добычу, мелких грызунов, но на скворца не обращала внимания.

То же явление довелось мне наблюдать года два спустя, но на сей раз действующими лицами были другой скворец и ручная болотная сова. Скворец спокойно садился рядом с совой. Правда, болотная сова кормится грызунами, а на птиц охотится, если уж очень голодна. Моя сова не была исключением — грызуна хватала мгновенно, скворец же ничуть ее не занимал. Так и сидели они целыми днями, иногда и ночами в метре друг от друга.

Стар был любимцем всей нашей семьи, мы даже не пытались приучать его к другим скворцам, чтобы он улетел с ними. Он прожил у нас еще один год. Тем временем у меня появился новый скворчонок. Я надеялся, что маленький барахтающийся комочек окажется самочкой, будет подруга для Стара, а он и не глядел на малыша, не пробовал его кормить. Больше того, взял да заболел… Я решил, что он ударился об оконное стекло и у него получилось кровоизлияние в мозг. Может быть, так оно и было, а может быть, сделали свое дело химикаты, вредоносное действие которых на среду тогда еще не было установлено.

С каждым днем Стару становилось хуже, у него подкашивались ноги — вдруг упадет, потом с трудом поднимается. Он почти не мог летать, перестал петь, под конец уже вовсе не двигался. Дня два просто лежал, терпеливо, как все животные, перенося свои страдания, ел очень мало, и жизнь в нем едва теплилась. А однажды, лежа у меня на руках, вдруг встрепенулся раз, другой, третий, словно хотел взлететь, потом вытянул ножки, и тельце его постепенно начало холодеть. Умер.

Всего лишь скворец. Но до чего мне было больно. И я, держа на ладонях пернатый комочек, неожиданно для себя самого заплакал. Впервые в жизни я плакал по-настоящему. Ребенком я никогда не давал слезам волю, мальчику плакать не полагается, и я терпел, как бы сильно ни ушибся. Все страдания, физические и душевные, переносил стоически, как индеец из приключенческой книги. А тут слезы полились сами, лились неудержимо, и, наверно, для меня это было только благом в моем неутешном горе.

Извивающиеся, прыгающие, порхающие друзья

Странно — я задумал рассказать в этой книге о животных, с которыми мне посчастливилось дружить, однако вынужден сочетать свой рассказ с некоторыми автобиографическими моментами, чтобы связать воедино судьбы зверюшек, переплетенные с моей судьбой. Понадобится, пожалуй, еще одно краткое отступление, чтобы объяснить, откуда у меня брались деньги да и время на прокорм всех питомцев, а затем уж вернемся к миру ручных животных. Надеюсь, вы меня простите, уважаемые любители животных.

После того как я двенадцати лет в свободное от школы и балета время стал заниматься жонглированием и акробатикой, произошло немало событий. Мне сделали очень сложную и искусную операцию на почке. После операции стеклянные трубки несколько недель заменяли левый мочеточник, ведь его перерезали, укоротили и снова сшили. И когда мне разрешили подняться с кровати, я был до того слаб, что еле стоял на ногах. В первое время акробатика как лекарство не годилась, зато потом она помогла мне быстро укрепить здоровье. Возобновил я и занятия балетом. Поначалу дело шло туго, но чем дальше, тем лучше.

Однако с оперным театром пришлось все-таки расстаться. Не потому, что меня «забраковали» после всех моих недугов. Просто я почувствовал, что главным в моей жизни должны стать занятия животными. И что без основательных знаний далеко не уйти. Между тем в театре нашу группу все чаще привлекали к вечерним представлениям. Насколько мне известно, еще никому не удавалось успешно совмещать школу с балетной студией и вечерними представлениями, во всяком случае учась в выпускном классе. Надо было выбирать. В моей группе оставалось лишь четверо ребят — Вилли Сандберг, Гюннар Рандин, Бенгт Андерссон и я. Театр семь лет обучал нас — и вдруг такая неблагодарность с моей стороны… Я чувствовал себя отвратительно, и во время разговора с моей чудесной, доброй преподавательницей Вальборг Франчи, когда я перерезал нить, буквально взмок от нервного напряжения.

Теперь все свободное время я тратил на животных и на более целеустремленные занятия жонглированием и акробатикой. В четырнадцать лет я победил на конкурсе жонглеров в «Параде молодых», организованном еженедельником «Векко-Ревюн» в Стокгольме, а на следующий год стал членом веселой бригады «Высотников» — так назывался отличный питомник самодеятельных артистов, созданный газетой «Афтонбладет».

И вот я — подумать только! — выхожу на старую арену «Цирка» со своим собственным номером. Я старался изо всех сил, и публика хорошо принимала пятнадцатилетнего артиста, который казался еще моложе. Возможно, я брался за слишком трудные трюки, мне случалось ронять кольца, мячи и булавы, но я тут же подхватывал их снова, и, наверно, мое рвение делало номер особенно забавным. Завершался он тем, что я делал горизонтальную стойку, «флюгер», на одной руке, опираясь на металлический шест, и одновременно держал на зажатой в зубах круглой палочке мяч; другой мяч лежал у меня на затылке, третий на пятках, на свободной руке вращалось кольцо, и сам я вращался рывками на опорной руке. Публика топала ногами и била в ладоши. Конечно, овации доброжелательных зрителей меня р


Содержание:
 0  вы читаете: Белый тапир и другие ручные животные : Ян Линдблат  1  ПРЕДИСЛОВИЕ : Ян Линдблат
 2  Начните с белых мышек… : Ян Линдблат  3  Зачем нам ручные животные : Ян Линдблат
 4  Галка Кай, голубь Колумб и сорока Якоб : Ян Линдблат  5  Птицы-имитаторы и подражание птицам : Ян Линдблат
 6  Извивающиеся, прыгающие, порхающие друзья : Ян Линдблат  7  Лес в моей комнате : Ян Линдблат
 8  Лисы и зов дебрей : Ян Линдблат  9  Дети глухих ночей : Ян Линдблат
 10  Совы : Ян Линдблат  11  Тролль из пещеры горного короля : Ян Линдблат
 12  Дневные хищники : Ян Линдблат  13  Карликовая ласка Онгстрём и хорек Исабелла : Ян Линдблат
 14  Педро, орел с Епископовой горы : Ян Линдблат  15  Фильм и ручные животные : Ян Линдблат
 16  Мои росомахи : Ян Линдблат  17  Наша стая в зеленом раю : Ян Линдблат
 18  Использовалась литература : Белый тапир и другие ручные животные    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap