Приключения : Природа и животные : Путевые зарисовки : Фарли Моуэт

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17

вы читаете книгу




Путевые зарисовки

Моуэты были семейством неугомонных – папа-то уж точно был неугомонным. Мама мирно соглашалась остаться навсегда почти в любом месте, которое вскоре оказывалось для нас временным пристанищем; папу же всегда манили далекие горизонты.

В период жизни в Саскатуне мы совершали дальние поездки – от Черчилла на Гудзоновом заливе до Ванкувера на берегу Тихого океана. Это были нелегкие поездки для нашего семейства.

Библиотекарю, как правило, платят слишком мало. Однако уроки, которые я извлек из злоключений тех путешествий, сослужили мне хорошую службу в моих собственных странствиях, – ведь писателей тоже оплачивают не слишком щедро.

Перелистывая наши путевые дневники, я каждый раз поражаюсь, какое большое место занимает в них Матт, – например, во время поездки на Тихий океан. Возвращаясь к ней теперь, я могу припомнить ряд маленьких историй, если хотите, зарисовок, в каждой из них в центре внимания оказывался всегда Матт, а остальное – нечто бесформенное и расплывчатое.

Мы начали это путешествие июньским днем 1934 года, после того как я написал в школе свое последнее экзаменационное сочинение. У меня все еще хранится снимок, сделанный в тот момент, когда мы двинулись по Ривер-Роуд, и, когда я гляжу на этот снимок, меня всегда потрясает, как мы нагрузили нашего Эрдли. Ни одна из ваших нынешних кичливых красавиц из хрома и стекла не проехала бы с таким грузом и одной мили. Наш Эрдли был способен на эти подвиги только потому, что он был итогом пяти тысяч лет стремления человека создать совершенный экипаж. Нет никакого сомнения, что модель «А» стоит на вершине эволюции колеса. И мне очень горько – возможно, как и всем людям на свете, – что за этим величественным апогеем последовало быстрое и ужасающее вырождение автомобильной породы – превращение автомобилей в механические кошмары расслабленного человеческого мозга, которые в наши дни нещадно давят людей на всех шоссейных дорогах мира.

Размеры груза, который Эрдли нес на своих плечах, когда он бодро тронулся в путь, чтобы доставить нас через далекие горы к морю, просто не укладываются в сознании. К запасному колесу была привязана большая палатка-зонт. Высоко над нами на хлипких опорах лежала «Концепция». К передним крыльям были приторочены три деревянные раскладушки. На правой подножке (бесценном изобретении, уже давно принесенном в жертву чрезмерной полноте современного автомобиля) стояли два деревянных ящика с книгами – большая часть их была о море. На другой подножке находились два дорожных чемодана, канистра с пятью галлонами бензина и второе запасное колесо. Кроме того, погружены были еще мачты, паруса и шверцы для каноэ; папины дождевик и зюйдвестка, секстант, судовой компас с нактоузом[30] мамины хозяйственные принадлежности, включая кастрюли и сковородки, и огромный джутовый мешок с лоскутками материи для изготовления плетеных ковриков, и, не в последнюю очередь, брезентовый мешок, содержащий мои силки для гоферов, ружье двадцать второго калибра и другие не менее необходимые вещи.

Когда Эрдли, выгнув спину от перегрузки, подъезжал к окраине города мимо городского озерка, на котором утки уже выводили птенцов, было бы уместно описать (в манере Стейнбека[31]) то, чего нам не хватало.

Матт любил ездить в автомобиле, но это был крайне беспокойный пассажир. Ему была присуща свойственная мальчишкам и собакам уверенность в том, что когда они смотрят направо, то пропускают что-то еще более интересное слева, и наоборот. Кроме того, он никогда не мог решить, предпочитает ли он сидеть на переднем сиденье и смотреть вперед, или на откидном – и смотреть назад. Матт выехал на переднем сиденье с мамой и папой, а мне досталось откидное. Не проехали мы и пяти миль, как мама и пес уже перессорились: оба хотели сидеть с краю, и стоило любому временно лишиться этого места, как начинались рычание, бормотание и пихание, пока он или она не добивались своего. К концу первого часа путешествия мама потеряла терпение, и Матта выставили на откидное сиденье.

От езды на откидном сиденье с ним стало твориться что-то странное, и у меня сложилась теория, что от усиленного вдыхания плотного воздушного потока, которое вызвало кислородное опьянение, у Матта произошло нарушение обмена веществ. В глазах у него появился странный блеск, и, хотя в нормальной обстановке он не был слюнявой собакой, теперь он истекал слюной. Он то и дело клал передние лапы маме на плечи и пускал слюни на нее, пока она не взрывалась и не откидывала его резким толчком в подбородок. После этого он обиженно ворчал и приноравливался пускать слюни на меня.

Но его любимая позиция, когда он действительно перенасыщался кислородом, сводилась к тому, что он понемногу высовывался за пределы одного из задних крыльев автомобиля так далеко, что в кузове оставались только его задние лапы и хвост. Он рискованно балансировал, сунув нос в самый воздушный поток, а его длинные уши трепались на ветру.

Дороги в прерии были ужасно пыльные, и нос и глаза у Матта скоро так забивало пылью, что он почти ничего не видел и не мог учуять даже запаха дохлой коровы с расстояния в двадцать шагов. Против этого он, казалось, не возражал, но, подобно неудачнику, которому в жизни уже все безразлично, он порой высовывался за борт так далеко, что терял равновесие. Тогда я вцеплялся в его хвост и только таким образом предотвращал несчастье. И все же один раз, когда моя хватка немножко ослабла, он на какой-то миг повис в воздухе, а затем грохнулся на дорогу.

Когда это случилось, мы подумали, что потеряли его навеки. К тому времени, как папа остановил машину, Матт лежал, распластавшись, посреди дороги в ста ярдах позади нас и жалобно скулил. Папа представил себе самое худшее и решил тут же избавить бедное животное от мучений. Он выпрыгнул из автомобиля и помчался в кузницу при дороге; через несколько минут он вернулся, размахивая старым револьвером кузнеца. Но он опоздал. За время его отсутствия Матт обнаружил глазевших на него из-за плетня двух телок и моментально вскочил, чтобы с лаем погоняться за ними. Хотя во время этого несчастного случая собака не получила серьезных ранений, одно небольшое последствие его падения позволило мне занять в семейной хронике определенное место, так как только я заметил и потом много раз рассказывал, как Матт от страха, так сказать, напустил огромную лужу…

Мы, трое путешественников, пользовались мотоциклетными очками для защиты от пыли. Однажды вечером папе пришло в голову, что это похоже на потакание любимчикам – Матт должен иметь очки. В это время мы как раз въезжали в селение Элбоу, типичную для прерий деревню с немощеной главной улицей, широкой, как целый участок средней руки фермы в Онтарио. Два ряда домиков издали смотрели друг на друга фасадами, обшитыми досками. Когда мы прибыли, единственным открытым заведением в Элбоу оказался аптекарский магазин.

Папа, Матт и я вошли в магазин все вместе, и, когда из задней комнаты вышел пожилой продавец, папа попросил у него шоферские очки.

Старик долго искал и наконец принес нам три пары очков. Хотя они были сконструированы на заре автомобильной эры, их можно было носить, и папа стал примерять очки Матту.

Случайно во время этой процедуры, оторвав глаза от пса, я поймал взгляд продавца. Он был ошеломлен. Его бритое лицо вытянулось, как мокрая замша, а пожелтевшие от табака остатки зубов, казалось, готовы были выпасть из опустившейся нижней челюсти.

Папа не заметил всего этого, но его ждала еще более внушительная сцена, когда он поднялся, протягивая вторую пару очков.

– Эти подойдут. Сколько я вам должен? – спросил он и, внезапно вспомнив, что перед отъездом из Саскатуна забыл упаковать свой бритвенный прибор, добавил: – Да, еще нужны кисточка для бритья, мыло и безопасная бритва.

Старичок укрылся за прилавок: по-видимому, оп готов был разрыдаться. Костлявой рукой он несколько секунд хватал воздух не в силах вымолвить ни слова.

– О, боже! – простонал он – и в голосе его была искренняя мольба. – Не пытайтесь меня уверить, что эта собака еще и б р е е т с я!

Из-за необычной формы головы Матта пришлось срочно изменить способ крепления очков, но они псу очень шли и нравились. Когда очки не требовались, мы передвигали их ему на-лоб, но через несколько дней он научился делать это сам, а когда было нужно, снова надвигал их на глаза. Если не считать того впечатления, которое они производили на лишенных воображения прохожих, очки Матта имели невероятный успех. Однако они не защищали его нос, и как-то на скорости сорок миль в час он столкнулся с пчелой. Левую половину носа-картошки страшно раздуло. Это не создавало ему большого неудобства, так как он устроился у другого борта машины. Но удача покинула его, и вскоре он столкнулся с другой пчелой (может быть, впрочем, на этот раз это была оса). Общий результат этих двух укусов оказался весьма причудливым. С очками, надвинутыми на глаза, Матт был теперь похож на гибрид рыбы-молота и глубоководного ныряльщика.

Нашу вторую ночь по дороге на запад мы провели в Свифт-Ривер в южной части Саскачевана. Свифт-Ривер находился почти в самом центре этой пыльной провинции и выглядел тощим и голодным. Нам было очень жарко; покрытые пылью, усталые, мы въехали в его северное предместье и стали искать городской кемпинг для туристов. В те времена еще не было никаких мотелей и приходилось выбирать между собственной палаткой и очень тесной комнатушкой в раскаленной душегубке, которая, явно в насмешку, называлась «отель».

Однако Свифт-Ривер гордился своим туристским кемпингом, расположенным в некоем жалком подобии парка, неподалеку от искусственного озерка.

Мы принялись устанавливать патентованную палатку, справиться с которой часто бывало нелегко. Вскоре мимо прошел полицейский и посмотрел на нас так подозрительно, словно не сомневался, что мы – нежелательные элементы, маскирующиеся иод респектабельных туристов. Его очень рассердило, когда мы к тому же еще попросили помочь нам установить палатку.

Когда наконец в тот вечер мы все забрались под одеяла, нервы у нас были взвинчены до предела. Настроение не улучшилось от того, что ночной отдых прерывался тучами москитов с соседнего озерца, а также печальными стонами нары тощих оленей-вапити, которые жили по соседству в загоне для диких животных.

Мы метались и бормотали сквозь сон в жаркой и душной палатке и на рассвете вставать не собирались. Мы все еще были в постели, в полусне, когда раздавшиеся рядом голоса, вопреки нашему желанию, вернули нас к действительности нового дня.

Голоса были женские, возмущенные. Сначала я был еще в слишком обалделом состоянии от утомления, чтобы ухватить суть разговора, но пришел в себя, когда услышал внезапное сердитое ворчание папы и шепот мамы, пытавшейся успокоить его. Все было достаточно интересно, и стоило проснуться окончательно. Я сел на постели и прислушался к голосам.

Диалог был примерно следующий.

Голос снаружи: «Позор – вот что это! Обычное нарушение общественного порядка! Не могу себе представить, о чем думают ответственные лица, если допускают такое».

Бормотание папы, который, по-видимому, знал, о чем идет речь: «Старые ведьмы! Кого, черт побери, они из себя воображают?»

Мама, успокаивающе: «Послушай, Ангус!»

Снова голос снаружи: «Просто ядовитый запах… Вы думаете, что это действительно собака?»

От этого мой папа вздрогнул, а я вспомнил, что Матт отказался от сомнительных удобств палатки и, когда начало светать, прошагал по мне к выходу. Папино раздражение стало мне понятно. Никто чужой не смел говорить о Матте в таких выражениях. А выражения становились все более резкими.

Тут папино терпение лопнуло. Его вопль потряс палатку.

«Я владелец этой собаки! – закричал он. – Что вы собираетесь с ней сделать?»

Он уже начал метаться по палатке в поисках одежды, когда один из голосов ответил так, что это окончательно вывело его из себя.

И в тот же миг папа выскочил из палатки, в одной пижамной куртке, такой разгневанный, что не мог говорить связно. Может быть, слов его разобрать было невозможно, но тона голоса оказалось достаточно, чтобы две высказавшиеся дамы быстро побежали к своему автомобилю. Они скрылись с наших глаз под скрежет зубчатых передач, оставив нас наедине с несчастным оленем – и с собакой.

Но это был не Матт. Это была незнакомая собака, которая плавала в озерке уже вверх животом футах в двадцати от берега. Она, по-видимому, сдохла очень и очень давно.

Мама торжествовала.

– Вот видишь? – сказала она папе. – Ты всегда, не зная броду, лезешь в воду.

Она была абсолютно права, так как, если бы папа посмотрел, где мы ставим палатку, мы были бы избавлены от неприятного получасового разговора, который последовал, когда сердитый полицейский вернулся и потребовал, чтобы мы вытащили нашу собаку из озерка и немедленно ее закопали. Он был скорее жесток, чем сердит, и не желал прислушаться к нашим попыткам объясниться. Возможно, нам было бы легче убедить его, что все это недоразумение, если бы Матт был с нами, но пес умчался на рассвете исследовать качество содержимого баков для пищевых отходов в Свифт-Ривер и возвратился, только когда Эрдли стоял уже загруженный и готовый к отъезду. Матт так и не понял, почему папа проявлял к нему весь день холодность.

Остальная часть нашего пути по прерии протекала без особых волнений, что было очень кстати, так как наступило время ужасающего утомления нервов, раздраженных многими днями жары, бесконечным облаком пыли и желтым безлюдьем засушливой равнины. Тополевые рощицы попадались редко и на большом расстоянии друг от друга, и даже бархатистые листья деревьев шелестели сухо и безжизненно. Болотистые озерки испарились, и их сухие впадины лоснились на иссушающей жаре. Там и сям в придорожной канаве все же попадались лужицы илистой жидкости – смертельные ловушки для бесчисленных мелких выводков уток. В вонючей жиже гнездился ботулизм, и утки тысячами гибли от этой болезни, но их тела не разлагались, а высыхали, как мумии.

Это был неприятный отрезок пути; мы безжалостно гнали Эрдли, невзирая на его постоянно кипевший радиатор и с трудом работающий двигатель. Наконец одним прекрасным утром наступила перемена. Небо, которое так долго было окутано пылью, стало чистым и ласковым. Впереди мы увидели первые голубые очертания далеких гор, как бы висящих между небом и землей.

В тот вечер мы рано сделали привал и все были в приподнятом настроении духа, так как вырвались из объятий засухи и пустыни. Когда маленький примус проснулся, зашипел и мама начала готовить ужин, Матт и я отправились разведать эту новую и полную жизни страну. Впереди нас взлетали сороки, и их длинные хвосты сверкали в лучах заходящего солнца. Щеврицы[32] взлетали выше облаков и пели свои звонкие короткие песенки. С зеленого пастбища позади опрятного белого домика поднялись с кудахтаньем луговые тетерева. Мы вернулись к палатке через рощицу тополей, листья которых трепетали и шептались, как и положено живой листве.

За следующий день мы пересекли большую часть провинции Альберта и к вечеру уже углубились в предгорья. Матту этот день запомнился надолго. Он никогда не подозревал, что где-то может быть такое множество коров. Стада так поразили его своими размерами, что он потерял всякий интерес к преследованию рогатых. Он был настолько подавлен численным превосходством коров, что остался в автомобиле, даже когда мы остановились, чтобы позавтракать. Вечером мы разбили наш лагерь возле маленькой лавки, где торговали бензином и газированной водой. Вот здесь Матт попытался восстановить уважение к себе, погнавшись за весьма низкорослой, совсем одинокой маленькой коровенкой, которая жила позади гаража. Чаша его испытаний переполнилась, когда маленькая коровенка оказалась козлом – первым козлом в жизни Матта. Козел преследовал его до самой палатки, да еще попытался ворваться за ним внутрь.

Утром мы углубились в горы и выбрали северный путь, который в то время был труден даже для модели «А». Дороги узкие, крутые и покрытые гравием, без каких бы то ни было ограждений. Время от времени мы заглядывали за обочину дороги в глубокое узкое ущелье, куда с гулом летели из-под колес Эрдли мелкие камешки.

Казалось, в нас происходил странный процесс: мы уменьшались в росте, по мере того как горы становились выше и грандиознее. Я чувствовал, что мы всего лишь четыре микроорганизма, какие-то бесконечно малые точки. Горы пугали меня, потому что я знал: они последние представители Устрашающей Природы – безмолвные великаны, облик которых еще не успели изменить-люди-термиты, обезобразившие шрамами половину поверхности земного шара.

Сначала Матт тоже чувствовал себя приниженным. Свое почтение к горам он проявлял особым образом – отказывался использовать уступы для своих насущных потребностей, а так как не было ничего, на что можно было бы поднять ногу, кроме гор, то некоторое время он страдал, но терпел. К счастью, это благоговение со временем прошло. Его, по-видимому, сменило желание лазать: ведь желание добираться до высоких мест всегда гнездилось у Матта в крови – оно повлекло его сперва на изгороди, затем вверх по приставным лестницам и наконец на деревья. Теперь пес видел, что может достичь облаков, а Матт был не из тех собак, которые упускают подобные возможности.

Два дня выпали из графика нашего путешествия: мы потеряли Матта. Он по собственному почину отправился штурмовать пики Трех Сестер. Достиг ли он своей цели или нет, мы так и не узнали, но, когда он вернулся в наш растревоженный лагерь, подушечки его лап были стерты почти до мяса, а вид был столь победоносный, как у скалолаза, которому удалось постоять на вершине и увидеть мир лежащим у своих ног.

Это страстное увлечение собаки альпинизмом было чертовски неудобно для остальных членов нашей компании, так как Матт незаметно исчезал каждый раз, когда мы останавливались, и появлялся высоко на поверхности какой-нибудь отвесной скалы, упорно прокладывая себе путь вверх, глухой к нашим призывам немедленно вернуться.

Однажды мы остановились попить родниковой водицы около грозного утеса, и, конечно же, Матт не устоял перед искушением. Мы не замечали, что он убежал, пока рядом с нами не остановился большой американский лимузин, из которого вышли четыре красивые дамы и два упитанных джентльмена. Все они были увешаны кинокамерами и биноклями. Часть прибывших начала рассматривать утес в бинокли, а остальные нацелили кинокамеры. Жужжание камер возбудило мое любопытство.

– В чем дело? – спросил я одну из дам.

– Тише, сынок, – ответила она громким шепотом, – там наверху настоящий живой горный козел! – И тут она тоже подняла камеру и нажала на кнопку.

Я долго высматривал горного козла. На склоне утеса, примерно в трехстах футах над нами, я мог достаточно отчетливо рассмотреть Матта, но не козла. Оставалось предположить, что Матт преследует козла, и мне было очень обидно, что я слеп, по сравнению с этими незнакомцами, у которых такое острое зрение.

После десяти минут лихорадочной киносъемки американцы погрузились в лимузин и укатили, поздравляя друг друга с большой удачей.

Я уже сообразил, в чем дело. В тот вечер все наши разговоры вертелись вокруг уникального экземпляра разношерстного горного козла с длинными черными ушами, и боюсь, что мы хохотали как сумасшедшие. Но что ни говори, а ни один настоящий горный козел не смог бы показать более совершенной техники альпинизма, чем Матт.

Временно покинув горы, мы спустились в долину Оканаген-Вэлли, где мы надеялись увидеть легендарное чудовище, называемое Ого-Пого, которое обитает в озере Оканаген. Чудовище не пожелало показаться нам, но мы утешились роскошными фруктами, которыми славится эта долина, – фруктами, о которых мы могли только мечтать в годы жизни в прерии.

Оказалось, что Матт еще не утратил способности поражать нас. Он полностью разделил наше пристрастие: три дня не ел вообще ничего, кроме фруктов.

Ему нравились персики, мускусная дыня и вишни, но вишням он отдавал несомненное предпочтение. Сначала его смущали косточки, но вскоре он отработал довольно противную технику выплевывания их вместе с тонкой струйкой слюны через щель между передними зубами. В результате нам пришлось настаивать на том, чтобы, когда ел вишни, он целился в сторону от нас и автомобиля.

Мне никогда не забыть неодобрительных взглядов, адресованных Матту одним пассажиром на маленьком пароме, на котором мы переправлялись через реку Оканаген. Вероятно, это неодобрение было заслуженным. Матт представлял собой безусловно оригинальное зрелище, когда сидел на откидном сиденье автомобиля, с шоферскими очками высоко на лбу, и ел вишни из большой корзинки. После каждой ягоды он поднимал морду, высовывал ее за борт и небрежно выплевывал косточку в зеленые воды реки.


Содержание:
 0  Собака, которая не хотела быть просто собакой : Фарли Моуэт  1  * * * : Фарли Моуэт
 2  Ранняя пора : Фарли Моуэт  3  Тоска сизая : Фарли Моуэт
 4  Стая уток : Фарли Моуэт  5  Матт – загонщик диких уток : Фарли Моуэт
 6  Матт показывает себя : Фарли Моуэт  7  Боевая тактика : Фарли Моуэт
 8  Кошки и лестницы : Фарли Моуэт  9  Концепция и ложная концепция : Фарли Моуэт
 10  Плавание Лысухи : Фарли Моуэт  11  вы читаете: Путевые зарисовки : Фарли Моуэт
 12  Белки, шотландцы и некоторые другие : Фарли Моуэт  13  Совы под ногами : Фарли Моуэт
 14  Неприятности со скунсами : Фарли Моуэт  15  На плаву и на берегу : Фарли Моуэт
 16  Апрельской порой : Фарли Моуэт  17  Использовалась литература : Собака, которая не хотела быть просто собакой



 




sitemap