Приключения : Природа и животные : 12 : Станислав Востоков

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




12

Волнение…

Волнение совершенно стерло воспоминание о завтраке, который, вообще-то, должен бы был быть перед лекцией. Ел ли я что-то, был ли в столовой, не помню.

Однако вспоминаю, что в то утро я удивился лицам и внешнему виду своих товарищей. Они были похожи на кого угодно, но только не на себя.

Мы заново узнавали друг друга.

— Кумар?

— Да, а ты кто?

— Родриго. Родриго Тексьерра.

— Ага, теперь узнаю! Ну, тебя перекосило!

— А ты на себя-то зеркало глядеть, когда ванна умываться?

— А что?

— А ты поглядеть, — усмехался Родриго.

Кумар достал карманное зеркальце, заглянул в него и быстро спрятал обратно. Глаза у него стали большими как яблоки сорта «семиренко».

Я стоял перед дверью лектория в окружении товарищей, а все же чувствовал себя, как человек, попавший в толпу незнакомцев.

Лекторий находился точно под кабинетом Фа и Криса Кларка. Они парили над нами, как боги над землей, но вскоре должны были спуститься, чтобы принести нам свет знания. Они были нашими Прометеем и Гермесом.

Но в то первое утро они долго не могли спуститься со своего Олимпа. Вероятно, обсуждали, какое знание нам нужно дать в первую очередь — научить разведению огня или, может быть, сначала одеть в звериные шкуры?

Наконец над нами заскрипели ступени, и вскоре показались какие-то ноги. Однако летучих сандалий на них не было. Через секунду к нам, охваченный божественным сиянием, спустился профессор Фа.

Горшка с огнем, который должен был осветить наши умы, в его руках не было. Не было ни книги, ни даже папки.

Как же он будет читать лекцию, если читать не по чему?

Но ни книги, ни папки Фа не были нужны, потому что он был лектором-импровизатором. И при этом, хотя читал он всегда «из головы», лекции его никак нельзя было назвать выдуманными. Они держались на прочном каркасе фактов. Правда, профессор любил украсить этот невиданный каркас изящной лепниной и даже барельефами. Здания, которые рождались на лекциях Фа, можно было смело отнести к стилю «барокко».

Архитектурные построения Криса Кларка были послабее, но следить за их возведением было не менее увлекательно. Они напоминали деревянное зодчество.

Для чтения первой, самой ответственной лекции, к нам все-таки спустился Фа.

Он строго сверкнул на нас глазами и отпер дверь, ведущую в лекторий. Это помещение очень напоминало кинозал. Пол имел такой же сильный наклон. Но вместо киноэкрана на стене висела огромная пластиковая доска. Впрочем, иногда на ней действительно можно было увидеть кое-какие картины. Хотя в основном это были слайды — с каким-нибудь лесом, каким-нибудь зоопарком. А то и с каким-нибудь кишечным паразитом.

На противоположной стене имелось окошечко, в которое глядело дуло проектора.

Атмосфера в этом помещении была строгая, научная. Поп-корном тут и не пахло.

Мы сели поближе к «экрану». Из третьего ряда мне хорошо были видны затылки Родриго, Томи и Мригена.

В свою очередь, Део и Наянго могли полюбоваться на затылки мой, Кумара, Ханны и Мелиссы.

Затылка Фа, естественно, никто не мог увидеть, потому что профессор стоял к нам лицом.

Фа снял свитер и засучил рукава рубашки. Можно было подумать, что он готовится совершить ловкий гимнастический трюк. Например, встанет на руки или запрыгнет на кафедру в левом углу.

Хотя желтой кафедрой, на моей памяти, воспользовались всего дважды, она, тем не менее, играла значительную роль.

Своим присутствием она напоминала студентам о том, что они находятся в Храме Науки. Аура, распространяемая ею, заставляла учащихся поднимать успеваемость на невиданную высоту и постигать даже такие узко-специальные науки как, например, рекриация.

Во время лекции Джон двигал оголенными ширококостными руками, как боксер, который стремится нащупать слабину в обороне противника, достать его кулаком и повергнуть на ковер в сокрушительном нокауте.

Страшным противником профессора являлись наши сознания. Справится с ними было трудней, чем с Брюсом Ли. Наши сознания ловко уклонялись, отходили и избегали ударов Фа, ведущих к просветлению. Но Фа, великий Фа, потому и был велик, что умел просветить любого.

Единственным, кто смог противостоять Фа в этой битве умов, был Део. В своем роде он был не менее велик, чем Фа.

Обычно уже на второй минуте лекций он засыпал и уносился в астральный мир, который достать бодрствующему человеку решительно невозможно. Голова Део с глухим стуком падала на стол и лежала там два часа, как арбуз на прилавке.

А я все размышлял, если Фа одновременно и испанец и англичанин, то какая его часть английская, а какая испанская. Как он разделен вдоль или, может быть, поперек?

Но так делятся только грубые вещи, например, картошка. Разобраться в человеке сложнее.

Все же постепенно я раскусил профессора. Горячие движения Фа говорили о том, что тело у него, конечно, испанское. А слова указывали на английское происхождение его ума.

К концу курса я постиг и душу профессора. Она у него, как ни странно, оказалась русской.

Из лекций Фа я понял, что он большой оратор и крупный артист. Он мог бы сыграть Гамлета.

Выражения, с которыми он читал положения СИТЕС (Международной конвенции по торговле редкими видами), были бы к месту в монологе о бедном Йорике.

Фа не нужно было повторять сказанное дважды. Его трагические интонации закрепляли материал навечно. Можно стереть из памяти Смоктуновского в роли принца Датского? Как забыть лекции о СИТЕСе?

Когда Фа загнал наши умы в угол и там навечно вколотил в них сведения о главных категориях СИТЕС, он опустил натруженные руки и объявил.

— Брейк. Кофебрейк.

Во время простого брейка отдыхает тело бойцов, его обмахивают салфетками и обливают водой. Кофебрейк — время отдыха ума.

А профессор считал, что ничто так не восстанавливает умственные силы, как крепкий кофе. Фа и сам пил много кофе и другим советовал.

Вот когда я понял, зачем под лестницей у центрального входа стоит термос размером с трехведерный самовар и банка кофе.

И вправду, под действием кофе наши изрядно помятые умы, так сказать, поднимали голову и вновь начинали соображать. В теле появлялась приятная бодрость, а в памяти внезапно обнаруживались значительные резервы. Однако за время курсов я превратился в какого-то кофейного человека. Все вокруг меня стало пахнуть кофе, зато, нюхая кофе, я не чувствовал ничего.

После окончания курсов, я уже не пил кофе никогда.

Во время кофебрейка мы выходили с кружками дымящейся черноты во двор и гуляли, пытаясь восстановиться.

Выспавшийся Део был в отличном настроении. Он бодро потягивался и малоприятно хрустел костями. Но кофе, тем не менее, пил. И в огромных количествах.

Первые несколько дней лекций пронеслись быстрее быстрого. Фа, подобно Шахерезаде, умел оборвать свое выступление на самом захватывающем месте, чтобы мы с нетерпением ожидали продолжения.

Не такими были лекции молодого преподавателя Криса Кларка.

Через пять минут после начала его первой лекции я вдруг увидел как Кларк растянулся во всю ширину лектория и стал черным.

Я понял, что засыпаю и встряхнулся. Затем посмотрел на своего соседа Кумара. Сначала я подумал, что он внимательно рассматривает свитер на своей груди, но сообразил, что он дремлет. Слева от меня спал Наянго, притом — в очень неудобной позе. Голова его, не найдя опоры на короткой спинке кресла, свесилась назад. Лишь черный подбородок, возвышающийся над спинкой, говорил о том, что у этого тела есть голова.

— Уж Део, точно, свалило, — решил я.

Но, оглянувшись на место, где должен был находиться мой однокурсник из Уганды, я не увидел ни головы, ни даже плеч. Тела, к которому все это должно было бы крепиться, тоже не было. Вместо всего этого над спинкой как два солнца сияли белые подошвы суперкроссовок. Теперь можно стало увидеть, что на них есть надпись «Рибок».

Испуганный, я обернулся к преподавателю, не прервет ли он лекцию, чтоб вернуть Део в нормальное положение?

Но Крис Кларк не собирался останавливать рассказ из-за каких-то белых подошв.

Ему достаточно было и одного слушателя — Мелиссы.

Уж она-то на лекциях никогда не спала.

От Фа и Криса Кларка я с удивлением узнал, что содержание животных — такая же наука, как, например, физика. В ней есть не только свои аксиомы и теоремы, но даже имеются формулы, которыми эти теоремы можно доказать. Возможность вычисления идеального размера клетки для попугая или, например, белки меня потрясла.

Оказалось, что у науки о содержании животных в зоопарке, как и у всякой другой науки, есть своя история и свои отцы-основатели.

Конечно их не так много, как, например, в биологии. Всех отцов-основателей биологии и перечислить нельзя. Можно вспомнить лишь самых известных — Аристотеля, конечно, можно вспомнить, Ламарка, Линнея. А вот у науки о зоопарках — один «отец» — Карл Гагенбек.

Удивительно, зверинцы существуют со времен фараонов, ими владели сотни тысяч людей, а позаботиться о том, чтоб животные содержались в приличных условиях догадался только один человек. Он-то и сделал то, что не стыдно было назвать зоопарком. Ко всему, что существовало до Гагенбека, только это слово и годилось — «зверинец».

— О, майн год! — говорил, наверно, Гагенбек, глядя на грязные клетки и плохие корма. — О, майн год!

Сначала Гагенбек занимался тем, что привозил для европейских зверинцев африканских зверей. Но, посетив как-то один из зверинцев и увидев, до чего довели привезенных им животных, Гагенбек так жахнул кулаком по решетке, что звон пошел по всей Европе.

Очень хороший человек был Карл Готфридович.

Наконец после тягостных раздумий Гагенбек решил, что изменить положение животных в неволе можно только с помощью мировой революции.

Нет. Он не стал расклеивать по ночам листовки, обличающие зверинцы, и пилить решетки клеток. Нет. Мудрый Карл Готфридович решил на собственном примере показать, как следует относиться к живым существам.

— Я вам покажу! — сердился старый зверолов. — Вы у меня увидите небо в алмазах!

И показал. И увидели.

Гагенбек построил такой зверинец, в котором не было клеток. Зверинец без клеток! Такого в Европе и вправду еще не видели. Животные бродили по загонам, огороженным рвами, каналами и стенами, которые нельзя было отличить от настоящих оврагов, ручьев и скал.

Посетители, побывавшие в зоопарке Гагенбека впервые, не верили своим глазам. Перед ними разворачивалась натуральная саванна, в которой было все, что нужно: и слоны были, и львы и баобабы. Это, конечно, походило на чудо.

По Германии пошел слух, что Карлу Готфридовичу удалось купить и привезти на пароходе кусок Эфиопии. Люди, которые желали побывать в Эфиопии, но не имели на это денег, повалили к Гагенбеку валом.

Да и те, которые имели деньги и могли побывать в Эфиопии, предпочитали все-таки зоопарк. Ведь до Эфиопии еще доехать надо и совсем не факт, что там окажутся слоны. А уж у Гагенбека они обязательно будут.

Но владельцы зверинцев не верили, что успех Карла Готфридовича будет продолжаться долго.

— Не хитро сделать для животных большие вольеры и давать им хорошую пищу, — говорили они. — Но в таких условиях животные долго не протянут. Им нужна грязь, микробы и язвы, как в джунглях. От чистого воздуха и хорошей еды они протянут ноги.

Ан-нет: звери Гагенбека побили рекорды долгожительства.

Это обстоятельство заставило задуматься многих.

Особенно плодородной почвой для революционных идей Карла Готфридовича оказалась почва центральной Англии. Она была к ним, как говорится, исторически подготовлена.

Здесь незадолго до Второй Мировой Войны Лондонское зоологическое общество основало знаменитый нынче Уипснейдский парк. Волки тут, как и положено, жили в лесу, бегемоты — в реке, зебры скакали по равнине, которая действительно казалась бескрайней.

Между клетками вместе с посетителями бродили кенгуру и павлины. Время от времени павлины распускали хвосты, и англичане от удивления садились на скамейки, которых к счастью было много.

И вот во время войны Джеральд Даррелл решил поступить служителем в Уипснейдский парк. Он, конечно, видел, что парк это хороший, но все-таки хотел, чтобы содержание животных стало еще лучше.

— Куда лучше-то? — удивлялись другие работники Уипснейда. — Мы бы сами тут вместо животных жили, если бы разрешили.

Трудно поверить, но оказалось, что в хороших зоопарках животным жить даже лучше, чем на свободе. Если в природе горилла живет тридцать лет, то в хорошем зоопарке может прожить полвека. Черепахи, которые на свободе редко дотягивают до десяти лет, в зоопарке живут дольше человека.

Хотя, если подумать, ничего удивительного в этом нет. В природе у любого зверя есть враги, которые стремятся сделать его жизнь короче. Даже больного льва, или львенка, оставшегося без матери, как это ни грустно, наверняка сожрут. Сожрут и не подавятся.

А в зоопарке какие враги? Случается, конечно, что какой-нибудь посетитель кинет камень или ткнет зверя палкой. Но все-таки не сожрет. А ведь и по-другому бывало. Бывало, что тех, кто тыкал палками, съедали. Но это тоже неприятно.

Еще можно вспомнить о том, что в организме любого дикого животного почти наверняка есть паразиты, которые, по меньшей мере, неприятны. В хорошем зоопарке зверей от паразитов избавляют и следят, чтобы они снова не появились.

Да и большинство болезней, от которых дикие звери умирают, в хорошем зоопарке успешно лечат.

Но в том-то и дело, что не все зоопарки — хорошие.

До сих пор среди них встречаются никуда не годные.

Правда, в Англии таких зоопарков меньше. Всем известно, что любовь к животным — древняя традиция англичан. Они любили животных уже тогда, когда другим это и в голову не приходило.

Англичане даже создали комиссию, которая следит, чтобы зоопарки не нарушали славную традицию любви к животным. Раз в год инспекторы из этой комиссии осматривают все зоопарки. Но это так говорится: «осматривают», на самом деле, они еще и нюхают и даже пробуют.

— Что-то у вас даже в буфете медведями пахнет.

— Яблоки у вас горькие. Прошлогодние что ли?

— Вы, кажется, забываете о нашей древней традиции любви к животным!

Всех людей, владеющих дикими животными частным образом, в Англии быстро пересчитали и предупредили, что за нарушение древней традиции их строго накажут. Сначала на земле, а потом еще и на небе.

Вот дело и пошло.

Ученые стали сравнивать жизнь животных на воле и в зоопарке. И сначала разница между этими жизнями, надо признать, была большая. Однако зоопарки учли свои ошибки, начали обмениваться опытом друг с другом, и разница постепенно уменьшилась.

Сложно поверить, но теперь животные в хороших зоопарках выглядят лучше чем на воле.

Такие громадные успехи даже пугают.

Со временем появились специальные журналы по зооделу, образовались ассоциации зоопарков, и даже — профсоюзы смотрителей.

Можно с уверенностью сказать, что революция, начатая Гагенбеком, победила.

История зоодела, как и всякая история, разделяется на эпохи и периоды.

Постепенно на смену немыслимым гагенбекским просторам пришли умеренные вольеры, где легче было следить за животными. До этого заболевшее животное нередко замечали, лишь когда оно начинало качаться от слабости. Да и поймать его в небольшой вольере полегче.

Кроме того, ученые выяснили, что дикому животному, скажем, леопарду, вовсе не обязательно для нормальной жизни иметь территорию размером с индийский штат Ассам. Если, например, свободного леопарда кормить вдосталь и поить, он вообще никуда ходить не будет. Потому что — незачем.

Так наступил период камерного зоопарка, в котором большое место было отведено науке.

Но вот грянули семидесятые, и на удивление многих в зоопарках стали вырастать постройки, которые иначе как авангардными и не назовешь.

Медведей поселяли в бетонных кубах, лис в шарах, птицы сидели в сетчатых пирамидах. Спроектировать такое могли лишь люди, сильно увлекающиеся Кандинским и Малевичем.

Директора удивляясь тому, что вырастает в их зоопарках, но почему-то никак не могли повлиять на ситуацию.

В библиотеке Центра я обнаружил фотографию гиббона из Лондонского зоопарка, который висел на железной штуке, напоминающей решетку атомиума.

Ничего более ужасного я не видел никогда.

Только ум закоренелого абстракциониста мог совместить гиббона и атомиум.

Бетон несколько десятилетий оставался в зоопарках самым популярным строительным материалом. В то время посетители часто могли видеть медведя, который, часами стоя на одном месте, качался из стороны в сторону. Многие думали, что у него случилось огромное горе. На самом деле в однообразном движении животное пыталось хотя бы мысленно уйти из страшного окружения. Ходьба тигров вдоль решетки, объясняется тем же.

В восьмидесятых владельцы зоопарков будто бы наконец пробудились от кошмарного сна и ужаснулись содеянному. В это время в зоопарках появились чудо-мастера, которые могли так построить зимник или кормокухню, что они казались частью окружающего пейзажа. Служебные пристройки превратились в скалы, горы и холмы. Назывались те чудо-мастера «ландшафтными архитекторами».

На зоопарки стало приятно посмотреть.

У нас эти мастера пока что работают на некоторых дачах, имеющих отношение к газовой и нефтяной промышленностям.

— Для наших людей, — говорят директора отечественных зоопарков, — главное не внешность зоопарка, а его душа.

И они, конечно, правы. Душа наших зоопарков, то есть научные отделы и кружки юннатов, славятся далеко за пределами Родины.

Кое-где утверждают, что в таких условиях, как у нас, создать подобные отделы и кружки невозможно.

Но ведь создали!

Трудно даже подсчитать, сколько наших юных натуралистов, повзрослев, превратилось в кандидатов биологических наук и даже в докторов.

Сегодня в ненаших зоопарках новое поветрие — уход за животными там переводят на компьютерную основу.

— Это все хорошо, — возражают у нас. — Но зоопарк — это, прежде всего, духовные отношения. Сообщение души животного и души смотрителя. Где же душа у вашего компьютера? Мы, конечно, не Япония, но у нас свои традиции.

Странно доверять уход за животными машинам. Как можно животное с помощью компьютера любить?

Даррелл, которого можно назвать идейным наследником Карла Готфридовича Гагенбека и видным революционером в области зоодела, этого не понял бы. Не для того он, извините, создавал МЦОСРВ!

А создавал он его, кстати, вот как.

В восьмидесятых годах Даррелл организовал при Джерсийском зоопарке что-то вроде курсов повышения квалификации для смотрителей за животными и лесников.

Первым на эти курсы попал егерь с острова Маврикий, который на родине охранял невероятно редких розовых голубей.

Он постигал тонкости содержания исчезающих видов в течение года и оказался по завершении стажировки единственным мире человеком, получившим систематическое образование в этой уникальной области.

Когда я приехал на Джерси, студентов прошедших курсы, было уже больше пятисот. А сегодня это число перевалило за тысячу.

Теперь, я могу приехать почти в любую страну, отыскать там выпускника МЦОСРВа и сказать:

— Ты на Джерси учился? Так и я тоже!

Что же может быть лучше?


Содержание:
 0  Остров, одетый в джерси : Станислав Востоков  1  1 : Станислав Востоков
 2  2 : Станислав Востоков  3  3 : Станислав Востоков
 4  4 : Станислав Востоков  5  5 : Станислав Востоков
 6  6 : Станислав Востоков  7  7 : Станислав Востоков
 8  8 : Станислав Востоков  9  9 : Станислав Востоков
 10  10 : Станислав Востоков  11  11 : Станислав Востоков
 12  вы читаете: 12 : Станислав Востоков  13  13 : Станислав Востоков
 14  14 : Станислав Востоков  15  15 : Станислав Востоков
 16  16 : Станислав Востоков  17  17 : Станислав Востоков
 18  18 : Станислав Востоков  19  19 : Станислав Востоков
 20  20 : Станислав Востоков  21  21 : Станислав Востоков
 22  22 : Станислав Востоков  23  23 : Станислав Востоков
 24  24 : Станислав Востоков  25  Использовалась литература : Остров, одетый в джерси



 




sitemap