Приключения : Природа и животные : Перо ковыля : Леонид Семаго

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30

вы читаете книгу

Научно-художественные очерки и рассказы о природе посвящены описанию фауны и флоры среднерусской степи и лесостепи. В центре внимания — занесенные в Красную книгу виды: тювик, орел-могильник, авдотка, требующие к себе особенно бережного отношения. Интересно описание характерных степных трав, в частности ковыля, по имени которого названа книга. В основу повествования положены многолетние наблюдения автора.

Л.Семаго. ПЕРО КОВЫЛЯ



ВОРОНЕЖ ИЗДАТЕЛЬСТВО ВОРОНЕЖСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 1986

Печатается по постановлению

Редакционно-издательского совета Воронежского университета
Рецензенты: лауреат Государственной премии Казахской ССР д-р биол. наук Э. И. Гаврилов, канд. с.-х. наук Б. И. Скачков

Фотографии на вкладке Б. А. Нечаева и автора
©  Издательство Воронежского университета, 1986

Вместо предисловия

Пустынны степные пространства: сушь и открытая местность не способствуют плотности их заселения. Нет здесь ни шумных, как на речных берегах, птичьих базаров, ни стройных хоров лесных певцов. Песня одного жаворонка — нередко единственный подарок степи внимательному слушателю на весь день. А иногда только сверчки оживляют ее безмолвие.

И тем не менее степь населена, только для того чтобы увидеть всех ее обитателей, надо прошагать не одну сотню километров, просидеть не один месяц в укрытии, вооружившись зрительной трубой. И тогда, как щедрое вознаграждение природы за желание познать ее тайны, перед глазами наблюдателя предстанут такие неповторимые картины, откроются такие удивительные истории из мира жизни живых существ, и хорошо знакомых, и малоизвестных, во многом загадочных, еще не вполне изученных, что каждая из них может стать предметом особого разговора. О них — книга Л. Л. Семаго «Перо ковыля». Третья книга, третий цикл (первые два — «Зеленая книга леса» и «На речных берегах») очерков и рассказов о среднерусской природе.

Степь предстает перед нами во всем многообразии форм среднерусского ландшафта: здесь и уходящие за горизонт плоские равнины, и яры, балки и овраги, и лесные полосы, и перелески, рощицы или отдельные купы деревьев, и даже весенние озерца и полевые болотца, и, конечно, дороги, без которых степь так же немыслима, как без тропинок лес. И всюду — жизнь.

Книга приближает нас к природе, как фотообъектив — к предмету. Читая рассказы и очерки, мы словно всматриваемся в малозаметную жизнь степи, вслушиваемся в ее голоса, и то, мимо чего мы проходили прежде, не замечая, становится зримым, интересным, значительным. Вот перед нами сухой, выжженный солнцем пустырь с реденькими кустиками житняка и полыни. Но, оказывается, здесь живет авдотка, удивительный, во многом загадочный степной кулик. Вот изрезанное древними балками Дикое поле. Но на его неудобных землях поселились почти исчезнувшие во всем Черноземье сурки. В крохотной, затерявшейся среди степного простора рощице, через которую прогоняют каждый день стадо коров, отыскалась пара тювиков — редких и малоизученных птиц.

Из рассказов об авдотке, орле-могильнике, тювике — видах, занесенных в Красную книгу, так же как и о многих других обитателях степных пространств — слепыше, чернолобом сорокопуте, сплюшке, хомяке, щурках, сизоворонках, мы узнаем интереснейшие подробности их жизни, научно достоверные, не приукрашенные ни малейшей долей вымысла и в то же время поданные в живой, занимательной, художественной форме и потому такие впечатляющие и запоминающиеся. Мы имеем возможность увидеть и понять выработанное веками поведение животных в привычных для них условиях и проследить за его изменением под влиянием разрушения среды обитания. Мы познаем все многообразие и сложность жизни степных обитателей и проникаемся чувством уважения к ней.

Но главное не только в этом. Книга имеет выраженную экологическую направленность. Уже само ее название символично: в нем и напоминание о былом наших степей, и надежда на будущее. Через рассказы и очерки красной нитью проходит мысль о том, что каждый вид должен быть сохранен — и потому, что интересен, и потому, что занимает свое, определенное место в сложной системе взаимосвязей в природе, от нарушения которых страдает вся система. В книге прослеживается судьба отдельных видов в изменяющихся условиях среды обитания. Ведь степь — не только океан света и воздуха, звенящая тишина, сухие кустики полыни или серебристые волны ковыля. Степь — это и распаханные поля, и выращенные лесополосы, и пастбища, дороги, селения. И каждое из слагаемых антропогенного фактора накладывает свой отпечаток на жизнь степной природы. Понять характер происходящих в ней изменений, проследить за их ходом, увидеть результаты — не только интересно, но и поучительно. Это значит понять закономерности приспособления животного и растительного мира к изменяющимся условиям жизни, установить допустимые границы этих изменений, разобраться в том, какие виды человеческой деятельности полезны природе, какие — нет.

Все это позволяет назвать книгу «Перо ковыля» своего рода учебником природы. Читая этот учебник, вдумываясь, запоминая, делая выводы, мы начинаем понимать, что разрушать созданное природой — значит стирать с лица Земли одну за другой ее прекрасные черты, безвозвратно, навсегда. И когда мы добудем собственными усилиями ума и сердца эту истину, когда она станет частицей нас самих, тогда легко и просто придет к нам единственно верное и важное решение о том, что нужно заботиться о природе: в ней молодость и красота нашей планеты.

Редактор Т. И. Баскакова

От автора

Степь средней полосы России — не только ровное, как стол, плоскоместье. Это и широкие лога, балки, яры и яруги с байрачными лесочками, долины спокойных рек и речушек, маленькие верховые болотца и просто сырые западины, овраги и пески. Больших целинных пространств в Черноземье не осталось: давным-давно превратились они в поля. Но кое-что уцелело, заповедано и охраняется как памятники природы. И хотя с одного края любого из этих участков можно окликнуть человека на другой стороне, они не потеряли права называться степью: Хреновская степь, Краснянская степь, Хрипунская степь...

Величие степного простора в полной мере воспринимается не с высоты птичьего полета, а с земли: с невысокого взгорка или оплывшего кургана, когда в зыбком мареве исчезает четкость горизонта и разливаются около него призрачные озера, до которых не дойти, не долететь, когда единственный земной звук в необъятном просторе — песня одинокого, затерявшегося в белесоватом, безоблачном небе жаворонка, когда напоен горячий воздух терпкими ароматами чабреца и полыни, когда смотришь на парящего орла снизу, а не сверху. Вот тогда степь действительно степь, и хочется от полноты чувств петь или скакать на коне, слушая стук копыт да тугой свист ветра.

Все сильнее закрывается степной горизонт полезащитными лесополосами. И воды в степи стало больше, потому что почти в каждой балке пруды и прудики. Прежде однообразный ландшафт стал пестрым: чистые пары, розовые квадраты цветущего эспарцета, зеленые ковры озими, ровное жнивье с золотыми ворохами соломы, яркие плантации свеклы, волнующийся простор пшеничных полей.

Мало осталось здесь коренных степняков. Никогда не придут сюда стада горбоносых антилоп — сайгаков, не появятся лисички-корсаки. Настоящая степная жизнь удержалась лишь по самым неудобным местам и заповедным уголкам и укрепляется при поддержке человека. Возвращаются на прежние местообитания сурки-байбаки, а следом за ними и земляные утки огари. Парят над Хреновской степью орлы-могильники, ночами ухают вблизи глухих оврагов филины и плачут в песках отшельницы-авдотки. Скачут по обочинам дорог тушканчики, пасутся на полях сторожкие дрофы, токуют стрепеты и цветут степные травы.

Пробуждение


С осени много зеленой травы оставалось по косогорчикам, балочкам, пустырям и другим неудобным местам, но продолжительное бесснежье с морозами и ветрами превратило ее к весне в тусклую, одноцветную ветошь. Однако травяная жизнь не прекратилась, и едва солнце успело убрать тонкий слой пропыленного снега, как чистенькими звездочками зажелтели на этой ветоши цветочки гусиного лука, стали пробиваться розоватые шильца ростков других трав. Грачи на такой серости, конечно, за версту видны, а жаворонок рядом опустится — и не увидишь его: до того неразличимы цвет птичьего пера и цвет жухлой, прошлогодней травы. И не только жаворонка, куропатку в двух шагах не заметишь. Первый суслик, проснувшийся раньше своих соседей, тоже словно слился с местом. Только светлый крап по сероватой шерстке да искорка от весеннего луча в агатовом глазу немного выдают зверька.

Закрылся суслик в своей норе чуть ли не в середине прошлого лета. Сделал в подземелье гнездо, забил изнутри ход норы земляной пробкой и заснул на полгода. Наверху шли холодные осенние дожди, трещал мороз, чередовались метели с оттепелями, оттаивала и снова замерзала почва, но до его глубокой обители не доходило ни отзвука налетавшего ненастья. Такая спячка позволяет зверьку без запасов до свежей травки дотянуть, от болезней избавляет, да и от врагов тоже.

К концу зимы холод глубже пробрался в незащищенную снегом землю, и, может быть, это он разбудил суслика до прихода настоящей весны. Пришлось тому еще сколько-то несчитанных дней ждать, пока решился открыть нору. То ли ему от холода невмочь стало, то ли, подкопавшись к поверхности, почувствовал теплую сырость освобожденной от мороза земли, но не мог дотерпеть он последних часов: выцарапал, выгрыз выход на поверхность. А прежний, летний, остался забитым земляной пробкой. И образовалась на том месте, где выгрыз суслик выход, норка, такая аккуратная, такая круглая, будто высверленная, только тоненькие корешки по стенкам мочалятся. И ни комочка, ни крошки земли рядом, словно вбили острую, гладкую палку, толщиной с черенок лопаты, и, не раскачивая, резко выдернули. Такую норку не увидишь издали, она как колодец без сруба. Весь грунт из нее хозяин затолкал где-то внизу в свободный отнорок или в остаток летнего хода. Так выходит весной каждый суслик, и называется вертикальная норка без выброса земли веснянкой.

По веснянкам, пока не закрыла их трава, можно легко пересчитать зверьков, которые благополучно проспали зиму. И не только пересчитать, но и проследить их судьбу, осматривая норки хотя бы раз в неделю. Если в какой-нибудь из них ниже входа будет натянута паучья сеть с прилипшими к ней мелкими соринками, сметенными ветром с поверхности, это верное свидетельство того, что была у суслика последняя в его жизни встреча с хорьком или орлом-карликом, который регулярно наведывался в суслиное поселение.

Края веснянок быстро сглаживаются при частых выходах зверьков. А когда из материнской норы начинают вылезать суслята, вход приобретает форму неширокой воронки. Звереныши, опасаясь сразу выходить из норки, по двое, по трое торчат из нее этаким букетом, по-своему оценивая солнечный мир. Единственное, чему верит суслик, — его глаза. Движение любого предмета может насторожить и испугать суслика, но его легко обмануть неподвижностью. Суслята поддаются на этот простой обман очень легко. Стоит, замерев, немного посидеть около выводковой норы, как над ее краем блеснет черный глаз самого нетерпеливого или смелого. Можно, не шевелясь, разговаривать в полный голос, и зверек даже не задержит взгляда на фигуре человека, стоящего в трех-четырех шагах от его жилья. Следом выползут и остальные. Степные орлы и старые, опытные лисы знают об этой особенности поведения зверьков и охотятся на сусликов, ложась рядом с норой и ловя легкую добычу без погони.

Наверх зверенышей толкает не только любопытство, но и голод. Этим можно воспользоваться, чтобы разглядеть суслят получше, понаблюдать за их поведением и взаимоотношениями. Накрошите вокруг входа немного хлеба или печенья — и суслиное семейство наградит вас за это забавными сценками. Следом за детенышами нередко выходит их мать и, не замечая подвоха, вместе с ними принимается за угощение. Но в ее поведении несравненно больше настороженности, чем у всех суслят вместе взятых. При малейшем намеке на опасность она не позволит ни одному из них остаться на поверхности: замешкавшегося сусленка она хватает зубами и уносит с собой. И без ее позволения не вылезет ни один.

Подросшие, незадолго до ухода из родительской норы, молодые зверьки вылезают уже когда кому хочется, и следом за ними, иногда в неположенное для кормежки время, выходит и мать. Может быть, затем, чтобы все-таки, пусть напоследок, предостеречь их в случае опасности, а может быть, просто попастись рядом с ними.

Зверьки жадно грызут печенье, держа кусочки в передних лапах (суслик в еде всегда тороплив). Напуганные неосторожным движением человека, они, бросив лакомство, толкаясь, скрываются в норе. Но угощение притягивает их как магнит, и вскоре подростки снова наверху, и что-то вроде излишней самоуверенности проглядывает в их поведении. Может быть, так оно и есть, ибо самую большую дань разным хищникам платит суслиный народец именно молодым поколением.

Нора — постоянный суслиный дом. Если сложить все часы, проведенные сусликом под открытым небом, получится не так уж много. С августа до апреля — спячка, а остальные четыре месяца только по утрам да перед заходом солнца пасутся около нор суслики. В дождь сидят по норам, в сильный ветер тоже сидят, и под горячее степное солнце выходить не любят. А выйдя, спешат: скусив травинку, торопливо жуют у норок, готовые в любой миг без оглядки юркнуть в ту, которая поближе (у каждого суслика нор несколько). Так и живут в вечном опасении.

У суслика нет друзей, у него только враги — орлы, коршун, пустельга, ворон и ворона, хорек, лиса. Да что орлы! С ним один на один умеет управиться опытная сорока. Преградив путь к отступлению, не пуская зверька в нору, птица норовит ударить его в нос, и это у нее получается. Видимо, обманутый небольшим ростом врага, суслик отваживается пробиваться в главную нору, а не бежит в запасную. Всех и всего боятся суслики. Смелы только друг с другом, да с саранчой, которую ловят и едят с аппетитом, разнообразя этим свое вегетарианское меню. А со своими по весне дерутся, не страшась укусов острых зубов.

Первый весенний суслик поспешил вылезти наверх не потому, что проголодался или забыл, что такое осторожность. Нет, у него еще кое-что осталось от летнего запаса. Выскочив на холодную, мокрую землю, он поначалу замер то ли от яркого солнца, то ли от весеннего вольного воздуха, то ли от птичьего свиста. Но замер лишь на несколько минут, а потом пошел шнырять по косогорчику: нет ли где еще открытой норки. У сусликов нет и намека на семью, и зверьки бывают терпимы друг к другу только в момент короткой весенней встречи. А потом самка остается в своем доме одна.

И дети из родительской норы уходят еще детенышами, сами осваивая азы самостоятельной жизни. Без обучения, сами узнают нужные травы, сами с одинаковым умением выкапывают собственные норы и устраивают в них гнезда. В спячку залегают позднее взрослых, а взрослыми становятся во сне.

Так и не отыскав ни одной гостеприимной норки по соседству, этот смельчак установил заново границы своего участка, почистил на нем одну из прошлогодних норок, но внизу был еще лед, и он оставил это занятие. Поковырялся в земле, выкопав что-то съестное, и спрятался от холодного ветра снова в свое гнездо, сухое и еще не потерявшее тепла. А в ночь случилось такое, чего он в своей короткой жизни еще не видел: мягким снегом покрыло все окрест. И до полудня, пока не начала исчезать с косогора эта холодная, пугающая белизна, он не выходил из норы. А потом с уверенностью, почти прямиком, припадая к земле и нерастаявшему снегу, помчался по склону и без задержки нырнул в свежую веснянку, которой вчера на этом месте еще не было.

Пока сидел суслик в чужом доме, подул теплый ветерок, растолкал по краям небосвода тучи, и вновь зазвенел жаворонок, а неподалеку от его норки раскрылся, будто загорелся, первый цветок адониса. Другое название растения — горицвет весенний: даже в пасмурную погоду виден он во время цветения шагов за двести, а при полном свете апрельского дня — на добрую сотню дальше. У крупных, многолепестковых цветков нет аромата. Но зачем он им при такой яркости? Желтизны ярче этой уже не может быть в травяном мире.

Горицвет — один из ранних цветков в степи, как синий подснежник — в дубраве, мать-и-мачеха — на пустыре. Его толстобокие бутоны готовы с осени и раскрываются прямо на холодной, еще не совсем оттаявшей земле. Как нетерпеливы они, эти степные первоцветы: скорее-скорее явить миру свою красоту, а подрасти и подняться можно потом. Иногда лепестки касаются нерастаявшего снега, и кажется, что не от солнца, а от их близости льдистые крупинки превращаются в чистые капельки, и в каждой горит крошечное солнце. Под таким цветком в первые дни его жизни и листьев еще не видно: они вместе с бутонами сжаты в мохнатый комок неопределенно-темного цвета. По этому комку еще одно название у растения: мохнатка. Весь день сияет цветок, а к ночи гаснет, поворачиваясь к земле.

Не одной весенней красотой знаменит горицвет. В его тонких, резных листьях течет сок, который укрепляет больное сердце человека. Народная медицина давно знает целебную силу этого растения, ценится оно и в научной медицине. Но все меньше становится адониса в степи, даже на самых неудобных землях. То вырубят его с корнем, то склон распашут до самого днища, пустив на него вместо степного разнотравья свору сорняков-злодеев. Расти горицвет может почти на голом мелу, но семена, чтобы дать всходы, должны пролежать в почве чуть ли не полных десять лет.

Когда суслик вернулся к своей норе, неподалеку от нее распускался еще один цветок адониса, но зверек пробежал мимо этой красоты, видимо, зная, что ему для еды трава эта не годится. И вдруг у самого входа в свое жилище он приостановился от неожиданности: совсем рядом послышался свист суслика, и не какой-нибудь, а звук его собственного голоса.

В следующую секунду я был удивлен не меньше суслика, которого тут же потерял из виду и не искал больше, потому что услышал за спиной отчетливый «бой» перепела, хотя до его прилета оставалось не меньше двух недель. Перепел «пробил» близко, отчетливо, но как бы в четверть силы и смолк, словно испугавшись недовольного крика пустельги, которую заставил замолчать своим рассудительным дудуканьем удод. Все голоса звучали одинаково негромко, одинаково натурально и с одного места. На едва заметном холмике у старой суслиной норки, в глубине которой еще не растаял зимний ледок, стояла тонконогая, невзрачной окраски птица, которой вчера тут не было. В донское подстепье прилетела жительница пустынь каменка-плясунья. В Заволжье и Казахстане эту птицу можно встретить всюду, где есть свободные суслиные норки, у нас она — большая редкость.

Степь — не лес. Бывает, что не только хороших, но даже никаких певцов, кроме сверчков, нет в степи даже в самое певческое время. Где поет хотя бы один жаворонок, этого вполне достаточно, чтобы быть слушателем. Но там, где поселяется плясунья, можно развлекаться, слушая тех, кого за свою жизнь слушала она. Среди степных птиц каменка-плясунья такая же, как скворец среди лесных. Собственной песни нет, но зато есть редкостный дар пересмешничества. Талант. Пожить бы ей хотя бы недельку в мае на опушке Шипова леса или на усманском лугу, и какие бы потом колена и целые птичьи песни и лягушачьи рулады раздавались на степном косогорчике!

Чистота звучания и безукоризненность передачи чужого голоса или механического звука таковы, что нередко только необычность обстановки, в которой раздаются эти звуки, заставляет искать их источник. Разве не остановишься в недоумении, услышав в жаркий полдень жабью трель или пиликанье степного сверчка сверху, с проводов высоковольтной линии? Фырканье лошади, звяканье железной цепи, суслиный пересвист — все, с чем прилетает пересмешник весной, он помнит с прошлого года. Все новое схватывает мгновенно. Остановились на снеговой лужице два пролетных кулика поручейника, пошарили клювами по дну, постояли, словно в раздумье, и, крикнув друг другу, улетели дальше. Улетели, а голос остался, понравившись плясунье. И долго потом поручейниково «и-ти-ти» раздавалось там, где сами кулички больше не появлялись.

Плясунья устраивает гнездо в норке суслика или другого степного грызуна. Пожалуй, потому и прилетает так рано, когда просыпаются суслики, чтобы и ей досталось что-то из прошлогодних суслиных убежищ, пока хозяева заняты другими делами и не спешат чистить запасные норки. Умеет плясунья и отстоять занятую норку от вторжения настоящего хозяина и благополучно выводит в ней птенцов.

Нора — надежное укрытие для плясуньи только от пернатых хищников. Вход-выход в ней один-единственный, и от хорька нора не защита. Зато пустельге, степному соколку никогда не удается поживиться за счет плясуньи. Когда птенцы гурьбой начинают выходить из норы, когда им не сидится в темноте, пустельга не успевает захватить их врасплох. Завидев хищника, они без суеты и толкотни быстренько шмыгают в норку и не выходят, пока не прилетит с кормом отец или мать.

Но все это: птенцы, суслята, настоящие сверчки, сиренево-розовые подушки душистого чабреца — будет потом, летом. А пока на грязном косогоре одна лишь пересмешница-плясунья с явным озорством дразнит суслика и пиликает летним сверчком, да горит золотым блестком яркий цветок горицвета.

Полей поднебесный певец


Какие пернатые были всегда самыми верными и самыми привычными спутниками нашей весны? Грач, скворец, кряква, полевой жаворонок. Но вот уже сколько зим видим мы грачей на улицах и окраинах городов и сел. Перестали удивлять нас ночные концерты скворцов под открытым небом чуть ли не при тридцатиградусном морозе. И тысячи крякв не хотят улетать на зиму с Дона и Воронежа, где свободной воды и корма всегда хватит на всех, кто пожелает остаться.

Полевой жаворонок — вот кто не изменил весне и всегда возвращается на родину вместе с ней. В лесу уже звенят синицы, барабанят дятлы, восторженно орут сойки и скрипят, собираясь улетать, снегири, а над белым простором заснеженных полей — тишина и солнце. Но как только зачернеют по буграм и склонам проталины, раздается из белесо-голубой дымки негромкое жавороночье журчание: «чирр». Оно звучит пока не как бодрое приветствие, а как осторожный вопрос: нет ли кого из своих? Нет. Он первый.

Зимовал где-то недалеко, может быть, в причерноморских степях. Но там не пел, а здесь уже невозможно без песен, и птица короткой распевкой подтверждает свой прилет. Еще не в полный голос, еще без хорошей россыпи, но все равно это прекрасная, свежая песня пробуждения природы. В книге очерков о жизни русских птиц Дмитрий Кайгородов так пишет о первой песне полевого жаворонка:

«И вдруг все переменилось вокруг! Словно стали это и не те поля, и не те деревья, и не тот воздух: словно все это было несколько минут назад мертво, безжизненно, а теперь вдруг ожило, одухотворилось. Был будень, и вдруг стал праздник. На душе просветлело, на сердце повеселело, и бодро спешишь домой — легко несут ноги — спешишь поделиться с близкими сердцу радостною вестью: жаворонки прилетели!...»

Они еще не выбрали место, где будет гнездо, еще нет самок и многих соседей, поэтому и песня неполная, без стукотни и россыпи. К тому же еще не раз налетят с холодной стороны тяжелые, хмурые тучи, забелят поля чистым снегом, и те из жаворонков, которые увидят такое впервые, могут в растерянности повернуть назад. Но рано или поздно настанет день, когда ни одно облачко не заслонит солнце, и тогда чуть ли не с первых минут рассвета польются сверху бесконечные трели. В полях нет эха, и кажется, что ударяются переливы о зеркальную поверхность снеговых озер и отскакивают от нее снова вверх и в стороны. И с того дня до середины лета будут звенеть над полями и речными долинами чарующие напевы.

Полевой жаворонок может петь и на земле, на какой-нибудь кочке или бугорке, но старается этого не делать. Не соблазняют его ни телеграфные столбы, ни опоры высоковольтных линий, ни провода, которые любит его сородич, хохлатый жаворонок. За манеру полевого жаворонка петь в полете, на крыльях, англичане называют его небесным.

Круто взлетает он вверх, начиная песню с первыми взмахами крыльев, и почти отвесно, не залетая в воздушное пространство над участками соседей и не смолкая ни на секунду, поднимается метров на сто, а иногда и выше. Там, трепеща крыльями, повисает будто в невесомости, и никакому ветру не столкнуть его в сторону. Есть у нас кроме жаворонков еще несколько птиц, которые тоже могут петь на лету. Но их полет с песней длится несколько секунд, а потом певцы словно в изнеможении падают вниз, чтобы отдышаться. Слушая жаворонка и глядя на него снизу, думаешь, что поднялась птица на такую высоту не только для того, чтобы выразить свои чувства, но и отдохнуть с песней в воздушном просторе.

Нет, конечно, и он устает и почти камнем падает к земле, обрывая песню в нескольких сантиметрах от ее поверхности, и долго стоит, слушая, как поют над полем другие. Устанет и опустится сосед, отдохнув, поднимется снова он. Там, где жаворонков много, песни над полями звучат беспрерывно даже в неприветливую погоду. Строгой очередности, конечно, нет, потому что все равно никому не хватит терпения соблюдать какой-то порядок.

Среди сотен или тысяч соплеменников всегда найдется такой жаворонок, который что-нибудь делает не так, как остальные. С одним таким оригиналом я встретился на большой бросовой залежи, где когда-то была бахча, на которой не удавались ни арбузы, ни дыни. Степная трава уже выживала сорняки и разный бурьян, среди которого еще торчали палки от пугала для грачей, охочих до арбузной начинки.

Этот жаворонок по утрам, какая бы погода ни была, пел только стоя на кривой, как переломленная пополам дуга, палке. Стоять на палке ему было не очень удобно, и, поворачиваясь, он неловко балансировал крыльями, но песню не обрывал. А как пел! Это был один из лучших, если только не самый лучший певец в округе. Его соседи успевали отдохнуть от пения по три-четыре раза, а у него за это время не было ни единой паузы. Однако такие концерты он давал только по утрам, когда вокруг одобрительно крякали токующие стрепеты, а днем и под вечер, как и все, пел на крыльях.

Когда-то распевали жаворонки в бескрайних придонских степях, ковыльных, полынных, чабрецовых, где еще и сурки пересвистывались. Когда стали эти степи полями, птицам не стало хуже, наоборот, это избавило многих из них от врагов, уничтожающих яйца и птенцов. Но когда поднялись по полям защитные лесополосы, сильно пострадали жаворонки от своих земляков, грачей. Не поют ни весной, ни летом полевые жаворонки там, где крепнут грачиные державы. Не потому, что мешает неумолчный гвалт в тысячных грачевниках, а потому, что уничтожают грачи потомство поднебесных певцов, начиная с яиц, которые находят, бродя по молодым посевам и травам. В Каменной степи даже на заповедных залежах давно не живут ни жаворонки, ни перепелы, и на земле там гнездятся только луговые луни, к которым не подойдет ни один грач.

Поющий жаворонок поражает каким-то непонятным бесстрашием. Я не раз видел, как равнодушен жаворонок к взлетающим и садящимся самолетам, начиная от самых маленьких, Ан-2, до огромных, реактивных. Даже когда вихри от их двигателей срывали поющую птицу с места, она не прекращала пения, и по мере того как слух вновь начинал воспринимать звуки живого, первым сквозь затихающий рев моторов пробивался жавороночий напев, в котором все — и темп, и тон были те же, что и прежде, как будто рядом пронеслась не грохочущая громада, а на миг налетел легонький ветерок. Может быть, вырос этот жаворонок при таком громе, и дети его привыкнут к нему еще в скорлупе яйца, но скорее всего, не боится он ни грома небесного, ни огня земного.

Летом 1942 года на нашу колонну — ребят-детдомовцев, уходивших от фронта, налетело несколько «юнкерсов». С воем полетели на дорогу бомбы, но мы, уже повидавшие войну, побывавшие и под бомбежками, и под обстрелами, мигом рассыпались по сторонам дороги. Все лежали лицом к земле, невольно считая взрывы (знали уже, сколько и каких бомб может нести самолет), и когда грохнула последняя бомба, услышали в необыкновенной тишине поющего жаворонка. Он пел и до налета, но тогда никто не обращал на него внимания, а теперь ему поверили, что можно вставать, что улетели стервятники. Через несколько минут босоногая ватага смело пылила к переправе, а в небе до самого вечера пели жаворонки, будто и не было на земле никакой войны.

Поет жаворонок и тогда, когда совсем рядом на поле охотятся лунь, пустельга, кобчик, словно это его самые добрые соседи. Но есть у него один смертельный враг, от которого может спасти лишь высокая рожь, густая пшеница или другая трава. Это маленький сокол чеглок. Высоко поднимается поющий жаворонок, но еще выше парит невидимый нашему глазу чеглок. Наметив жертву, он с такой скоростью падает на нее сверху, почти сложив острые крылья, что жаворонок не успевает опередить его. Оборвав песню, он быстрее, чем камень, несется к спасительной земле, стараясь спрятаться между комьями пашни, но и чеглок достигает земли в тот же миг и никогда не промахивается. Попадают в его когти только поющие самцы. Самкам взлетать незачем, песен они не поют. Потеряв супруга, любая из них справляется с воспитанием выводка в одиночку.

Говорят, что и ночью поет полевой жаворонок, как юла, но мне ни разу не приходилось слышать его ночную песню даже там, где в июне и ночи настоящей не бывает. Однако верно то, что он первым встречает над полями солнце и последним провожает его вечером, смолкая только в лиловые сумерки. Вечерних певцов среди полевых жаворонков немного, и когда на гаснувшем небе зажигаются первые звезды, слышен один там, где утром и днем пели десять. Голос певца иногда доносится с такой высоты, на которую днем он не поднимается. Вот и кажется утром, что ночевал он где-то под звездами.

Когда приходится летней ночью ехать по полевой дороге на автомобиле или мотоцикле, кого только ни увидишь в лучах фар: то бегущую полевку, то сову болотную, сидящую с полевкой в когтях, то хоря, который сверкнет двумя огоньками в придорожной траве. Но чаще других встречаются полевые жаворонки. Свечой взлетают они чуть ли не из-под самых колес и мгновенно исчезают в темноте. Что они тут делали? Спали на открытом месте? Купались в теплой придорожной пыли? Или иные дела привели их на дорогу, где днем не видно ни одного?

Во всем остальном, кроме пения, жаворонок — чисто наземная птица. Он никогда не гоняется за летающими мошками, а собирает насекомых только с земли и травы. И гнездо у него на земле. Птенцы в нем не засиживаются и уходят, еще не умея летать. Окраска жавороночьего пера такая, что заметить его на земле даже среди свежей, но редкой травы непросто. Спит на земле, купается в пыли и никогда по своей воле не замочит перо водой. А когда заканчивается время песен, когда остаются позади все заботы по воспитанию второго выводка, жаворонок словно забывает о небе: внезапно вспугнутый, пролетит немного над самой землей и поскорее снова опустится на нее.

Осенью, до начала перелета (он бывает в конце сентября — начале октября), полевых жаворонков можно обнаружить лишь случайно, вспугнув из травы или с еще не запаханной стерни. Их предотлетные стайки большими не бывают и собираются по краям полей, по вершинкам безлесных балочек и пастбищ. Отсюда и улетают, высоко не поднимаясь и негромко перекликаясь друг с другом в полете. Похожи эти голоса на весенние, но обстановка не та, и даже над зелеными коврами озими они воспринимаются иначе: а не остался ли кто из своих случайно?

Кроме полевого, живут на верхнем Дону еще четыре жаворонка: домосед и подорожник — хохлатый, рослый, звонкоголосый пересмешник — степной, самый маленький из жаворонков, но довольно посредственный как певец — малый, и юла — лесной. Но их всех вместе взятых в несколько раз меньше, чем полевых.

Чибис


У двух весен могут быть похожие или даже одинаковые дни, но полностью ни одна не повторяет другую. То ее первый месяц только по календарю весенним называется, а сам ни шага против зимы не сделает, то он с первого до последнего дня солнечный, то по-осеннему дождливый, то не в меру ветреный, то тих, как бабье лето. А один во всем Черноземье выдался необыкновенно пасмурным. Все его ясные дни можно было пересчитать по пальцам одной руки. И ветра хорошего не было, чтобы разогнать серую пелену туч. Без солнца же и теплого ветра весна не весна: нет у нее ни веселых ручьев, ни настоящего перелета, чтобы птица валом валила. И как-то незаметно, словно поодиночке, собирались в грачевники грачи, как-то неуверенно окликали своих полевые жаворонки, невыразительно звучали песни первых скворцов. Медленно ширились проталины на озимых и паровых полях, медленно сырел и оседал снег по лесам и лощинам, медленно натекала вода на поголубевший лед Битюга. Для появления птичьих караванов не хватало солнца, попутного ветра и половодья. Густые туманы висели и над речными долинами, и над равниной.

Но вот наступило утро, когда, несмотря на пасмурную погоду, будто почувствовав ее близкую перемену, на опушке зазвенела желтогрудая овсянка. В отдалении, как эхо, повторила простой напев другая. А еще через полчаса овсянки пели везде: на полянах, по углам больших сеч, у дорог и кордонов Хреновского бора. И словно для того, чтобы эти звенящие звуки могли подняться повыше, над вздувшейся рекой, над посвежевшим лесом и черно-пегими полями открылось голубое оконце. За ним — другое, пошире, почище. И вот уже не тяжелые тучи, а легкие, светлые облака поплыли в ту сторону, куда отступала зима.

И рядом с плывущими облаками, как их попутчики, потянули на северо-восток многокилометровые нестройные грачиные колонны. А пониже грачей легким, порхающим полетом понеслись небольшие стайки франтоватых чибисов. Грач, конечно, еще долго будет оставаться весенней птицей, но большой грачиный прилет уже не производит впечатления, потому что примелькались за долгую зиму тысячи зимующих черных птиц. Чибисы же дарят радость возвращения настоящей весны. У них и полет какой-то радостный: будто немного пританцовывают в воздухе. Правда, смелые одиночки-разведчики появляются иногда у Битюга и в других местах, когда на белом покрове полей нет еще ни пятнышка темного, а русло реки угадывается только по рыбацким лункам да родниковым промоинам. Тогда они — самые ранние в Придонье из всех перелетных птиц.

Летят чибисы днем, тогда как другие кулики в основном путешественники ночные и встретить их стайки в полете засветло удается не чаще, чем сову в солнечный полдень. Летят не только над речными долинами и полями: иногда взгляд ловит их в городском небе, но мелькание широких крыльев слишком быстро исчезает за высокими громадами домов.

Чибисы — из тех куликов, которым не нужны ни болото, ни чистые песчаные берега. Они жители низкотравных лугов, где имеют хороший круговой обзор, не взлетая с земли. Чибисы охотнее гнездятся на почти голом месте, нежели на хорошем сенокосном лугу. А прилетают и начинают гнездиться рано, когда на больших реках разливы еще скрывают просторные займища, но большинство и не ждет, пока сойдет полая вода. Сыроватые степные солонцы среди полей, выбитые пастбища вокруг степных озер, «потные» места, мокрые огороды в долинах малых рек, осушенные торфяники — вот что устраивает этих птиц.

Есть на левобережье Битюга, южнее его медлительного притока Курлака, среди черноземных полей небольшая луговинка на пологом склоне. Пробовали засевать ее пшеницей и просом, но что-то у этой земли мешает расти посевам. На ней и трава не выше, чем в половину заячьего роста. Стелется тут клеверок-пустоягодник, полынь низкорослая вдается в него седоватыми языками. Для полей эти травы не опасны, это не сорняки. И зеленеет луговинка с самой ранней весны чуть ли не до настоящих снегопадов. Нравится она чибисам, и с первого дня прилета в наши места до золотой осени останавливаются на ней и здешние, и пролетные стайки. Вода недалеко, а это почти обязательное условие даже временного пребывания чибисов, хотя не замечено, чтобы она была нужна птицам для питья или купания.

Первые стайки летят транзитом, останавливаясь покормиться около полевых луж, у дорог, на незатопленных половодьем берегах и островах, где вода выживает из земли разную мелкую живность. Чибисы не прощупывают почву, подобно другим куликам, клювами и охотятся только на глаз. Движения стайки чибисов на кормежке похожи на примитивный древний танец, в котором нет общего рисунка, нет общего ритма, но каждая птица повторяет и повторяет одни и те же движения. Опустившись на землю, клювом к ветру, чибисы замирают неподвижно, кто где стал. Потом то одна, то другая птица делает два-три коротеньких шага вперед, наклоняется всем корпусом, прицеливаясь, и быстро тычет коротким клювом в землю. После такого поклона переступает еще раз, словно восстанавливая равновесие, и замирает вновь, будто забыв, что делать дальше.

Поле зрения у чибиса — полный круг. Поэтому, заметив движение добычи у себя за спиной, птица не оглядывается, а делает неуловимый разворот на сто восемьдесят градусов, прицеливается, склевывает насекомое, улиточку, червя и принимает прежнее положение: клювом к ветру. Ни суетливой беготни, ни торопливого прощупывания почвы наугад, а лишь спокойное и терпеливое ожидание. Раз, два, три — стоп, поклон; раз, два — стоп.

В конце лета и осенью, когда из травы так и брызжут разные коньки и кобылки, чибисы охотятся на этих прыгунов совсем иначе. Тут, наоборот, требуется проворство, чтобы схватить насекомое сразу после скачка, в тот миг, когда оно еще не готово прыгнуть снова. Издали такая охота похожа на игру в короткие перебежки — кто вперед добежит до края луговинки. Но, видно, правила в этой игре не строги. Не добежав до финиша, чибисы взлетают плотной стайкой, делают широкий разворот, опускаются почти на то же место, откуда начинали игру, и — побежали снова.

Настоящий весенний танец чибиса — в полете. Танец, в котором ему не нужны партнеры, но всегда есть зрители. Эти танцы начинаются вскоре после прилета птиц на гнездовые места. Самец, взлетев на метр-полтора над землей, разгоняется сильными взмахами крыльев, накреняясь на каждом третьем или четвертом взмахе то вправо, то влево и не набирая высоты. Широкие крылья, рассекая воздух, рождают звук, который в тихую погоду слышен метров за двести, а иногда и дальше, как отчетливое «ффух-ффух-ффух». Развив предельную скорость, чибис круто, почти свечой взмывает вверх и продолжает горизонтальный полет уже в ином темпе. Взмахов больше не слышно, но далеко разносится чуть протяжный, сипловатый крик, который трудно передать буквами. Этим криком, иногда до четырех раз кряду, птица словно объявляет о намерении совершить нечто особенное. За возгласом-вступлением следует визгливое «кви-кви», и снова вскрик, похожий на первый. В этот момент воздушный танцор приостанавливается и, почти опрокинувшись на спину, падает вниз, увеличивая скорость падения резкими полувзмахами крыльев.

Высота, с которой чибис устремляется к земле, невелика, но он с такой стремительностью проносится эти несколько метров, что восхищение перед его мастерством мгновенно сменяется тревогой: вот-вот черно-белая крылатая фигурка врежется в мокрую пашню, став комком испачканных грязью перьев. Сколько раз видел я по весне, как токуют чибисы, а все не могу подавить в себе беспокойство при виде этой удали. Иногда птица исчезает из виду, проносясь бреющим полетом между оплывшими гребнями борозд зяби, едва не касаясь их кончиками полетных перьев. И снова — разгон и повторение тех же движений полета-танца, и снова над полем или мелеющими разливами, над гладью степного пруда раздается быстрое «ффух-ффух-ффух», в которое вплетается тихий, жестковато-скрипучий звук трущихся друг о друга перьев.

Крейсерский полет чибиса по скорости лишь немного уступает полету других куликов, острокрылых быстролетов. Его крылья в отличие от их крыльев не сужаются к концам, а, наоборот, расширяются, особенно у самцов, как пестрые веера, и чибиса легко узнать в воздухе даже издали по своеобразному порхающему полету. Это неспешное порхание создает обманчивое впечатление медлительности птицы, и охотники-новички, соблазненные кажущейся легкостью добычи, частенько обманываются. Чибис — непревзойденный ас воздушного маневра и легко избегает бокового или встречного заряда дроби, мгновенно и словно играючи изменяя направление полета. Совершенная управляемость полетом и неутомимость делают этого кулика настоящим властелином воздуха. Он может поддаться разбушевавшейся стихии, но не сдаться ей, и давно стал хрестоматийным трансатлантический перелет огромной стаи чибисов. Застигнутая сильным ураганом, эта стая, не растеряв своих, пересекла океан от Ирландии до Ньюфаундленда.

Токовый полет самца отнюдь не заявка на семейную территорию. Гнездо будет совсем в другом месте, где соберутся несколько пар, образовав небольшую колонию. Там надо бы вести себя скромнее, чтобы не привлекать внимания врагов. Но именно в гнездовое время семейные чибисы и крикливее, и заметнее, чем в другие сезоны.

У этих куликов в период четырехнедельного насиживания особый способ обмана врагов. Ни самка, ни самец не притворяются перед ними больными или увечными, а отводят опасность сообща. Все население колонии предупреждает о приближении пернатого или четвероногого хищника, а также человека. Чибисы покидают место гнездовья и молча устремляются навстречу врагу, начиная кричать плачущими голосами над его головой. Эти тревожные крики, беспокойное кружение сбивают хищника с толку, и он, понимая причину волнения птиц, начинает рыскать на пустом месте, где нечем поживиться. И чем энергичнее его поиск, тем ниже летают чибисы, тем сильнее исходят они надрывным «плачем».

На эту уловку попадаются даже бывалые вороны, не говоря уже о менее сообразительных лунях, грачах и собаках. Однако стоит хищнику очутиться в расположении колонии, как с ее хозяевами происходит неожиданное превращение: от волнения не остается и следа. Они опускаются на землю и своим равнодушно-спокойным поведением как бы предлагают: ищи сколько угодно, здесь ничего нет. Цвет и раскраска яиц такие, что их не заметить, если рядом нет птицы. Со стороны это выглядит так, словно расхаживающая между гнезд ворона стала для чибисов гостем или другом.

Во время насиживания чибисы дорожат больше собственной жизнью, не рискуя ею ради спасения яиц. Потеряют — еще отложат. Когда для кольцевания ловили птиц самоловами на гнездах, они продолжали насиживание только в тех случаях, если под сеть попадал кто-то один из пары. Тогда другая птица, смело ложась на гнездо, как бы успокаивала партнера. Если лучок накрывал и ее, то ни та, ни другая к яйцам больше не приближались и, не мешкая, устраивались на новом месте.

С момента вылупления птенцов тактика защиты чибисами потомства, по крайней мере от пернатых хищников, изменяется. Родители более внимательно следят за появлением опасности сверху, потому что с воздуха легче высмотреть на низенькой травке чибисят-пуховичков. Пропуская мимо горлиц, летящих на водопой или за песочком, крачек, мелких чаек, уток, чибисы поднимают тревогу, заметив приближение грача, вороны, коршуна и даже сизоворонки. Дав птенцам команду затаиться, легкие на крыло, оба родителя в несколько мгновений оказываются выше не очень расторопных ворон или грачей. Используя преимущество в скорости, высоте и маневре, они с вывертами и взвизгиванием бросаются на черных птиц, заставляя тех свернуть с пути или опуститься на землю. А на земле им не догнать проворных чибисят.

Птенцы растут быстро, быстро растут в их крыльях и полетные перья, и уже на втором месяце жизни они не уступают родителям в мастерстве полета. Тогда конец родительской опеке: распадаются семьи, расстаются молодые и взрослые птицы, образуя свои стаи. Уже в середине июня перестают тревожиться чибисы за судьбу нового поколения. Обучать его ничему не надо: кого следует опасаться, показали, совершенство полета постигнут сами. Молчаливыми становятся птицы, и за неделю-полторы до солнцеворота начинают встречаться стайки, занятые только кормежкой. Или просто опустятся на землю и долго стоят в раздумье, словно отдыхая от минувших беспокойных дней.

Куликам изящества не занимать. Только коротконогие дупель и вальдшнеп кажутся тяжеловатыми для своего роста. Чибис на земле держится степенно, словно обязывает его к этому необыкновенная элегантность наряда, подчеркнутая великолепным хохолком из узких черных перышек. Всегда этот хохолок торчком, будто когда-то удивилась птица, да так и забыла его опустить на всю жизнь. Только в полете набегающий поток воздуха прижимает хохолок к спине, а когда чибис взволнован, он еще больше подчеркивает его возбуждение или тревогу.

Последние чибисы попадаются на верхнем Дону глубокой осенью, почти в предзимье. Не больные, бескрылые птицы, а здоровые, неутомимые летуны. Осенний пролет чибисов проходит незаметно, он больше похож на обычные кормовые кочевки, и улетающие чибисы не вызывают тех чувств, как покидающие родину журавли. Может быть, потому, что стаи эти высоко не поднимаются, а, пролетев немного, опускаются на землю снова, кружат, возвращаются и, как темные облачка, исчезают за горизонтом совсем не в том направлении, куда должны спешить перелетные птицы. Словно не в пути они, а разыскивают места посытнее. И попробуй, уследи за ними! А оказывается, что местных птиц давно уже нет, что сменили их те, которые первыми пролетали тут весной, а потом исчезают и они.

На весеннем пролете чибисы — такие же гонцы весны, как жаворонки, скворцы, журавли. Их не страшат последние ночные морозы. Была бы днем открытая, оттаявшая земля, в которой уже ожили насекомые, черви, мокрицы. Сильный весенний снегопад, который в Черноземье случается и в апреле, обращает этих смелых птиц в бегство. Однако с началом гнездования они перестают бояться снега. Сыпанет вдруг свинцово-серая туча густым и крупным белым пухом, и в несколько минут покроет им поля, луга, дороги. И присыпанные этим сыроватым снежком лежат на гнездах, грея яйца, чибисы. Уплывет туча, под теплым солнцем густой пар поднимется над землей, зазвенят в белесоватой вышине жаворонки, и раздастся у превратившейся в маленькое озерцо низинки чибисиное «ффух-ффух-ффух», а потом «и-и-ийэх!». Смотрите! Чибисы токуют!

Филин


Март двулик: у него весенние дни и зимние ночи. В полдень поют на станичных и сельских улицах хохлатые жаворонки, звенят на опушках перелесков желтогрудые овсянки, парок поднимается над обтаявшими косогорами, заволакивая края небосвода белесоватой дымкой. К ночи иссякают дорожные ручьи, намерзают на изломах кленовых веток сладковатые леденцы, стихает гомон в грачиных державах. Но еще до того, как погаснет заря и на чистом небе начнут по-зимнему перемигиваться звезды, над диковатым речным урочищем раздается с высокого, обрывистого берега таинственное, глуховатое «ггууу-гу». После небольшой паузы — еще один выкрик, потом еще и еще. И каждый улетает в остывающий простор, не рождая эха. Это, не дожидаясь полного наступления темноты и не давая тишине завладеть миром, начинает весеннюю песню-призыв филин, гигантская сова Европы, Азии и Северной Африки.

В мрачноватой обстановке ночного безлюдья и безмолвия монотонные выкрики могут навевать ужас, тоску и тревогу. В них угадывается угрюмость их обладателя, существа необщительного и скрытного, но нет в них ни заунывности, ни угрозы. Никто не откликается на это угуканье, но филин не перестает повторять его, время от времени изменяя интонации. То оно звучит раскатисто и почти зловеще: «гу-гу-гууу», с ударением на первом слоге, то коротко, тише и мягче: «гу-гу», то появляются в нем почти игривые или ласковые звуки вроде «ук-гу» или «ик-гу». И вдруг совсем по-детски и как-то смущенно произнесет негромкое «кук-ку», помолчит немного и снова заухает невидимый, не поднимая голоса до резкого крика. А возможно, что это не безответная песня, что это семейный дуэт, который не смолкает почти до рассвета. И на следующую ночь будет раздаваться уханье с того же обрыва. Значит, где-то там и гнездо.

Для филина весна начинается с середины зимы, и распевается он еще в феврале, когда ночь только-только уступает первый час своего времени дню. Тогда каждый вечер слышался иной дуэт: ухал на берегу филин, и странным эхом отзывалась ему лиса. «Гу-гу-гуу», — крикнет с обрыва птица. «Ввауу», — с визгливым завыванием откликнется в буераке зверь. «Гуг-гууу» — «ввау» — так и разносится над тускловато мерцающей равниной, летит за реку и глохнет в береговом лесочке.

Гнездо филин не строит. В ожидании будущей подруги выцарапает самец в мерзлом грунте подобие ямки, а часто и этого не делает. На холодную, еще не согретую скупым солнцем землю откладывает самка белые яйца, на земле лежат белые пуховички-филинята. Больше всего устраивают филина для этой цели маленькие пещерки, старые промоины в стенах обрывов, в которые не заглянуть ни сверху, ни снизу. Иногда пара селится в чьей-нибудь бесхозной постройке на дереве. У пары орланов-белохвостов может быть и два, и три гнезда, так почему же одно из них не занять филину, когда самим хозяевам на сезон больше одного не требуется? Только на земле все-таки надежнее: филинята высоты, даже небольшой, побаиваются. Привязанность к месту у каждой пары очень сильна: годами, десятилетиями выводят птенцов филины в одном месте. Земля у гнезда обычно перемешана с множеством полуистлевших косточек от приносимой птенцам добычи. Да и дневное убежище филин, если его никто там не беспокоит, менять не любит. Это самый настоящий домосед.

Филина, как и ворона, нельзя назвать ни лесной, ни горной, ни равнинной птицей: я слышал его весеннее угуканье и в приуральской тайге, и на чинках Устюрта, и в песчаной пустыне, над разливами Хопра и в донецкой степи. Он часто селится и охотится там, где нет ни деревца, ни даже кустика: ему везде хорошо, где неплохая охота и где его не преследует человек. Мест таких пока еще немало. Плохо другое: необыкновенно живуче представление о филине как о хищнике, который может ловить уток и зайцев, как о вредителе и нетерпимом враге охотничьего хозяйства.

Силу филина можно сравнить с орлиной. А его преимущество, как охотника, перед орлами в том, что охотится ночью и ловит всех, кто годен в пищу и с кем может совладать. Против его длинных и острых когтей не существует защиты. Самой легкой, но не самой частой добычей филина становятся колючие отшельники ежи, которые заняты собственной охотой и не заботятся о безопасности. Ежа невозможно ни ощипать, как утку, ни ободрать, но тысячи ежиных иголок не помеха филину: он рвет жертву на куски и глотает их вместе с иглами или оделяет ими птенцов. Сила его клюва немалая, череп взрослого зайца он разгрызает как орех. Летом филин ловит огромных и сильных жуков-оленей и проглатывает их целиком вместе с вооружением, которого побаиваются другие птицы.

Поблизости от гнездовья филина нет ворон. Эти расхитительницы чужих гнезд, убийцы попавших в беду взрослых птиц, птенцов, зайчат, наверное, самая излюбленная добыча филина. Нет в птичьем мире более заклятых врагов, чем филин и ворона, и мстят они друг другу постоянно. Мне так и кажется, что, поймав ворону, филин испытывает моральное удовлетворение. Если воронье найдет филина днем, то, собравшись огромной стаей, может так его «посадить», что он скорее отдастся в руки человека, нежели осмелится взлететь и спасаться от беснующихся ворон бегством, хотя и летает быстрее их. Ночью же он оторвет голову той, которая первой попадется на глаза, а иногда и днем не упустит случая свести счеты, конечно же, один на один.

Известен вполне достоверный факт, когда филин в полдень, при ярком солнце, да еще в присутствии многих людей схватил на лету раненую ворону. От единственной попавшей в нее дробинки она не каркнула и курса не изменила, но, перестав махать крыльями, заскользила на них к еще неодетому ольховому лесочку, куда держала путь, чтобы, наверное, присмотреть местечко для гнезда. Когда до ольшаника оставалось метров семьдесят, из ольховой гущи вылетел рыже-пестрый филин и неторопливо взял свою жертву в воздухе, как сокол чеглок лапой берет на лету стрекозу. Он слышал выстрел, видел людей, но, заметив мгновенный сбой в полете вороны, решился на верное нападение, зная, что поблизости нет ни других ворон, ни сорок.

В Нижнекундрюченском охотничьем хозяйстве, где со времени его основания не был застрелен ни один филин, на зайцев даже смотреть неинтересно. Еще до заката начинают мелькать в степи заячьи фигурки. В сумерках зайчата-подростки гурьбой собираются на полевых дорогах, и, кажется, больше всего их на главной охотничьей поляне старого филина. В теплое время года он не трогает такую крупную добычу, как заяц. В тихие сентябрьские сумерки на той поляне можно наблюдать такую пастораль: на изломе старой ветлы темной колодой сидит филин, а внизу пасутся, скачут, играют русаки. Поставив торчком свои ушки-рожки, хищник чуть ли не с благодушием смотрит на них сверху: резвитесь пока вволю, вы мне зимой понадобитесь. Посидит, понаблюдает и улетает охотиться на какую-нибудь мелочь.

Зимой — иное дело. В зимнюю пору выгоднее найти такую добычу, чтобы несколько дней сытым быть, не вылетая в ненадежный поиск. Долгие зимние ночи не лучшее для филина охотничье время, потому что одинаково трудно с добычей и дневным, и ночным охотникам. Поймав зимой зайца, с которым ему, конечно же, не управиться за один раз, филин не оставляет добычу, пока не прикончит ее до последнего кусочка и на испачканном кровью снегу останутся лишь несколько клочков заячьей шерсти. Прятать недоеденное нельзя не только потому, что его найдут и присвоят ворон, лиса, сороки или кто-нибудь еще, но еще и потому, что ночной мороз за час-два превратит вкусную зайчатину в камень, не поддающийся птичьему клюву. Вот и прикрывает филин недоеденного зайца своим пышным пером, сидя на нем и немного согревая собственным теплом, как греет птенцов. Дотащив волоком обезглавленную тушку до ближнего кустика, чтобы днем поменьше на виду быть, филин не шевельнется до вечера. Снег будет падать на него и оседать, как на пеньке, белой нахлобучкой, а он и не отряхнется ни разу. Ноги оперены до самых когтей, и потери тепла ничтожны. У дремлющей птицы теряется, наверное, только то тепло, что уходит с дыханием. Сытому филину любой мороз нипочем.

Филин не боится солнечного света. В некоторых гнездах от солнца спрятаться негде, и от палящих лучей птенцов прикрывает своей тенью мать. Потом они сами одеваются в густой, непроницаемый для солнца пух. Этот пух при ходьбе колышется у ног птенца, словно край многослойной, пышной и невесомо-легкой юбки, и придает филиненку солидно-представительный вид, что еще более подчеркивается походкой. Она у птенца уверенная, тяжелая, шаг широкий. Ногу он ставит твердо, и огромные, острые когти нисколько не мешают ему при ходьбе. Покрытые пухом ноги кажутся не по-птичьи толстыми. Такие ноги бывают у звериных детенышей. Только взгляд огромных, неподвижных, ярких глаз немного портит впечатление, как и у взрослой птицы. Спокойный, прищурившийся в полудреме филин — воплощение мудрости, но, распахнув веки, он на любой предмет смотрит так, словно видит его впервые. Когда же начинает оглядываться, крутить головой, кажется, что он сам напуган и растерян. Но все-таки у молодых птиц взор не так угрюм, как у взрослых: у них в нем больше серьезного внимания, что ли, и есть даже намек на доброжелательность.

Крылья филина кажутся немного коротковатыми для рослой и тяжелой птицы. Их длина почти такая же, как у коршуна, при весе в два с половиной-три раза большем, чем у того. Но зато ширина крыльев такова, что филин, сильно взмахнув ими, может с места развить предельную скорость. Обладатель таких крыльев легко несет в клюве упитанную крякву или тяжелого ежа. Выпущенный в комнате дикий филин с расстояния в четыре метра выбил двойное оконное стекло и стремительно вылетел наружу, не уронив ни перышка, как будто перед ним не было никакой преграды. Вместе с тем даже скоростной полет огромной птицы так же бесшумен, как и у других ночных сов. Благодаря особому строению полетных перьев крылья рассекают воздух мягко, без свиста. Они покрыты сверху пушком, а края наружных усажены короткими, чуть отогнутыми ресничками, которые гасят звук при сильных и резких взмахах. Однажды мне пришлось просидеть ночь возле «дома» филина, и я ни разу не услышал, как взлетала и как прилетала взрослая птица. Шипели птенцы, с хрустом раздирая принесенных им грачат, были и другие звуки, но за всю ночь будто никто не пролетел мимо скрадка.

В животном мире у филина врагов очень мало, а местами нет совсем. Лисицу, например, филин не боится нисколько и нередко живет чуть ли не бок о бок с лисьей семьей. В Хоперском заповеднике филин и лиса были соседями несколько лет. Его гнездо находилось всего в сорока шагах от лисьей норы. Ни разу лисы не приближались к «дому» филина, чтобы поживиться какими-нибудь остатками. Филин почти каждую ночь приносил птенцам и самке больше добычи, чем они могли съесть. Иной раз целая ворона оставалась лежать несъеденной на земле. Лиса нюхом чувствовала запах птичьего мяса, да что поделать: видит око, да зуб неймет. Другая пара филинов гнездилась неподалеку от волчьего логова. Семьдесят шагов разделяли их. Искали все лето тех волков, где угодно, но только не там, где ухал филин. А они жили себе в мире.

Филин не охотится там, где может получить серьезный отпор. Если в его владениях есть грачевник, он будет летать туда за грачатами, пока те не улетят. Но в колониях цапель промышлять остерегается: цапля ударит — от ее копья не увернешься. Всю ночь стоит шум в цапельниках, кричат голодные птенцы, каркают взрослые цапли. Далеко их слышно, но филину эти звуки будто непонятны.

На полевом болотце


Есть на степных водоразделах едва приметные низинки среди распаханных полей, где ютятся маленькие верховые болотца. Их еще озеречками называют, или лиманами. Нет у них своих родников, и живы они лишь тем, что стекает в них весной, когда тает снег, да дождями. В сырые годы они похожи на озера, в засуху можно смело ходить по их сухому дну между высокими осоковыми кочками, как по асфальту. Поэтому вся животная жизнь — птичья, звериная, змеиная, лягушачья — здесь временная. Есть вода — и к ней летят, бегут, ползут, скачут, на ней охотятся, выводят потомство, но никто не живет постоянно. Нет воды — и порой сюда кроме ветра да седого луня и заглянуть некому. Не приживаются на таких болотцах сверхвыносливые карасики, не плодятся комары, не растут настоящие водяные травы. Но всегда стоят по кругу несколько присадистых кустиков серой ивы, есть немного жиденького тростника, и растет на столетних кочках осока.

Весной видимая жизнь на болотце начинается коротенькой песенкой камышовой овсянки, которая прилетает, когда еще и лед не растаял, а ивняки только-только одеваются серебристо-белыми барашками. Стоя на пушистой веточке, черноголовый певец чуть вскидывает голову, и раздается в чистом поле звонкая песенка в овсяночьем стиле. То она неразборчива, как скороговорка, то, наоборот, каждый звук в ней четок и отделен от других, и птица как будто не поет, а неторопливо отзванивает: «цвень-цвень-цюнь». Пауза, и опять: «цвень-цвень-цюнь». Получается пореже, чем у большой синицы, и последний слог пониже первых. Я как-то не замечал, чтобы камышовая овсянка любила воду больше других сородичей, но гнездится она неподалеку от воды.

Позже, когда зальет талая вода кусты и кочки, начинают останавливаться на болотце утки, в первую очередь кряквы и чирки-трескунки. Чирки прилетают сюда семейными парами, гнездятся, утят выводят. Иногда селезни здесь меняют оперение.

Каким-то образом узнают о воде среди поля остромордые лягушки и скачут сюда из ближайшего лесочка или вдоль лесополос, или напрямик. Может быть, слух у них особенно тонкий, и слышат они призывное икание самого первого самца, который эту воду случайно нашел? Так или иначе, но и голубых лягушек, и жерлянок весной здесь достаточно. А те, которым эта вода становится колыбелью, не забывают место уже до конца жизни.

Но каким образом, да еще точно угадывая время, находят лягушачьи свадьбы глухие от рождения ужи? Почему бы не дождаться добычи в лесу: все равно лягушки вернутся. Значит, выгоднее, и не случайны здесь большие ужиные охоты. Я был однажды очевидцем настоящей облавы, во время которой ужи блокировали небольшое, с гектар, болотце, вылавливая остромордых лягушек, покидавших после икрометания воду. Змеи, словно распаленные охотничьим азартом, смело сновали по открытому, без травы берегу, отбросив робость и позволяя наблюдать за их поиском, погоней, нападением, схватыванием добычи.

Немигающий взгляд змеи никогда не производит на лягушку того гипнотизирующего или завораживающего действия, которое приписывает ему молва. Человека может охватить парализующий страх при виде змеи, которая сама от страха спрятала голову под кольца собственного тела. Конечно, взгляд кроваво-красных глаз черной гадюки и зловещее, и мрачнее открытого и простоватого ужиного взгляда. Но лягушка не может видеть неподвижный предмет, находящийся перед ней: так уж устроены ее глаза. Считают, что на лягушку может действовать как живая приманка язык змеи. Привлеченная его мельканием, лягушка будто бы подкрадывается к собственной гибели, и змее остается лишь пошире распахнуть пасть. Все это допустимо лишь в предположительных рассуждениях.

А вот как охотятся ужи на самом деле. 19 апреля 1982 года после холодной неустойчивой погоды выдался почти жаркий день, и к маленькому болотцу устремились сотни остромордых лягушек. Еще держался за осоковые кочки ледок, а они уже сидели в холодной воде, голубея перламутровыми спинками и негромко икая от возбуждения. Покончив с икрометанием, лягушки покидали воду, но большинство их не спешили вернуться в еще не согревшийся лес, а задерживались на берегу, где могли ночью охотиться, а днем прятаться под кучки ветоши, под остатки соломы с прошлогоднего жнивья.

Но в тот же день солнце вернуло и ужам проворство и силу, и змеи обложили болотце со всех сторон и засновали в быстром поиске, заглядывая под ветошь, где могли забиться лягушки. Однако застичь жертву врасплох удавалось не каждому охотнику. Всегда готовая к прыжку, лягушка успевала опередить ужиный бросок. Едва змеиная голова оказывалась перед ее мордой, тройные пружины задних ног выбрасывали ее тело из убежища метровым скачком. Уж бросался следом, но погоня никогда не увенчивалась удачей. Складывая на лету ноги для следующего прыжка, лягушка, едва коснувшись земли, взлетала снова и после трех-четырех прыжков оказывалась в воде. Но остромордые лягушки терпеть не могут воды, и, немного опомнившись, спасшаяся жертва снова выбиралась на берег. Иногда две змеи одновременно с разных сторон засовывали головы под один и тот же клок ветоши, а потом, как две извитые стрелы с желтыми наконечниками, бросались за удиравшей к воде лягушкой. Когда и кого было тут «гипнотизировать или приманивать»!

Настоящим украшением всей округи бывают белокрылые крачки, которые селятся на таких болотцах. На травяных мелководьях устраивают эти птицы свои простенькие гнезда-плотики, на которых никогда не бывает сухо. На сыром лежат яйца, на сыром вырастают птенцы. Пестрые, короткоклювые пуховички умеют плавать чуть ли не с первого дня жизни, но пока в колонии спокойно, сидят на месте. А если опасность близка, спускаются с плотика, и каждый незаметно отплывает в сторонку, затаиваясь под травинками, пока не уляжется тревога в птичьей общине.

В июне, когда усаживается на ржаные и пшеничные колосья хлебный жук-кузька, белокрылые крачки быстро узнают, на каком поле его больше, и летают туда, пока оно не будет сжато. Привередливым воронам и сорокам этот кузька приедается очень быстро, а крачки охотятся на полях ежедневно. Как огромные черно-белые бабочки, порхают они над хлебными волнами, снимая с них жука за жуком. На землю не опускаются, да и ходить они, наверное, не умеют: быстро устают их короткие, слабые ножки. Их стихия — воздух!

Колонии белокрылых крачек не оседают два года кряду на одном и том же болотце или озерце. У других колониальных птиц привязанность к месту так велика, что они не изменяют ему десятилетиями, несмотря даже на частое беспокойство или прямое преследование. И если оно внезапно становится непригодным для гнездования, колония может погибнуть. У белокрылых крачек каждое возвращение на родину выглядит так, будто все до единой птицы в стае забыли, где строили гнезда и растили птенцов всего год назад.

Причина «измены» месту проста. Две-три сотни птиц, чтобы выкормить столько же или даже больше птенцов и прокормиться самим, опустошают окрестности колонии, вылавливая чуть ли не всех пригодных в пищу насекомых: комаров, жуков, бабочек, стрекоз. И если не дать год-два «отдохнуть» тому месту, с которого уже собран хороший «урожай», значит — голодать самим и не выкормить новое поколение.

В жаркий летний полдень кто только ни слетается в поисках воды на болотце: в одиночку, семьями с молодняком, стаями прилетают сюда скворцы, трясогузки, овсянки, горлицы, вяхири... Нет воды, и только зыбкое марево дрожит над жесткой, до срока пожухшей осокой, пропадает свежесть зелени, и, едва раскрывшись, поникают темно-розовые соцветия плакун-травы.

Удод


Исстари в поймах и на песчаных левобережьях степных рек Черноземья процветает огородничество: вода близко, земля легкая. Хорошо тут вызревают помидоры, картошка вкусная, удаются лук, морковь, капуста, другие овощи. Но в этих же местах живет неистребимый враг огородов — медведка. Грызет она корни растений, объедает клубни картофеля, вгрызается в огурцы, обходя стороной только хрен. В засуху, когда даже при хорошем поливе чахнут колючие плети тыквы, медведка злодействует с двойным усердием, утоляя сочным кормом и голод и жажду. И не страшны этому насекомому ни высокое половодье, ни глубокая пахота. Но в постоянной борьбе с подземным вредителем у огородника есть давний и неизменный помощник — длинноклювый и пестрокрылый красавец-удод.

В Черноземье прилет удода совпадает с пиком половодья, которое выживает медведок из их подземных убежищ. Но удод ловит медведок не только весной: с прилета до отлета предпочитает он их всему другому и достигает в своей охоте предела совершенства. Это охотник-ходок: ходит легко и живо, бегает редко. Его добыча — под землей и на земле: дождевые черви, жуки и личинки жуков, гусеницы, пауки. К медведке же страсть особая и особый дар на глаз отыскивать ее в земле. Тонким клювом, как пинцетом, вытаскивает удод на поверхность сильное и хорошо вооруженное, похожее на маленького зверька насекомое, обламывает ему зазубренные лапы-лопаты и несет самке, птенцам или сам проглатывает. В полезащитных полосах удод, насколько может, избавляет корни тополей от личинок большой стеклянницы — бича степного лесоразведения.

Удод — птица необщительная. Никто никогда не видел удодов стаями. В конце лета может встретиться с десяток птиц — вся семья целиком, весной — пара.

Там, где поселяется удод, его невозможно не заметить. Не только потому, что пестр, красив и не похож ни на кого, но и потому, что прилетает рано, когда птиц еще мало, а прилетев, объявляет о своем возвращении весенней «песней», которая слышна на большом расстоянии так же отчетливо, как и вблизи. Картинно красуясь на столбе, вершине дерева или камне, удод глуховато бубнит свое однообразное «у-дудуд» или «уп-уп-уп» (кому как кажется), кланяясь при каждом повторе. Встревоженная птица шипит, птенцов из дупла выманивает негромким кряканьем. Других звуков и сигналов у нее нет.

Главное в наряде удода — великолепный, с черными кончиками, хохол. Он то сложен, словно зачесан назад, и его линия продолжает линию чуть загнутого клюва, то развернут наподобие боевого индейского убора. Положение перьев хохла отражает какие-то нюансы в настроении птицы, и она может разворачивать и складывать это украшение до полусотни раз кряду. У маленьких удодов хохол растет одновременно с полетными перьями.

Пока дома весь выводок, родителям, как ни трудно, кормить его проще. И ритм кормления таков, что птенцы голодны только утром. Но как только из гнезда вылетят один-два первых, привычный дневной режим нарушается. Этих первых надо сразу учить приемам родовой охоты и еще кормить несколько дней, чтобы окрепли быстрее. Вылетит третий — и ему особое внимание. А те, что еще не могут покинуть жилье, есть хотят все сильнее, потому что достается им теперь и реже, и меньше. Получив гусеницу, червя или медведку, птенец не спешит спрятаться, а продолжает закрывать своим телом вход в дупло, норовя получить и следующую порцию. Тогда остальные голодные братья, ухватив его клювами за хохол, тянут вниз, назад, да так, что он пищит во всю мочь. Занявшие его место через несколько минут сами подвергаются такой же трепке. А поскольку вылет всего выводка растягивается почти на неделю, ссоры и потасовки в дупле или норе становятся постоянными, и оттуда до вечерней зари слышен раздраженный писк.

Смел и бесстрашен удод против сильной и злой медведки, но беззащитен и робок даже перед воробьями. Он мирно уживается в соседстве с любыми птицами. В тысячной колонии розовых скворцов, черных стрижей и каменных воробьев на побережье Арала непременным поселенцем бывает и удод, потому что трещин и щелей в стене обрыва хватает всем с избытком. Лишь иногда с прилета два соперника попетушатся друг перед другом и этим пустяковым турниром улаживают свои территориально-семейные отношения.

Но если семье обыкновенных скворцов приглянется обжитое удодами дупло, пересмешники выгоняют из него хозяев и выбрасывают уже снесенные яйца. (Самке скворца этот захват удается в одиночку). А обездоленные удоды (с такими-то клювами!) и не пытаются возвратить отнятое жилье. Хорошо, что этим невзыскательным птицам для гнезда годится любое пустое место с крышей над головой: куча строительного мусора на свалке, норка в обрыве, колода с выгнившей сердцевиной в дровяном штабеле, дыра в кирпичной кладке стены, щель под крышей саманной мазанки, кусок трубы, присыпанный землей — лишь бы яйца, которых бывает до двенадцати, не раскатывались из-под наседки. Эти красавцы не строители и никакого дополнительного комфорта ни для себя, ни для птенцов не создают: яйца лежат на какой-нибудь трухе, золе в завалившейся старой печке, просто на земле, на голом дне бывшего дупла дятла.

Если легко обидеть пару взрослых удодов, то птенцов, когда они находятся в гнезде, — не так просто (родители не защищают детей и с ними не ночуют). У них есть один из самых надежных в мире животных способов самозащиты — способ системы «скунс». Для горностая, хорька и, наверное, даже для неразборчивого к вкусу добычи ежа внезапный залп одуряющей вони страшнее прочих угроз. Ласка, например, не смогла преодолеть явного отвращения к удодовому смраду и даже не заглянула в дупло, где сидели семеро еще как следует не оперившихся птенцов. В полете же такая защита против крылатого врага неприменима, и удод, покинувший дом, лишается ее;

Полет удода маневрен и легок. За кормом летает далеко и никогда не ищет его около гнезда. В полете силуэт птицы словно разрезан белыми полосами на крыльях и хвосте. На верхнем Дону удод выводит птенцов раз в лето, на нижнем — дважды. Из года в год возвращается в одно и то же место, но для гнезда каждый раз ищет новое убежище, если даже старое не занято никем. Прилетев, непременно забубнит свое «худо тут», в конце лета исчезает молча.

Слепой землекоп


Представьте себе то прекрасное время, начало весны, которое наступает после хорошей, многоснежной зимы. Чистые поля ровной озими быстро теряют зимнюю желтизну, и такие ковры стелются вдоль просохших дорог, что не только оставить на них след колеи, но даже наступить сапогом — кощунство. Лишь жаворонкам за их песни можно разрешить опускаться на такие поля. И вдруг — целая вереница невысоких, одинаково ровных земляных кучек, привлекающих внимание свежей чернотой. Откуда они? Кто насыпал их на едва ожившую пшеницу? Ни нор около них, ни следов.

В этом очерке я хочу рассказать об одном удивительном звере, коренном степняке — слепыше, или слепце. Это житель подземелья, и только стихийное бедствие может заставить его выйти на поверхность.

Раз в несколько лет, может быть и не в самое дождливое время, где-нибудь на Дону обрушивается с неба такой ливень, о котором потом помнят годами. Тихонько, будто крадучись, надвигается тяжелая, низкая туча и в несколько минут выливает всю воду, что была собрана в пути, наверное, от самого моря. Страшны такие дожди, потому что, еще не окончившись, превращают они дорожные колеи, неглубокие канавки, маленькие лощинки в бурные, не знающие удержу потоки. Попадая в подземное жилье слепыша, такая бешеная вода заливает его галереи и выгоняет зверька из норы. Только бы не захлебнуться, не утонуть, а что там, в неведомом ему мире, — уже не страшнее внезапного потопа. И бредет странного облика животное, словно слепой щенок, не решаясь снова зарыться в спасительную землю.

Не похож слепыш ни на кого из знакомых зверей. На первый взгляд, какое-то безголовое и бесхвостое существо на несуразно коротеньких ножках. Это впечатление усиливается, если бредущего или бегущего зверька легонько щелкнуть спереди, и он, не разворачиваясь, мгновенно побежит назад с той же скоростью или еще большей — как детская игрушка на колесиках: куда ни толкни. В тесных ходах норы слепыш так и ходит, и бегает. Причем, пятясь назад, он поворачивает в отнорки и боковые ходы, не натыкаясь на углы крутых поворотов, будто видя их или держа в памяти число шагов до каждого из них. Есть у него хвост, коротенький, в четверть спички длиной — раз в двадцать пять короче тела, чтобы под ногами не мешал, когда хозяину приходится задом наперед передвигаться по своему длинному дому.

Густая и короткая шерсть одевает слепыша и зимой и летом. Это шубка без ворса, который только ограничивал бы свободное передвижение зверька. Она не пачкается в сырой и даже мокрой земле, хотя и пристают к ней крошечные крупинки грунта, и когда зимой слепыши выходят под снег, стенки подснежных ходов бывают испачканы землей. Цвет шерсти не совсем серый, а с неясным розоватым оттенком. Такого цвета бывают иногда вечерние облака: несколько неуловимых мгновений — и нет его.

Слепыши могут и отсиживаться в своих подземельях — при непродолжительном затоплении их местообитаний во время особенно высоких весенних паводков. Так было после малоснежной зимы в 1974 году, когда в конце марта в Черноземье неожиданно пришел антициклон из Средиземноморья. Благодаря теплому воздуху и почти жаркому солнцу снег сошел со склонов и полей чуть ли не мгновенно, и вся вода, не впитавшись в еще мерзлую землю, пошла в реки. Паводок был необыкновенно высоким, но коротким, и стал быстро падать. Ушла с залитых мест вода — и через несколько часов на них появились свежие кучки слепышиных выбросов. До грунтовых вод в тех местах далеко, вот и остались невредимыми поселения зверьков после настоящего потопа. Еще не оттаявшая земля не пропустила талую воду вниз. Продержись высокий уровень того половодья еще день-два — и не спасся бы никто.

На правобережье Дона пологие балочные склоны, дорожные обочины, окраины полей, суходольные сенокосы, опушки и поляны байрачных дубрав так густо усеяны рыхлыми кучками черного, желтого, рыжего, а на меловых буграх — белого цвета, что по ним можно шагать в любую сторону. Такие кучки бывают высотой до колена взрослого человека, и землю из них не собрать в три-четыре больших ведра. С годами они оседают, расплываются, размываются ливнями, прорастают травами, но совсем не исчезают. Они остаются заметными еще много лет, даже после того, как уйдут с какого-либо места зверьки-землекопы. На левом берегу Дона, на так называемом Окско-Донском плоскоместье, слепышей всегда было немного. Близость верховодки, резкие колебания уровня грунтовых вод на этой обширной равнине и почти сплошная распашка всех пригодных для их жизни участков — все это создает такие условия, что жизнь вида на огромной территории едва теплится.

Кажется, у слепышей какие-то нелады с сурками, расселение которых напоминает взрыв. В сурчиной колонии в Каменной степи не появилось ни одного слепышиного выброса, хотя на расстоянии, которое могли пройти под землей слепыши за пять-шесть дней, было их многолетнее поселение. Никаких препятствий между двумя колониями не существовало: узенькая лесная полоса, небольшое поле и грунтовая дорога — все, что разделяло владения сурков и слепышей. А вот более тридцати лет ютились на небольшой залежи одни только слепыши, тогда как на другой — сурки.

Большую часть жизни (ее продолжительность — до пяти лет) слепыш проводит в полном одиночестве. У самца — своя нора, у самки — своя. Когда в начале лета в ее гнезде подрастут детеныши и она перестанет кормить их молоком, семья распадается. Как только среди кучек обычного размера появляются цепочки мелких выбросов, это значит, что каждый слепышонок стал сам себе голова, стал настоящим отшельником. По этим цепочкам нетрудно угадать, где было жилье самки и сколько ушло из гнезда щенков. Выводки маленькие: два-четыре слепышонка.

Даже не в очень плотных поселениях многометровые норы слепышей многократно перекрещиваются, но нигде не соединяются. Каждый зверек, прокладывая ход, по запаху определяет близость жилья соседа и обходит его. Если не обойдет — дело кончится жестокой дракой. И только бесхозные норы занимают соседи, но не сразу, а когда ослабнет в них запах бывшего хозяина. А надо сказать, что запах у слепыша звериный, сравнимый с сильным запахом крупного хищника, которому необходимо метить свой участок.

Слепыш-хозяин быстро узнает, что ход его норы вскрыт. Узнает, видимо, по утечке запаха и спешит поскорее заделать отдушину, где бы она ни находилась, пусть даже в самом дальнем и ненужном тупичке. Может быть, он и разозлен в эти минуты на чье-то вторжение в его жилище, но никогда не выскакивает опрометчиво на поверхность, а заделывает пролом изнутри, иногда с такими предосторожностями, что остается только диву даваться. Некоторые слепыши обходят вскрытое место туннеля стороной, прокапывая сбоку длинный шунт и забивая оба вскрытых конца крепкими земляными пробками далеко внутрь. И сколько ни карауль у такого раскопа осторожного хозяина, он больше к нему никогда не подойдет. Что это: опыт или осторожность, приходящая с возрастом?

Свой подземный дом зверь строит всю жизнь. Это система галерей, коротких и длинных штреков-отнорков, глубоких колодцев, ведущих к обширным камерам-кладовым. Протяженность используемых ходов нередко достигает четверти километра и более, а за всю жизнь слепыш прокладывает их в несколько раз больше, забивая ненужные отнорки грунтом из новых. Его нора не просто жилье, это и его пастбище, где он кормится в теплый сезон и собирает осенью зимний запас, храня его в глубоких, непромерзаемых кладовых.

Архитектура жилища проста, прост и инструмент строителя. Коротенькими лапками с маленькими пальцами и коготками нору не выкопать — работает слепыш зубами. Зверек только на первый взгляд кажется безголовым, потому что нет у него шеи, глаз, ушей. Но, услышав вблизи неожиданный звук, он вскидывает широкую, лобастую голову с коричневой пуговкой носа и двумя парами длинных белых резцов, которые торчат изо рта при сомкнутых губах. Он и грызет ими, не открывая рта, глину, чернозем, мел. У грызунов такое не редкость: бобр под водой грызет ветки и корни, тоже не открывая рта. Поворачиваясь с боку на бок, ложась на спину, вгрызается слепыш в грунт, прокладывая ход. Коротенькими лапками отгребает нагрызенную крошку назад, а когда отгребать становится некуда, оборачивается и, уперевшись широкой, плосколобой головой в отвал, гонит земляную пробку в старую штольню или выталкивает ее на поверхность.

Если грунт сыпучий, надо укреплять стенки и своды, чтобы не осыпались. И зверек приносит из глубины сырую глину и облицовывает ход слоем почти сантиметровой толщины. Быстро подсохнув, эта обмазка становится очень прочной и не размокает даже при затяжных дождях. Каким образом он это делает — пока загадка, одна из многих в жизни слепыша.

Через сырые, вернее, влажные участки, из грунта которых можно без особого усилия выжать рукой воду, слепыш проходит, почти не делая выбросов. Это еще одна загадочная способность зверька — действовать подобно мощному землеройному механизму, как клином, раздвигая податливую почву и отжимая ее вверх и в стороны. Чернозем целины или залежи, чернозем на опушках полезащитных лесных полос и байрачных дубрав — это такая земля, в которую без особых усилий можно воткнуть на полуметровую глубину крепкую палку. Рассыпчатая даже после хороших дождей, крупитчатая, она — идеальная среда обитания слепыша. В такой земле, особенно в толстом почвенном покрове из слежавшихся, но еще не перепревших листьев и стеблей, слепыш продвигается, как крот. Таким же способом передвигается зверек при сборе желудей для зимнего запаса. Не показываясь на поверхности, он нюхом определяет, где лежит упавший желудь, берет его длинными зубами и уносит, не оставляя следа. Обоняние слепыша столь тонко, что он безошибочно улавливает слабый запах спелого желудя в густом аромате опавших дубовых листьев.

Для прокладывания без рытья поверхностных ходов нужна не только немалая сила, но и присущая слепышу способность быстро изменять длину и поперечное сечение туловища. Зверек может то сжиматься, делаясь коротеньким толстяком, то неимоверно растягиваться, чуть ли не вдвое уменьшая свою толщину, наподобие дождевого червя. В чем секрет такой необыкновенной пластичности слепыша, пока неизвестно.

Не рискует ли слепыш, когда подходит слишком быстро к поверхности, не имея надежной защиты от всевозможных врагов сверху? Конечно, рискует. Лиса не станет гадать, кто возится под легкой подстилкой, но нападение на слепыша чаще может обернуться совсем не в ее пользу. Слепыш силен, его не так просто придавить, как придавливает лиса полевку или мышь. Его тело свито из мышц, для которых определение «стальные» не будет чрезмерной гиперболой. Дернувшись назад, он легко уйдет из-под лисьих лап. А если лиса зубами схватит? Тогда вместо охотничьей неудачи она может потерпеть поражение.

Трудно представить, глядя на коротконогого, без шеи, зверька, насколько он изворотлив. Когда я однажды, примерившись повернее, схватил слепыша со спины, то не сразу понял, что произошло, почему его зубы сомкнулись в тот же миг в моей руке. В момент укуса боли почти не было: зубы настолько остры, что боль приходит потом. После такого знакомства пришлось обращаться со слепышом вежливее, и я понял суть его приема: грызун ловко крутится в собственной коже, как в свободном коконе, закрепленном на манер клоунского балахона только в запястьях, над пятками и на кончике морды. Ко всем его удивительным качествам надо прибавить еще и необыкновенную живучесть при любых ранах.

Для слепыша не существует дня и ночи, его жизнь и рабочий режим изменяются по сезонам. У большинства зрячих зверей кормежка происходит в определенное время суток, строительство жилья — тоже. И самому большому риску животное подвергается тогда, когда занято едой или сооружением жилья, гнезда, плотины. Слепышу опасаться нечего. Его за работой ни подстеречь, ни врасплох не застать. Он слеп, но не глух, хотя значение звуков с поверхности ему или непонятно, или он не обращает на них особого внимания. Иногда слышно, как под ногами грызет он землю, и можно громко разговаривать, свистеть без риска напугать землекопа.

Спит слепыш когда захочет и в том месте, где сморит его сон. Спит крепко, как только может спать тот, кто ничего не остерегается во время сна. Не вздрагивает, не настораживается от подозрительных шорохов. И даже немного всхрапывает. Разбудить его не просто, но разбуженный он вскакивает мгновенно и с готовностью пустить в ход зубы. Воронежский зоолог С. Овчинникова видела, как спит слепыш. Он не сворачивается клубком, подобно жителям тесноватых гнезд, а лежит, вытянувшись во весь рост, на спине, вскинув передние лапки почти себе под голову. Наверное, эта поза самая лучшая, чтобы дать полный отдых натруженному телу, уставшим мускулам. И есть в этой позе спящего зверька нечто трогательное, заставляющее забыть о его необщительном характере.

Слепыш — вегетарианец. Ест корни, корневища, клубни, луковички, траву. Как-то раз я сильно обманулся, наблюдая за редкой в наших местах просянкой. Птица долго неподвижно стояла около кустика ракитника, очевидно, чувствуя, что за ней следят, а потом, не взлетая, исчезла в траве. Очень хотелось увидеть ее гнездо, и я решил ждать: все равно появится. И вдруг в цветущем разнотравье как-то странно несколько раз вздрогнул кустик козлобородника. Вот она, удача! А кустик стал пониже и вдруг пропал, будто и не рос тут. Подойдя, я увидел на земле два лучистых соцветия, оторванных от стебля, обрывки листьев, а под ними — дырку. Слепышиная кучка в трех шагах подсказала разгадку. А просянка исчезла. Наверное, лежала на гнезде тоже где-то рядом.

Заготавливает слепыш те части растений, в которых хранятся питательные вещества к будущей весне. На огороды заходит, где картошку не убрали, и тащит, сколько успеет. Свеклу, морковь не обходит. На краю леса копает луковички подснежников. Желуди сносит в кладовые. А на степных склонах, где трава никогда густо не растет, где ни садов, ни огородов, много ли наберешь? Но и тут надо успеть заготовить, пока мороз не прохватит кормовой слой. Мерзлую землю слепыш почему-то не грызет, но после первых холодов еще копает в глубине.

Вред от слепыша не так уж велик. Портит сенокосы? Но машинами на таких угодьях не косят. Забрел на пшеничное поле? Так он на нем не останется, и урожай из-за его кучек не убудет. А было бы ему чем откупиться, как бобру, так и огороды простить можно. Охрана природы — это охрана всех существующих видов животных и растений. Ни один не должен исчезнуть по нашей вине, хотя бы потому, что не знаем мы всех его свойств, всех связей в природе с другими видами. Нелегка жизнь этих интереснейших, загадочных зверьков. И осталось их не так уж много, особенно там, где щедрые хозяйства платили когда-то за их истребление немалые премии.

Седая птица лунь


Апрель нередко кончается такими прекрасными днями, что недавнее ненастье с холодными ветрами и снегопадами кажется бесконечно далеким. Солнце быстро стирает с полевых дорог его мокрые следы, а легкий ветерок неторопливо гонит от горизонта к горизонту пухлые облака хорошей погоды. По согревшимся обочинам начинают раскрываться первые одуванчики, а кусочек заповедной степи уже давно желтым-желт от ярких блесток горицвета. Их так много, что стать между ними еще можно, а сесть, чтобы не придавить золотой цветок, не так-то просто, поэтому я, посматривая под ноги, иду к старой, обсохшей сурчине, где от нор бывших ее владельцев остались лишь неглубокие ямки, и сажусь на тепловатую, чуть подсохшую глину, выброшенную когда-то домовитыми сурками из-под могучего чернозема.

Я пришел сюда не ради первоцветов, и не затем, чтобы послушать жаворонков. Я жду луговых луней, которые уже много лет гнездятся на крошечной заповедной территории среди полей и лесных полос Каменной степи. Их сородичи, полевые луни, даже зимовали в этих местах. Болотные прилетели с разливами и уже начали строиться в прошлогодних камышах. Прокуковали первые кукушки и защебетали у дворов деревенские ласточки, а моих луней все нет. Две желтые бабочки танцуют над низенькой травкой, негромко гудит шмель, устраивая в пустом зимнем гнезде полевки свое собственное, бродят по распаренной земле грачи, но нигде не видно светлоперых птиц с черными концами длинных крыльев.

Ветер понемногу становится сильнее и порывом относит обеих бабочек, а я, забыв о лунях, начинаю бездумно смотреть на облака, плывущие в чистой, без единой пылинки, голубой вышине. И вдруг неожиданно уже уставший от обилия света взгляд ловит около одного облачка что-то похожее на клочок бумаги, кувыркающийся в невидимых вихрях. Чуть поодаль еще один такой же клочок то исчезает, то снова появляется рядом с облаком. Потом, сделав почти правильный круг, он стремительно и почти отвесно несется к земле, превращаясь в красавца луня. В такое же пике входит тот, которого я увидел первым, а за ним появляются еще двое. Но земля пока никого из них не интересует, и, не долетев до нее метров тридцать, четверка снова уходит в поднебесье, кажется, ни разу не взмахнув крыльями. Следить за лунями, летающими на почти километровой высоте, трудно даже в сильный бинокль, и, чтобы полюбоваться совершенством полета седых аристократов неба, надо дождаться прилета самок, которым не надо отыскивать своих избранников в бескрайних просторах: все прилетят сюда, на крошечный заповедный участок, место их постоянного гнездования.

Лугового луня можно было бы именовать и степным, и полевым, но эти названия отданы двум другим видам «седых» луней. В исконно степных местах луговые луни встречаются чаще своих собратьев, и если их в гнездовое время не беспокоит человек, селятся в таких местах из года в год небольшими колониями. Одна из таких колоний и существует на заповедной некосимой залежи в Каменной степи уже более тридцати лет. Здесь на площади менее гектара ежегодно выводят птенцов три-четыре пары. А самая плотная колония на такой же площади известна мне в низовьях Северского Донца, где на зарастающей кустарником лесной вырубке гнездятся одиннадцать пар луговых луней.

Этих хищников привлекают трехметровые тростники у берегов степных рек и озер, высотой почти в человеческий рост заросли крапивы, перепутанные, колюче-непроходимые дерезняки, куртины низкого миндаля бобовника, меж стеблей которого не пробраться не только лисе или бродячей собаке, но даже ежу. Там почти в полной безопасности устраивает луговой лунь на земле гнездо. В некоторые гнезда, как на дно узкого травяного колодца, горловину которого можно закрыть обыкновенной шляпой, не заглядывает даже полуденное солнце, и только лунь с его летными способностями может вертикально взлететь с него или точно опуститься на крошечный пятачок даже при сильном ветре. Птенцам из таких зарослей пешком не выйти, им из гнезда тоже только один путь: вверх, в небо.

Гнездо — простой травяной настил с неглубоким лоточком для яиц. Простой, но очень аккуратный. Самка подбирает для него сухие, недлинные соломинки, чтобы ложились поплотнее. В сырые, с частыми дождями весны помост толстый и всегда сухой, так как наседка после откладки первого яйца лежит на нем почти неотлучно. В сухие весны, наоборот, травинки, из которых сложено гнездо, лежат чуть ли не в один слой, и чтобы поддерживать около яиц повышенную влажность, самка подкладывает под них зеленые листочки и побеги.

Яйца почти белые, и не сразу заметны на них легкие, светло-рыжие мазочки. Какой-то едва уловимый оттенок, словно отсвет окружающей зелени, лежит на скорлупе. Дело в том, что изнутри скорлупа яиц лугового луня не белая, как у большинства птиц, а нежно-голубая, как утреннее небо. Яйца хорошо заметны сверху, и хотя участок колонии всегда находится под присмотром хотя бы одной птицы, которая может дать мгновенный отпор близко подлетевшей вороне или сороке, самка не рискует без особой необходимости оставлять гнездо. Она покидает его только на те несколько минут, которые нужны, чтобы съесть принесенную самцом добычу. Пока самка на своей кормовой площадке занята едой, самец патрулирует рядом или, опустившись на куст, следит с его высоты за обстановкой. Сытая самка, пользуясь его присутствием, не прочь немного полетать поблизости.

Но иногда она не спешит вернуться к яйцам или птенцам. Вираж следует за виражом, круги становятся шире. Прогулочный полет нравится ей настолько, что она не обращает внимания на пролетающих рядом грачей, которых нет-нет да и пугнет стремительным броском самец, чтобы выбирали дорогу стороной. Парит она до тех пор, пока, наверное, лунь не решает: «Довольно!», — и легкими бросками сверху вынуждает ее опуститься на гнездо, после чего снова улетает на охоту.

Дневное времяпрепровождение взрослого луня — полет, охотничий, патрульный, прогулочный, игровой. И если птица опустилась на землю, куст, копну, это вовсе не означает, что ей хочется отдохнуть. Да и вид стоящего на земле луня какой-то растерянно-недоумевающий: переберет клювом несколько перышек, а чем заняться еще, не знает. Не удавалось мне видеть самцов, уделяющих туалету специальное время. Похоже, что это делает за них в полете ветер. Ни разу не находил я их линных перьев. А один из самцов несколько дней летал с надломленным маховым пером, пока не догадался выдернуть его. Самки начинают линять, как только садятся на яйца.

Луни не гонщики и никогда не ловят летящую добычу. Чаще всего их можно видеть в поисковом, бреющем полете, когда они, почти не взмахивая крыльями, медленно плавают над травяными волнами, высматривая подходящую жертву. В безветрие полет лугового луня настолько медлен, что на небольшой дистанции с ним может состязаться нетренированный бегун. Любая другая птица при такой ничтожной скорости полета упадет, а лунь летит свободно и спокойно, готовый в любой миг схватить юркую полевку.

Особое настроение седым птицам создает свежий степной ветер, и даже семейные заботы не удерживают самцов от свободного полета и воздушных игр в одиночку. А в праздные дни после своего возвращения на родину они почти все время отдают выходу долго сдерживаемой удали. Едва утреннее солнце немного обогреет весеннюю степь, рождая над ней полупрозрачные облака, появляются в чистом воздухе луни. В струях тугого ветра птицы за шесть-семь витков набирают стометровую высоту и зигзагами пикируют вниз, негромко, как от восторга, вскрикивая: «кьек, ...кьее-кьек». На каждом повороте луни круто ложатся набок, а почти у самой земли останавливают свободное падение и снова уходят вверх, немного сваливая под ветер. Поднявшись до пухлого облака, они подхватываются вихрями и взлетают на них еще выше, и с теми же кликами снова несутся вниз, к тому месту, с которого начинали подъем. И вот что интересно: скорость пикирования огромна, но падение беззвучно.

С прилетом самок захватывающие дух высотные полеты самцов прекращаются, и воздушные игры становятся семейными. Видимо, у самки нет той отчаянной смелости, с которой носится самец, и пара несколько дней неторопливо летает над гнездовым участком, не поднимаясь высоко, не делая в воздухе никаких сложных фигур. Самка, летая рядом со своим избранником, сильно проигрывает в легкости и изяществе. Иногда птицы разлетаются, и самец может сделать несколько виражей с самкой соседа, а его самка в это время кружит с другим партнером. Пары от этого не распадаются. Круг-другой с соседом или соседкой по колонии никогда не вызывает видимого неудовольствия, и смена партнеров случается довольно часто.

У самок быстро пропадает желание к совместным полетам. Еще до того, как будет снесено первое яйцо, каждая большую часть времени проводит на гнезде. Кормить ее в это время не обременительно, и у самца почти весь день свободен для полетов. Но он не улетает далеко: все самые сложные, каскадные фигуры своего полета он выполняет только над гнездом, и зрителем вершины его искусства бывает только самка.

В штиль, в безветрие полет луня как-то не ладится. Чтобы набрать хорошую высоту, нужно долго махать крыльями: не так просто одолеть триста-четыреста метров подъема. Ветер же хотя и сносит самца немного в сторону, но поднимает его до самых облаков, и ему почти не приходится затрачивать собственных усилий. Падение или пикирование происходит с нарастанием скорости, наверное, метров до шестидесяти-семидесяти в секунду. С частым «ки-ки-ки...» птица неудержимо приближается к земле и вдруг на высоте человеческого роста, коротко вскрикнув, круто взмывает снова вверх, как бы намереваясь сделать мертвую петлю. Но вместо этого, не опрокидываясь спиной вниз, лунь совершает поворот вокруг оси на сто восемьдесят градусов, входит в новое короткое пике и замыкает малую петлю тем же маневром. Затем по инерции, едва не касаясь полуразвернутыми крыльями верхушек цветущих трав, делает еще петлю поменьше.

Такой номер повторяется еще раз, после чего лунь или уходит в высотный полет, или отправляется на охоту, или делает круг над гнездами соседей, словно проведывая их поутру. Это почему-то вызывает недовольство самцов, и они, вереща, по очереди отгоняют визитера, хотя через несколько минут сами поступят так же.

Не только во время насиживания, но и в первые дни жизни птенцов продолжают самцы эти полеты-игры, но вскоре забота о быстро растущих лунятах заслоняет все развлечения, и лунь-отец уже только охотится: в штиль, при любом ветре, в дождь и полуденный зной, на утренней заре и даже после заката. Лунь — птица долгого дня. А нередко бывает так, что его охотничьи угодья оказываются общими с болотной или ушастой совой. Ночным хищникам, у которых птенцы появляются раньше, чем у луговых луней, коротких майских и июньских ночей маловато для того, чтобы накормить изголодавшийся за день выводок, и они начинают охоту еще при солнце. Ушастая сова остерегается отлетать от деревьев, на которых свистят совята, а болотная, пренебрегая риском быть атакованной дневными птицами, смело отправляется в облет открытого пространства. И на закате, когда багровым огнем полыхает поле заколосившейся ржи, не видя друг друга, сближаются дневной и ночной пернатые мышеловы. Оба внимательно смотрят вниз, полет обоих беззвучен, но для совиного слуха взмахи крыльев луня, наверное, все-таки различимы, ибо на каком-то расстоянии от него она резко меняет направление и бросается на соседа. Лунь никогда не оказывает сопротивления, в драку не ввязывается и, словно понимая предупреждение как намек: хватит, мол, твоим весь день был, улетает.

В мышиные годы луговой лунь редко ловит и носит самке и детям ящериц, птенцов, кузнечиков и лягушек. Но когда становятся редкостью полевки и мыши, он несет к гнезду все, что удается найти за почти восемнадцать часов беспрерывной охоты. Он прекрасно запоминает место, где осталась возможная или верная добыча. Найдя гнездо полевого конька, жаворонка, просянки, лунь никогда не берет из него всех птенцов сразу, хотя мог бы зажать в лапе выводок вместе с гнездом. Он уносит одного, потом — другого, потом — третьего, пока не перетаскает всех. И каждый раз летит прямо к гнезду, не тратя ни минуты на повторный поиск. Удивительна способность луня отыскивать повторно гнездо жаворонка на однообразно-ровном клеверище, на поле пшеницы, где колосок к колоску, на желто-зеленом лугу, где ни кустика, ни прутика заметного. Всюду травинка к травинке, цветок к цветку, а лунь и за полтора километра направляется точно к тому месту, где лежат беспомощные птенцы. Куропаточьи, фазаньи, перепелиные и коростелиные выводки на месте не сидят, они постоянно на ногах, и лунь, поймав одного поршка, должен потом отыскивать остальных заново, но повторный поиск не приносит удачи, потому что напуганные родители уводят уцелевших куда-нибудь в надежное место.

Основная обязанность семейного самца — кормить семью, и справляется он с этой обязанностью превосходно. Самец кормит свою самку со дня ее прилета. Во время строительства гнезда, насиживания и опеки птенцов он начинает носить добычу через двадцать-тридцать минут после восхода солнца. Самую первую жертву съедает часто сам, потому что бывает так: у наседки еще нет аппетита, а может быть и свежесть раннего утра предостерегает ее, чтобы не оставляла яйца или птенцов, и она не взлетает на приглашение к завтраку. Сделав несколько виражей над гнездом, охотник улетает и, опустившись на открытом месте, стоит, положив добычу на землю, полчаса, час, потом снова летит к гнезду, вызывая самку нежным, негромким квохтаньем: «кек-кек-кек-керр». Если она отказывается и от второго приглашения, он улетает и в одиночестве съедает окоченевшего мышонка.

Обычно самец передает добычу самке на лету из лап в лапы. Позвав самку с гнезда, самец, как будто оробев, улетает от нее, но летит как-то нерешительно. Самка сильными взмахами крыльев догоняет его, и обе птицы едва не сталкиваются в воздухе, но, не уронив ни перышка, тут же разлетаются в стороны. Светлая птица облегченно, хоть и не тяжела была ноша, взмывает вверх, темная летит на утоптанную сурчину, на плешину от пастушеского костра или на тропинку, где, не мешкая, съедает приношение.

Самка узнает о приближении своего самца с добычей по его призывному квохтанью, не путая его с голосами соседей, несущих добычу к своим гнездам. Я довольно быстро стал узнавать по внешности самцов и самок из четырех пар, но ни разу не мог различить их по голосу. У меня было очень удачное место наблюдения: в центре колонии рос раскидистый куст черноклена. Под ним, как под зеленым шатром, можно было стоять во весь рост и оставаться невидимым и со стороны, и сверху, но сквозь просветы между листьями было видно все. Не раз на верхних ветках куста куковала кукушка, пели чечевица и славки, но никто из них не видел человека, который мог дотянуться до их хвостов рукой. Сначала я приходил сюда или затемно, или когда поблизости не было летающих луней, чтобы не поднимать напрасной тревоги. Но потом выяснилось, что можно приходить, когда угодно. Как только птицы теряли меня из виду, они быстро успокаивались: самки опускались на гнезда, самцы улетали на охоту или предавались играм. Прилетая с добычей, они спокойно квохтали, вызывая самок. Все квохтали как будто одинаково, но ни разу ни одна из четырех самок не ошиблась и не взлетела на голос соседа. И каждый самец прекрасно знает голос своей самки. Его не может обмануть даже такой искусный пересмешник, как тростянка. Эта камышевка, поселившись около луней, непременно включала в свой репертуар писк самки, которым та выражала какую-то просьбу или требование, обращенное к самцу. Но ни разу лунь не отреагировал на этот писк в безупречном на мой слух произношении пересмешника.

С появлением в гнезде птенцов охота требует от самца все больше времени, хотя о вылуплении самого первого из продолжателей рода он узнает не сразу и вряд ли представляет, как выглядит первенец. А двух-трехдневные лунята на редкость привлекательны и вызывают большую симпатию, чем утята, куличата или фазанята их возраста. Во-первых, внешностью: их короткий и густой первородный пушок не бел, как у птенцов других хищных птиц, а чуть кремоват, и кожа под ним — светло-абрикосового цвета. Глаза — черные, на горбинке полированного клювика светлой песчинкой поблескивает яйцевой зуб, которым птенец, как крошечным резцом, вспарывает изнутри скорлупу. Коготки на пальцах светлые, почти белые. Во-вторых, доверчивостью: птенец поднимает голову к протянутой руке и, если голоден, охотно берет кусочки предлагаемого ему мяса. Но позже он уже прекрасно начинает разбираться, где мать, где посторонний, и становится настоящим дикарем. Такой к руке уже не тянется, а, быстро опрокинувшись на спину, молниеносно взмахивает лапой, нанося острыми, словно специально заточенными когтями, глубокие царапины.

Вылупление пятерых-шестерых лунят в одном гнезде растягивается на полторы-две недели. Начиная разламывать скорлупу, они попискивают и пощелкивают в ней так же, как птенцы куропатки или другой птицы, которые появляются на свет чуть ли не разом, в один день. Но если у птенцов куропатки эти звуки якобы стимулируют синхронность их действий в яйцах и одновременный выклев, то какое значение имеют они у птенцов луней, если одинаково пищат и щелкают и первый, и последний, которому уже некого торопить следовать его примеру? Скорее всего, эти сигналы предназначены для наседки.

Начав ходить, лунята стараются поменьше оставаться на пятачке гнезда, и когда матери нет с ними, удаляются в окружающие заросли, куда вскоре намечается несколько узеньких тропинок. Потом они вообще, особенно в полуденную жару, отсиживаются в своих зеленых убежищах, выходя на гнездовую площадку лишь для того, чтобы получить корм. Опустится мать или отец с добычей на эту площадку — и все из своих уголков спешат туда же. Кто успеет первым, тому и достанется порция. Тогда он, отвернувшись от братьев, по-взрослому начинает управляться с добычей. Остальные тут же уходят обратно, никогда не пытаясь завладеть тем, что досталось не им. Никто из старших никогда не обидит малыша. Сидя в зарослях, птенцы узнают отца и мать по голосам, и когда те подлетают к гнезду, начинают негромко пищать. Этот писк удивительно похож на писк голодных птенцов камышовой овсянки. Он тих и очень высок, и, слыша его, трудно представить, что это пищат рослые хищники, которым скоро вылетать.

В первые дни мать кормит птенца один раз в сутки. Но как! Она, отщипывая от жертвы крошечные кусочки мяса, передает их ему до тех пор, пока последний кусочек едва помещается в его клювике. Тогда голова пуховичка на раздувшейся вдвое шее безвольно падает, и он надолго засыпает непробудным детским сном. Подрастая, лунята не становятся привередливыми к еде, а, наоборот, с жадностью поедают все, что им приносят. С одинаковой поспешностью проглатывает птенец ящерицу в сплошном роговом покрове, голого лягушонка, длинноногого кузнечика вместе с усами и крыльями, но мышей и полевок непременно разрывает на части. А иногда голодный луненок, выйдя на площадку, подбирает и проглатывает перо, выпавшее из наряда матери.

Едва птенцы начинают летать, тактика их кормления изменяется. Отец, принося добычу, зовет подростка тем же квохтаньем, что и самку. Тот поднимается навстречу и должен подхватить ящерицу, мышь, кузнечика в воздухе. Высота полета небольшая, какие-то пять-семь метров, и надо проявить всю расторопность, чтобы не остаться голодным, ибо упавшую на землю добычу охотник не пытается искать вторично. Упала — значит пропала.

Но такое случается довольно редко, потому что у взрослой птицы есть точный расчет, в какой момент выпустить добычу из когтей, чтобы птенец смог подхватить ее без сложного маневра. Самец не разожмет когтей, если подросток, выпрашивая корм, летит слишком близко, «висит» на хвосте, а прибавит скорости, поднимется чуть повыше, и тогда полевка словно бы сама собой попадает птенцу в лапы. Так получают корм все слетки выводка — и те, кто в будущем будет только подавать, и те, которых будут кормить, то есть и самцы, и самки. Потом осваивается передача из лап в лапы.

В этот период жизни лунята много и охотно летают, совершенствуя мастерство полета, но сами еще не охотятся. Отец нередко играет в воздухе с кем-нибудь из детей, имитируя передачу добычи. А собственные охотничьи навыки молодняк начинает совершенствовать уже на пути к зимовкам, когда распадаются птичьи семьи. Улетают луговые луни рано, на пороге осени, проведя на родине не более четырех месяцев. С охотой в эту пору намного легче, чем в середине лета, когда повсюду стояли высокие, густые хлеба и травы, и молодые птицы в пути не бедствуют, а наоборот, частенько играют с собственной добычей, как играет котенок с первой пойманной им самим мышью. Эти игровые броски похожи на прыжки, когда молодой лунь в воздухе схватывает и тут же бросает не очень нужную ему жертву.

Еще до вылета из гнезда у лунят чернеют когти, а глаза немного светлеют, становясь карими, и взгляд молодого луня соответствует его детскому игривому настроению. Только на пролете он необщителен с сородичами, потому что пролетный путь — это и охотничья дорога, и если лететь рядом с другими — значит мешать друг другу. К вечеру они нередко слетаются в одно место ночевки, а поутру снова каждый сам по себе.

Орел-могильник


Просторы воронежского Придонья — это еще не настоящая степь. Это подстепье, в котором на древних речных наносах, на крутых правобережьях текущих к югу рек, по балкам и яругам островами разбросаны два бора и множество больших и малых дубрав. А сами необозримые степи Русской равнины давно стали полями, и остались от них, как памятники девственной природы, небольшие кусочки целины, которые можно оглядеть с одного места или не спеша обойти вокруг за полчаса. Нет у них горизонта: со всех сторон его закрывают лесные полосы. Но земля и трава здесь степные. А небо везде одинаково. Только именно в степи, пусть маленькой, но настоящей, так хочется смотреть вверх, где в спокойной синеве пасутся табуны облаков. Тогда нетрудно вообразить, глядя на качающуюся у лица травинку, что где-то неподалеку бредет стадо сайгаков, направляясь к водопою, что с достоинством вышагивают пудовые дрофы и, подобно каменным бабам на древних курганах, стоят на сторожевых холмиках степенные байбаки.


Есть такой нетронутый кусочек степи около Хреновского бора. Пасутся на нем только кони орловской породы. Давно не залетают сюда дрофы, исчезли сурки. Но днем, когда нагретый воздух чуть не наполовину состоит из смеси ароматов цветущих трав, как ожившее видение прошлого, парит над степью птица, без которой самая привольная степь не степь. На двухметровую длину развернуты широкие крылья, выдавая в их обладателе властелина воздуха самого высокого ранга. Парит в охотничьем или прогулочном полете старожил здешних мест, орел-могильник. Ходят по сыроватой низинке два журавля. Прилетел за лягушками белый аист. Семья лебедей-шипунов плавает на безлюдном пруду — тоже аристократы пернатого мира. Но их рост и осанка меркнут перед величавостью парящего орла, хотя и выглядит он на такой высоте не внушительнее коршуна, который плавает кругами пониже, высматривая поживу.

Жили когда-то и могильники, и другие орлы в лесах воронежских вольно и безбоязненно. Нераспаханные степные просторы изобиловали доступной добычей. Орлы в разряд дичи, которую можно отстреливать, не входили. Но потом цари птиц, лишенные прежних охотничьих территорий, подверглись прямому преследованию и истреблению оружием, и их существование едва не превратилось в небытие. Отстрел крупных пернатых хищников не только не осуждался, но даже поощрялся.

И долго не было известно, где же в Черноземье сохранились орлы-могильники и сколько осталось их. Дважды во время зимних учетов оленей и лосей в Хреновском бору, пролетая над его глухими участками, мне удалось увидеть сосну, на которой то ли огромное гнездо было, то ли густая, старая ведьмина метла под толстой снеговой шапкой. С самолета видели это дерево с предполагаемым орлиным гнездом, а с земли никак не удавалось отыскать его. Но сомнений в том, что хотя бы пара могильников в бору гнездится, не было. Гнездо нашли студенты-зоологи Воронежского университета, после того как был вырублен небольшой участок спелой мачтовой сосны. Лес валили зимой, хозяев гнезда не было, но дерево с ним оставили специально.

Я приехал к гнезду в середине жаркого мая 1984 года и, не мешая орлам, прожил несколько дней на той сече, наблюдая за парой издали через сильную зрительную трубу. Достаточно было одного взгляда на ту сосну, чтобы понять: орлы, наверное, облетели и осмотрели весь бор, прежде чем выбрали ее. Для устройства гнезда это было самое удобное дерево. Издали оно не производило впечатления ни очень высокого, ни очень крепкого, потому что росло со дна котловины между тремя высокими дюнами. Лишь став у его подножия и взглянув вверх, можно было проникнуться почтением к прямому, могучему стволу, на тридцатиметровой высоте увенчанном широкой мутовкой крепких веток, на каждой из которых — густая ведьмина метла. И на этой непроглядной зеленой опоре надежно покоилась тяжелой глыбой орлиная постройка. Высота дерева, огромный размах метел и махина гнезда словно убавляли хозяйку в росте. Орлица, стоя на краю помоста, выглядела на нем не крупнее канюка. Над мутовкой ствол, резко утончаясь, поднимался еще метров на пять-шесть, но зеленых веток на нем почти не осталось: все обломали орлы, и макушка выглядела как шпиль громоотвода. Казалась сосна неколебимой, но в зрительную трубу было хорошо видно, как раскачивается ее ствол под свежим ветром.

Оставлять урочище нетронутым и ждать, пока орлы захотят сменить место, было бы не очень правильным решением. Могильникам и одного дерева достаточно. В приаральской пустыне, где состоялось мое первое знакомство с этими птицами, все их гнезда были построены на одиночных деревьях, стоявших около старинных мавзолеев. Это или корявый, колючий лох, или тополь разнолистый, или саксаул, на ветвях которого могильники умеют сложить прочный помост из наломанных тут же веток.

Лесоводы, проводя рубку, оставили на сече не только сосну с гнездом, но и еще десятка полтора старых сосен, на которых любили сидеть птицы во время обязательного туалета. У всех оставленных деревьев были сухие макушки: орел, опускаясь на тонкую вершину, нередко обламывает собственной тяжестью хрупкие живые веточки, кроме того, орлица, закончив утренний туалет или обед, сламывает обязательно веточку и несет ее в гнездо.

Начало моего сидения около орлиной обители не обещало интересных событий. Режим дня у птиц во время насиживания был такой же, как у других крупных хищников. Орел или улетал на охоту и, принеся добычу, отдавал ее самке, или праздно сидел на одной из сосен. Был даже день, когда не ели птицы, наверное, сытые охотой предыдущего дня. Орлица тогда с рассвета до вечера ни разу не покинула гнезда. Утром носилась с вывертами над поляной сизоворонка, не обращая внимания на орлицу, но со злостью бросаясь на орла, когда тот улетал или возвращался. Пела юла, перелетая по мелким сосенкам. Два зайца все утро рыскали между толстенными пнями, пока жара не загнала их в лес. Орлица следила за ними с явным интересом. Видела она и маленького косуленка, оставленного матерью в тени нескольких молоденьких березок. Прилетала поворковать на ее дерево горлица, но она даже голову не подняла посмотреть, кто над ней. И вдруг как-то сразу, будто сробев, поплотнее прильнула к помосту, стараясь вжаться в него, быть незаметнее, меньше.

А всего-то на кончик шпиля сосны взлетела небольшая, с дрозда, птица, воинственно размахивавшая длинным хвостом. Оказывается, рядом с могильниками загнездилась пара серых сорокопутов, птиц в этих местах еще более редких, чем они. По крайней мере, у меня это была первая встреча с гнездящимися серыми, или большими, сорокопутами за все годы изучения птиц в Черноземье. Зимой же бродячих одиночек сорокопутов можно встретить в перелесках, на пустырях, в речных займищах, где они ловят мелких грызунов и любых птиц меньше себя ростом.

Весом сорокопут на одну четвертую легче скворца, но выглядит крупнее, чем он, потому что хвост у него вдвое длиннее скворчиного и голова больше. Этот маленький и отчаянно смелый хищник терроризировал орлиную семью. Особенно докучал он орлице, почти не отлучавшейся с гнезда. Раза три-четыре за день прилетал он на ее гнездовое дерево. Усевшись на макушке, он угрожающе размахивал хвостом, словно обдумывая, как посильнее досадить наседке. Потом, трепеща крыльями, зависал над орлицей, как бы прицеливаясь ударить получше, и падал ей на спину. Изнуряемая жарой, наседка даже не оглядывалась. А сорокопут, ободренный собственной удалью, ударял еще раз, тут же взлетая вверх, словно отскакивая от упругой спины орлицы. В голову он не метил, а жесткие перья орлиных крыльев были для него непробиваемой броней, но отказывать себе в этом удовольствии он не хотел. Иногда вместе с ним прилетала и его самка, но ни разу не отважилась, а может быть, и не хотела нападать на беззащитную орлицу, которая терпела его дерзость, не делая ни малейшей попытки защититься.

Сорокопут никогда не пропускал тех минут, когда орлица отлучалась с гнезда, и тут же оказывался у нее за спиной. На орла он почему-то не нападал, словно чести не удостаивал, но и не боялся его. Он норовил ударить орлицу, когда она чистилась или обедала на дереве, но особенно рьяно бросался на нее в воздухе. И громадная птица в полете не чувствовала той уверенности, какую она имела, стоя или лежа на твердой опоре, защищенная броней крыльев. Ожидая удара, она старалась встретить налетевшего сверху и сзади сорокопута клювом, неуклюже оборачиваясь на лету. Скорый на крыло сорокопут, стремительно налетая сверху, заставлял ее и зеленую веточку бросить, которую она несла в клюве, и опуститься на ближайшее дерево. Так что попасть в гнездо ей удавалось не сразу. Интересно, что орлы видели гнездо сорокопутов, но позволили им выкормить весь выводок, наверное не припугнув ни разу: не опустились до мелочной мести.

Другие соседи — из смежного квартала, пара воронов, наоборот, больше недолюбливали орла. Они ни разу не дали ему пролететь свободно через свое воздушное пространство, был ли он с добычей или без нее. Завидев могильника, они с набатным круканьем в два голоса поднимались выше него и, пристроившись сзади, норовили ударить в спину. Вороны в воздухе выглядели лишь немного меньше орла, а орел почти не уступал им в скорости. И со стороны их нападение было, пожалуй, похоже на птичью игру.

Как только один из воронов был готов нанести удар, орел применял красивый прием, без усилий уходя от соприкосновения с противником. Он подтягивал крылья к корпусу, почти складывая их, и резко пикировал к верхушкам деревьев. А когда до его гнездового дерева оставалось несколько взмахов, сам переходил в нападение и отгонял черных птиц на их территорию. После такого отпора вороны успокаивались и улетали к своему гнезду. Сильные, рослые, они побаивались нападать на орла в одиночку, а преследуя его вдвоем, только мешали друг другу. Может быть, настоящий удар они не собирались наносить. Знали орлы и вороны друг друга хорошо, гнездились по соседству не один год, и было в их отношениях что-то свойское.

Ежедневно со стороны реки на вырубку прилетала серая ворона. Эта относилась к орлам без страха, но почтительно. Она не ошибалась в их принадлежности к врагам своего племени, тем более что под одной из сосен были рассыпаны перья ее соплеменницы, ощипанной орлицей. Но она ни разу не свернула к гнездовому дереву орлов, пролетая неподалеку, ни разу не каркнула угрожающе, не пыталась звать своих, словно хотела дожить в мире до того дня, когда можно будет увести из леса свой выводок.

Птенцов у орлов было двое. Хотя один из них вылупился из яйца двумя днями раньше другого, это были самые настоящие близнецы. Младший даже казался чуть покрупнее первенца. Только когда в их белом пуховом наряде затемнели кисточки растущих перьев, разница стала заметнее. А вскоре различия прибавились и в поведении, и в голосах орлят. Первый никак не мог догнать в росте второго. Завидев подлетающего с добычей отца, он сипловато пищал, тогда как второй требовательно и резко тявкал. Пока мать кормила обоих с клюва, никакой очередности в кормежке не было: кусочек — этому и такой же кусочек — другому. Когда оба стали сами управляться с добычей, когда на охоту стала улетать и орлица, больший никогда не позволял меньшему позавтракать раньше себя. Если он не успевал первым схватить принесенного грача или суслика, то бесцеремонно отбирал его, не встречая никакого сопротивления, и позволял доедать остатки, когда сам уже не мог проглотить ни кусочка. И рост, и голос, и поведение выдавали в нем самку: в гнезде росли брат и сестра.

Орлы были хорошими охотниками, и дети у них не голодали, но почти ежедневно на гнезде повторялась одна и та же сцена. Молодая орлица, набив до отказа зоб мясом, ложилась на помост, дремала, изредка расправляя то одно, то другое крыло, потягивалась. А ее брат, доев, что оставалось, принимался махать крыльями, подскакивая чуть ли не на метр, или усердно перебирал клювом перья, пуская по ветру белые пушинки, большинство которых, зацепившись за хвою, оставалось около гнезда. Вся широкая мутовка с метлами была в этих пушинках, как новогодняя елка в ваточных «снежинках».

Тренировка и чистка так занимали орленка, что он не обращал внимания на свежую добычу, которой мог уже полностью распорядиться сам. Утомившись, он тоже ложился на гнездо и дремал. Но вскоре поднимался и как-то нехотя принимался ощипывать грача. Ветер сдувал


Содержание:
 0  вы читаете: Перо ковыля : Леонид Семаго  1  Вместо предисловия : Леонид Семаго
 2  От автора : Леонид Семаго  3  Пробуждение : Леонид Семаго
 4  Полей поднебесный певец : Леонид Семаго  5  Чибис : Леонид Семаго
 6  Филин : Леонид Семаго  7  На полевом болотце : Леонид Семаго
 8  Удод : Леонид Семаго  9  Слепой землекоп : Леонид Семаго
 10  Седая птица лунь : Леонид Семаго  11  Орел-могильник : Леонид Семаго
 12  Вечерняя песня сорокопута : Леонид Семаго  13  Этюд о тювике : Леонид Семаго
 14  Каменная степь : Леонид Семаго  15  Пернатые самоцветы : Леонид Семаго
 16  Перо ковыля : Леонид Семаго  17  Дорога в Дикое поле : Леонид Семаго
 18  Царевна из дупла : Леонид Семаго  19  Призраки песчаной пустоши : Леонид Семаго
 20  Жерлянка : Леонид Семаго  21  Синеперое чудо : Леонид Семаго
 22  Степная утка огарь : Леонид Семаго  23  Вяхирь : Леонид Семаго
 24  Пустельга : Леонид Семаго  25  Рыжий отшельник : Леонид Семаго
 26  Гнездо ремеза : Леонид Семаго  27  Дубонос : Леонид Семаго
 28  Птица поверий и небылиц : Леонид Семаго  29  В зимнем поле : Леонид Семаго
 30  Труслив ли заяц? : Леонид Семаго    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap