Приключения : Природа и животные : 16 : Станислав Востоков

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




16

Камни, которые, как оказалось, долго лежали на наших душах, вдруг с грохотом свалились. Освобожденные души немедленно захотели летать. У студентов неожиданно появилась способность к левитации.

Мы взлетали над поместьем и кружили вместе со стаями чаек.

Но джерсийцы, замечавшие наш полет, не удивлялись.

— Опять в МЦОСРВе экзамены сдавали, — говорили они.

— Откуда знаете? — спрашивали туристы.

— Да вон, студенты летают.

Глаза студентов, ранее заслонные «руководством» теперь широко распахнулись. Они сразу увидели под лестницей набор для бадминтона и какие-то деревянные молотки с длинными ручками.

Я взял такой молоток, взмахнул и ударил по гвоздю, выступавшему из лестницы. Но гвоздь забить не удалось. Молоток мягко лег на шляпку и на его деревянном носу появилась вмятина.

— Как же им гвозди забивать?

— А им и не надо ничего забивать, — сказала Олуэн. — Этими молотками нужно по шарам бить.

— По каким шарам?

Я оглядел коридор в поисках шаров, но ничего похожего не увидел. Да не по тем ли уж бить шарикам, которые заходят за ролики?

— По крикетным. Это молоток для игры в крикет.

— Ага, — понял я. — А куда же их надо забивать?

— В ворота. На лужайке за домом есть ворота. Вот в них.

— Спасибо, — ответил я и пошел на лужайку.

Я почему-то думал, что крикетные ворота должны быть такими же, как футбольные, или хотя бы — хоккейные. Ничего подобного на лужайке не стояло. Зато там имелось множество каких-то железных скобок воткнутых в землю.

— Какие же это ворота? Это какие-то ручки от чайников.

Я поискал на поле шары, заглянул под елки-березы, но ничего не нашел. Видимо, их все давно уже забили. Да так, что искать и не стоило.

Я плюнул на это дело и решил полетать, пока есть возможность.

На наших душах много чего накипело за месяц, и теперь под ударами морского ветра накипь отделялась с ружейным треском и падала на черные поля, с которых давно уже собрали последний урожай.

Мы сбрасывали с себя моральную тяжесть и не подозревали, что очень скоро на нас обрушится тяжесть совершенно иная — физическая.

Человеческий глаз, находясь на высоте птичьего полета, легко охватывал остров. Зрачок накрывал его вместе со всей Северной Францией.

При очень сильном напряжении можно было различить Эйфелеву башню. За ней туманно вставала какая-то красная гора. Вероятно, это был Кремль.

Летающим Родриго и Кумару было легче легкого разглядеть паб, который находился по дороге от Зоопарка к Сент-Элье. Огромную, во всю стену дома, надпись «Паб — Руки Тринити», можно было заметить даже из космоса.

Надпись эта, конечно, наводила на размышления. Ну «Тринити» — это ясно, так называется округ, где находится паб. А вот «руки» заставляли задуматься. Может, это память о руках, которые построили здание? Или намек на длинные руки, которые в случае чего достанут?

Действительно тех, кто познакомился с этими руками, они то и дело хватали за шиворот и затаскивали в паб. Отвязаться от «Рук Тринити» было не легко.

Когда Родриго и Кумар, заинтересовавшись, подлетели к «заведению», из двери немедленно вылетели две руки и утянули студентов внутрь.

На одной руке имелась повязка с надписью «Руки», а на другой повязка со словом «Тринити».

Случилось это через день после экзаменов, когда до конца учебы оставалось еще два месяца. За это время я не раз я видел, как в серых, глухих сумерках, над поместьем, словно две вороны, проносились эти руки. Они стучались костяшками в двери, заглядывали пальцами в окна:

— Нет ли тут Родриго или, например, Кумара?

Иногда успевали залететь в форточку, и тогда приходилось их ловить в одеяло и вытряхивать на улицу. Пойманные руки неприятно шевелили пальцами и складывали из них дули.

Действительно, тому, кто попал однажды в паб, трудно было не придти сюда снова. Здесь стоял биллиардный стол, такой просторный, что на нем, пожалуй, можно было сыграть и в футбол. Тут находился телевизор, который, правда, всегда показывал лишь футбол. Наконец, здесь собиралась местная команда по метанию оперенных дротиков — дартов. Известность этой команды не только шагнула за пределы паба, но даже перевалила за границы округа. Об этом свидетельствовали кубки и почетные грамоты, украшавшие стены паба.

Вот в честь каких рук был назван паб! Этими руками справедливо можно гордиться, их даже можно было назвать «золотыми»!

Я видел как эти руки, взяв дротик, долго наводили его иглу на цель. И вдруг, нащупав верную линию, со свистом кидали в воздух. И обычно эта линия приводила куда надо — в центр глаза-мишени, окрашенного в шахматный цвет. Все окружающие руки тут же разражались аплодисментами, а те, которые попали, церемонно кланялись, изгибаясь в запястьях.

Но теперь по субботам и воскресеньям меткие руки оттеснялись ладонями, принадлежавшими студентам. Правда, те ничего не кидали, разве только иногда бросали деньги в прорезь игрового автомата. Он назывался: «Проверь свои знания!» Человек, ответивший на все вопросы автомата, мог получить немалый приз.

Но вопросов было столько, что ответить на все никто и никогда не смог бы.

Нередко входящие в паб наталкивались на Родриго или Кумара, которые, стоя перед аппаратом, пытались вспомнить длину Китайской стены или глубину Марианской впадины. Среди посетителей всегда находился люди, готовые подсказать, но удивительно, что их ответы никогда не бывали верными. Аппарат тактично извинялся пред игроком и проглатывал очередной фунт.

К концу нашего обучения, команда дартистов совсем перестала наведываться в паб. Вероятно, они метали дротики в окрестных лесах. Зато к Родриго и Кумару прибавился Део. Хозяева паба стали подумывать, не переименовать ли его в «Руки студентов»? К счастью, до этого не дошло: студенты уехали вместе со своими руками, а команда метателей дротиков вернулась в паб.

Но тогда еще было воскресенье — пауза между теоретической частью и практической. Темнота за окном намекала на то, что скоро пауза эта должна кончиться. Я лежал на кровати и, засыпая, слышал как хлопают окна, в которые залетают на ночевку студенты.

Клетки моего физического мозга одна за другой прекращали свою работу. Зато пробуждался мозг астральный. Постепенно я вышел из своего материального тела и повис над кроватью.

— Устал, бедный, — сказал я к своему телу. — Налетался. Ну, спи, набирайся сил. Завтра тяжелый день. Понедельник все-таки. За воскресеньем всегда понедельник следует.

И я вылетел на улицу прямо сквозь стену.

— Вставай! Ну, вставай же ты, елочки-палочки!

От диких криков невозможно было не проснуться.

Я открыл глаза и сел на кровати. Кто же так орет?

В комнате, конечно, никого не было, и я понял, что я астральный будил себя физического.

— Не мог раньше разбудить?

— Разбудишь тебя!.. Спишь как бревно. Чересчур уж ты материален.

— А ты, вообще, призрак.

Я посмотрел на часы. Стрелки образовывали фигуру, которая напоминала пистолет. Его ручка показывала на восемь, а дуло на двенадцать. Секундная стрелка двигалась по кругу, как невероятно длинный курок.

Положение дел было угрожающим.

Через двадцать секунд я должен был стоять у кормокухни «Мелких млекопитающих». Так нам Фа и сказал вчера:

— В восемь часов вы должны находиться на назначенном вам месте прохождения практики.

Особенно он напирал на слова «должны» и «назначенном».

— Вы не можете опоздать! — сказал он.

И мы сразу поняли, что сделать это действительно невозможно. Так же невозможно, как, например, пройти сквозь стену или раствориться в воздухе. Хотя, так ли уж невозможно?

Одевшись за пять секунд, я растворился в своей комнате и материализовался возле кормокухни.

Я был одет в зеленый комбинезон. И об этой штуке стоит рассказать поподробнее.

Именно в тот год администрация Джерсийского зоопарка решила одеть студентов в комбинезоны. Комбинезоны были зеленого травяного цвета с желтой надписью «МЦОСРВ».

— Потренируйтесь их надевать, — сказал нам Фа. — Может, возникнут проблемы.

И проблемы действительно возникли.

Оказалось, что влезть в этот комбинезон невероятно трудно. А вылезти практически невозможно. Для этого требовалась помощь товарища.

Не облегчали дела и резиновые сапоги, которые надевались раз и навсегда. Снимали мы их обычно втроем. Один сидел, а двое тянули.

Но правила есть правила.

— Правила есть правила, — сказал Фа, — и вы не должны их нарушать.

Но мы все-таки нарушали.

Комбинезоны стесняли движения, мешали резать, носить ведра и даже есть.

Когда между клетками появлялись студенты, одетые в зеленые комбинезоны, казалось, что в зоопарк приехали космонавты.

Особенно сложно приходилось Родриго. Комбинезон душил его горячее самбо. Он не давал махать руками и отнимал у Родриго возможность полноценного общения с другими.

Но наш товарищ нашел выход. Он расстегнул молнию комбинезона, свернул его верхнюю часть и завязал рукава вокруг пояса.

Студенты, одетые в комбинезон, приобретали упорядоченность. Они были, как бы приведены к одному знаменателю. Студенты полуодетые были даже хуже снявших комбинезоны. Полуодетость бросала вызов. Студенты как бы махали на все правила завязанными вокруг пояса рукавами.

Когда полуодетые студенты выходили на практику, можно было подумать, что в зоопарк пришли неформалы.

Английские пенсионеры удивлялись развязности молодежи. А пенсионерки ругали дирекцию, которая пускает в зоопарк хиппи.

Кормокухня «Мелких млекопитающих» находилась в здании, которое когда-то, вероятно, служило сараем. Но прошу не путать английских сараев с нашими. Это был добротный сарай из джерсийского розового гранита. Здание простояло триста лет и, без сомнения, простоит еще столько же.

Однако снаружи оно все же выглядело как сарай, поэтому, оказавшись внутри, я удивился.

Пол и стены помещения были выложены кремовым кафелем. Здесь стояло два стола. Они тоже для чего-то были покрыты кафелем.

Один стол находился в центре. Другой, невероятно длинный, извините за такое выражение, окружал его квадратом. Между столами стояли служители, которые чего-то резали, что-то крошили.

Возле входа орудовал огромным ножом Мриген. Он приканчивал на разделочной доске пока еще живой огурец. Через секунду от огурца остался только ряд бледных кружочков.

Сдвинув останки лезвием ножа, Мриген освободил место в центре доски и положил на нее новый огурец. В движениях Мригена чувствовались опыт и профессиональность. Я вспомнил, что он — владелец ресторана «Синдерелла». И только теперь меня удивило это странное сочетание — Индия и ресторан «Синдерелла», что значит «Золушка».

— Как дела? — спросил я Мригена.

— Огурцы вот режу.

— Давай, давай.

Я еще раз осмотрел кухню, ожидая, что кто-нибудь заинтересуется мной и позовет к себе работать. Нет, никто не зовет. Все сосредоточенно режут, внимательно крошат.

Я уже собирался спросить:

— А с кем сегодня работает Востоков Станислав из России?

Как вдруг за моей спиной раздались тяжелые шаги, и хриплый голос сказал:

— Сдвинься!

Я вздрогнул и стал сдвигаться к Мригену, стараясь не попасть под острый нож. По дороге я успел повернуться, и к Мригену приблизился уже спиной.

На крыльце стояла некая леди в очках и огромных сапогах.

То ли работница была простужена, то ли и впрямь имела хриплый голос от рождения.

Несмотря на небольшой рост, она легко помахивала ведрами, доверху наполненными морковью и свеклой. Казалось, она без труда могла бы отжать пудовую гирю.

— А где тут Востоков Станислав из России?

Я со страхом глядел на летающие передо мной ведра и никак не мог сообразить, что Станислав Востоков из России — это я.

— Вот он, — толкнул меня в спину Мриген. — Я-то из Индии.

— Правда ли, что в России любят труд? — спросила работница.

Вопрос был неожиданный, и ответил я на него поэтому как-то неожиданно.

— Без труда не выловишь рыбку из пруда.

— Точно! — обрадовалась работница. — Сейчас будешь овощи мыть.

— И помою, — думал я, — что я овощи никогда не мыл?

— А зовут меня Эуленетт. Только ты овощи горячей водой мой.

Я подошел к железной раковине и стал с грохотом мыть морковь горячей водой. Эуленетт вынимала ее и с невиданной скоростью начинала отсекать от нее красные колеса. В середине каждого колеса горело зеленое солнце.

— А морковь-то еще не дошла! — думал я, гремя овощами в раковине.

— Ты и яблоки потом помой.

Раковина была такого размера, что в случае надобности в ней можно было помыться самому.

Чтобы достать яблоко, катающееся по дну, приходилось так сильно нагибаться, что создавалась опасность падения в раковину.

Одним точным ударом Эуленетт умудрялась разрезать яблоко сразу на четыре части. Причем, уже разрезанное, оно еще некоторое время стояло как совершенно целое, и лишь через секунду распадалось на дольки, раскрываясь как священный цветок лотос.

А Мриген все резал и резал свои огурцы. Огуречные семечки лежали на его усах, бледный огуречный сок стекал по щекам к шее.

— Для кого же столько огурцов? — думал я. — Не для зайцев ли?

Да только не слышал я что-то о редких зайцах.

Добив яблоки, Эуленетт открыла крышку какого-то пластмассового бака, похожего на мусорный. Под крышкой плескалась мутная светлая жидкость.

На баке было написано «соук».

— Какой это сок? — удивился я. — Не березовый ли?

Тут такой крепкий и обжигающий запах ударил мне в нос, что глаза над ним выпучились и надулись как воздушные шары.

Нет, это был не сок, а дезинфекционная жидкость, в которую после каждого кормления погружались кормушки.

Таков был один из способов борьбы с распространением возможной заразы.

— Помой кормушки и поставь башенкой.

— Зачем башенкой?

— Затем, что места на столе мало.

Я послушно вымыл кормушки и возвел на столе сооружение, которое походило на Сухареву башню.

Работал я осторожно, стараясь, чтобы башня вдруг не расползлась и не осела. Водрузив последнюю кормушку, я отступил, придирчиво осматривая сооружение.

Вдруг я понял, что в помещении стоит тишина.

Служители, бросив работу, глядели на мою Сухареву башню. И на нее действительно стоило посмотреть!

— Мама дорогая! — сказал кто-то.

И в ту же секунду кухня снова наполнилась гулом. Застучали ножи, загремели ведра, наполняемые овощами.

— Картошку обдираешь? — спросила Эуленетт.

И снова, видимо, от удивления, я ответил удивительными словами:

— У мастера в руке и топор поет!..

В ту же секунду передо мной возникла кастрюля, наполненная вареной холодной картошкой. Была та шишковата и сера, точь-в-точь как у нас. Я почему-то этому удивился.

Но, ведь, картошка — она и в Африке не тыква.

Я взял корнеплод в руки, и вдруг он выскользнул из шкуры и, совершенно белый от страха, ухнул в кастрюлю.

— Классно обдирает! — сказал парень по имени Доминик. И показал мне большой палец, облепленный луковой шелухой. — Во!

Смутившись, я взял следующую картошку, и она тоже вылетела из кожуры, как белое ядро.

Дело пошло быстро. Только от последней картофелины шкура никак не отделялась. Ее держали зеленые усы побегов, которые почему-то называют «глазками». И глазков этих было не два, а гораздо больше.

Эуленетт внимательно поглядела на ободранную картошку и сказала:

— Уэлл дан! — что можно перевести так: «Клево сбацал!»

— Правда? — обрадовался я и принялся шинковать салат, превращая твердые стебли и листья в зеленые лохмотья.

Но радовался я недолго. Как только Эуленетт отошла, Мриген придвинулся ко мне и, совершенно не глядя в мою сторону, сказал:

— Ты не очень радуйся, они тут «уелл дан» по любому поводу говорят. Огурцы порезал — «уелл дан», ведро на мусорку отнес «уелл дан». А сложно ли отнести ведро на мусорку?

Тут я, конечно, радоваться перестал и даже немного огорчаться начал.

Хорошо, когда тебя хвалят, но — если не все время. Без критики не увидишь перспективы для роста.

Это сейчас у них все «уелл дан», а правду они потом напишут, когда начнут характеристику сочинять.

В этот момент вернулась Эуленетт с хлебом в руках.

— Знаете, — сказал я, — без критики не видно перспектив для роста. Поэтому вы, если что не так, как-нибудь на это намекните. Говорите «уелл дан», а сами подмигивайте или знак какой-нибудь рукой делайте.

— Ладно, — сказала Эуленетт. — Вот, хлеб нарежь.

— Как нарезать? Ломтями или квадратиками? Могу треугольниками.

— Кубиками. Лемурам кубики есть удобнее всего, треугольники у них из лап выпадают.

— Понял, — ответил я. — Андерстенд.

А потом смотрю, хлеб-то — батон. Овальной формы. Как же его кубиками резать?

— Нарежу, — думаю, — полукругами. Полукруг и в руке держать удобнее. Ладонь все-таки больше полукруглая, чем квадратная.

Батон оказался большой, и резал я его долго. За это время успел и кухню оглядеть, и, главное, смотрителей.

На боку у каждого смотрителя висела блестящая железная гроздь, напоминавшая виноградную. Только составляли ее не ягоды, а ключи от клеток. Железная гроздь прибавляла смотрителям веса и в прямом, и в переносном смысле. Ее обладатель мог войти в клетку к лемурам, к лошадям Пржевальского и даже к гориллам.

Все служители были одеты в форменные свитеры с эмблемой зоопарка на груди. Свитеры были бордовые и голубые.

— Красиво-то как, — завидовал я. — Если бы мне предложили свитер, я бы взял голубой.

Но мне и бордового никто не предлагал.

Только один человек в зоопарке не носил свитеров. Видимо, не зря этого человека звали «Шеп», что значит — «рыжий». «Рыжий» обязательно должен чем-нибудь отличаться от других. «Шеп» отличался тем, что носил «джерси». Вместо эмблемы треста, грудь Шепа украшали национальные узоры.

Зато Шеп уважал резиновые сапоги. Он ухаживал за водоплавающими, а при такой работе непромокаемая обувь — первейшая вещь. Необходимо заметить, что Шеп принадлежал к пожилому поколению сотрудников зоопарка. И он давно уже был не рыжим, а седым как лунь.

Как раз, когда я резал батон, Шеп вошел в кормокухню «Мелких млекопитающих». Он всегда сюда заглядывал, когда кормил уток на пруду неподалеку.

— Леди и джентльмены! — крикнул Шеп. — Произошло событие огромной важности!

Ножи застыли над огурцами, яблоки, летящие в таз, повисли в воздухе.

— Меня, наконец, перестало пучить от молока!

Ножи вместо огурцов врезались в разделочные доски. Яблоки пролетели мимо таза и со звоном упали на кафельный пол.

— Х-о! Х-о! Х-о! — смеялся Доминик.

— О-х! О-х! О-х! — отвечала ему Эуленетт.

Не смеялся только Мриген, поскольку его тоже нередко пучило от молока, и он знал, что ничего смешного в этом нет.

— Можно молоко горелыми сухарями заедать, — сказал он. — Тогда не так пучит.

Шеп задумался, накрыв глаза пышными бровями.

— А насколько они должны быть горелыми?

Мриген помолчал, прикидывая, как объяснить это дело поточнее.

— Вы знаете такое дерево — дуб?

— Дуб? Знаю такое дерево. Но какое отношение оно имеет к сухарям?

— Сухари должны быть похожи на дубовую кору.

— А какой же вкус у таких сухарей?

— Какой у них может быть вкус? Как у коры.

Мягкие брови как два перистых облака взлетели вверх, открыв совершенно круглые и притом очень голубые глаза. Но зрачки их оказались обыкновенными, черными.

— Дорогой сэр! Я пожилой человек. Осталось мне немного. И вам не кажется, что бороться за свое здоровье, поедая дубовую кору, в такой ситуации глупо?

— Неужели вы не хотите перейти на тот свет здоровым? — удивился Мриген, который верил в загробную жизнь.

— Нет ничего обиднее, чем умереть здоровым, — ответил Шеп, который в посмертное существование не верил.

Мриген разочарованно покачал головой и вернулся к огурцам.

В этот момент Эуленетт обратила внимание на нарезанные мною батонные полукруги.

— Чересчур большие. Режь помельче.

— А нельзя ли назвать точный размер?

— Дюйм.

— Дюйм? — я растерянно развел руками. — Сколько же это в сантиметрах? Мы, понимаете ли, в России только на метры-сантиметры меряем.

Но сколько в дюйме сантиметров никто не знал.

— У меня штангенциркуль имеется, — неожиданно сказал Шеп и действительно вынул из кармана штангенциркуль, похожий на плоский молоток.

— Тут и дюймы и сантиметры есть.

— Ты что ли его все время с собой носишь? — удивился Доминик.

— Я им утиные яйца измеряю. Статистику вычисляю, насколько в этом году яйца крупнее стали или, наоборот, мельче.

— Ну и насколько?

— Немного уменьшились, и это меня тревожит…

Шеп развел железные челюсти штангенциркуля и ухватил ими кусок хлеба.

— Тут два дюйма. Тебе их, нужно еще пополам чикнуть.

Вдруг он нагнулся ко мне и, горячо дыхнув в ухо, сказал:

— Ты слышал, Кремлевская стена упала?

Я в ужасе посмотрел на Шепа.

Телевизора я не смотрел, новостей не получал, и это известие ударило меня обухом по голове.

— Как же мы теперь без стены? — растерянно думал я.

Мне представлялись сиротливые соборы и колокольня Ивана Великого, которым некуда спрятаться от взоров на высоком Боровицком холме.

— Елки, которые возле стены растут, фундамент корнями разрушили, — объяснял шепотом Шеп. — Ветер посильнее дунул, стена и упала. Ее подняли и пока палками подперли.

— К-к-какими палками?

— Березовыми. Береза — крепкое дерево, должно выдержать.

Шеп подмигнул мне и вышел.

Только тут я заметил, что от испуга нарезал ломти на куски, в которых не будет и сантиметра.

Эуленетт, правда, и тут сказала: «уелл данн», но при этом она сильно подмигивала.

Сложив корма в зеленый тазик, Эуленетт засучила рукава и начала их перемешивать. Со стороны казалось, что она стирает белье.

— Кормушки высохли?

Я потрогал верхнюю часть пирамиды. Она была сухая. Дотронулся до нижней и ощутил капли.

— Есть сыроватые.

— Вытри полотенцем и сложи в ведро.

Как ни жалко мне было Сухаревой башни, а все же приходилось ее разбирать, складывать в синее ведро.

— Да и чего жалеть, — думал я. — Настоящую и ту разобрали. Дорогу новому!

Перемешанное белье, то есть, тьфу, еду, Эуленетт сложила в другое ведро, красное.

С синим и красным ведрами мы отправились кормить лемуров. Прошли мимо ибисов, свернули у гавайских казарок и остановились возле клетки со снежными барсами.

Барсы, заметив ведра, подошли к сетке, но разглядев хлеб и салат, стали плеваться и отходить вглубь.

— А при чем тут лемуры? — подумал я.

— Здесь будешь набирать воду, — сказала Эулентетт, указав на газон.

— Где — здесь?

Трава. Только аккуратная трава находилась в том месте, на которое указывала Эуленетт. Травяной ковер простирался влево и вправо. Ни темное пятно земли, ни голубое пятно лужи не нарушало ровной его поверхности. Да и удивительно было бы увидеть здесь лужу. Английские газоны славятся своей аккуратностью.

— Там в траве кран.

— Не может быть!

— С холодной и с горячей водой.

Я нагнулся и действительно увидел кран, расписанный под зеленые стебли. У него оказались две ручки. На одной было написано «холодная», а на другой «горячая».

— А теперь — к лемурам!

Мы завернули за клетку с барсами, и я увидел плакат:

«Осторожно! Кроткие лемуры! Просьба не стучать в стекло!»

По отдельности каждое трех предложений было ясным и понятным. Но понять их общий смысл было трудно.

Во-первых, почему «осторожно», если лемуры кроткие?

Во-вторых, что скрывается за этим словом — «кроткие»? Тихие? Скрытные? Или, может быть, затаившиеся?

Наконец мне удалось ухватить некоторый смысл. Затаившийся для того и затаился, чтобы на кого-нибудь накинуться. И поэтому нужно быть осторожным.

В тихом омуте известно, что водится.

Только не понятно, почему в стекло не стучать. Никаких стекол, в которые можно было бы стукнуть, я не видел. Лишь сетчатый переплет охватывал вольеры, примыкающие к зданию.

Но все же — хорошо, что предупредили: кто предупрежден, тот вооружен!

Позвенев железной гроздью, Эуленетт открыла двери, и мы вошли в лемурятник.

Тут-то я и увидел громадные стекла, в которые действительно стучать никак не стоило.

Ряд освещенных, будто бы магазинных, витрин, тянулся от входа к выходу в конце длинного коридора.

Бродя по улицам, за таким стеклом можно увидеть шубу, шапку или ювелирное украшение, надетое на пластмассовую шею. Но того, что увидел в лемурятнике, я увидеть никак не ожидал.

Вместо манто и лайковых перчаток на деревянной полочке, вытянувшись кверху, стоял драный шерстяной носок.

Стоящий носок — само по себе зрелище удивительное. Много ли вы за свою жизнь видели таких носков?

А этот, кроме того, грыз, причем с явным аппетитом, бамбук.

Конечно, это был не простой синтетический носок фабрики «Красная новь». У этого носка были глаза-пуговицы, уши-бантики и нос-фантик.

Нос-фантик иногда подробно обнюхивал бамбук и тогда принимал форму вареника, или даже пельменя.

К стеклу лепилась табличка:

«Кроткий лемур. Обитает в районе озера Алаотра, Мадагаскар. Чрезвычайно редкий вид. Джерсийский зоопарк проводит программу по восстановлению его численности».

Тут лемур заметил, что на него смотрят.

Он замигал пуговицами, сделал нос фигой и вышел через отверстие на улицу. За собою он вытащил длиннейший стебель бамбука.

— Обиделся, — подумал я. — Какой-то он слишком уж кроткий.

Эуленетт загремела чем-то в темноте и подошла ко мне с новым ведром, с желтым.

— Принеси воды.

Я с трудом отыскал расписанный под траву кран и налил полное ведро.

— Уелл дан! — сказала Эуленетт. — Сейчас будешь мыть стекла.

Да, смотритель в зоопарке не только смотрит. Он еще и чистит, метет, моет. Его конечно, можно было бы назвать мойщиком или метельщиком, но смотрителем все же лучше. Это слово отражает главное качество служителя зоопарка — наблюдательность. Помыв, почистив и накормив, он наблюдает, как ведет себя животное в подметенном помещении? Что ест? Не следует ли сделать рацион разнообразнее? Хороший смотритель заносит все увиденное в дневник. Делает выводы, которые позволяют ему подметать и кормить еще лучше.

— Дайте тряпку, пожалуйста.

— Какую тряпку? — удивилась Эуленетт. — Вот тебе стеклоочиститель.

Она протянула мне штуку, напоминающую автомобильный дворник с ручкой от совка.

Эуленетт опрокинула над ведром какую-то пластмассовую бутыль, и к воде потянулась длиннейшая, тягучая капля. Она тянулась медленно и никак не могла оторваться от бутыли. Наконец капля достигла воды и, пустив пузыри, утонула.

Следом за ней в воду упала губка, но осталась плавать на поверхности.

— Значит так. Все очень легко. Закрыл выход на улицу рычагом. Открыл вход в клетку. Зашел внутрь. Вымыл стекло. Поставил кормушку. Вышел. Закрыл вход в клетку. Открыл выход на улицу.

Все очень легко.

— Погодите, погодите, — сказал я, выхватывая из кармана ручку и записную книжку. — Я запишу. Так: «закрыл выход…»

Эуленетт повторила.

— Ты с этого конца мой, а я с того начну. Встретимся в середине.

Я еще раз перечитал бумажку, закрыл выход на улицу и на корточках залез через крохотные дверцы в клетку. Вдруг в уши мне ударил бешеный стрекот. Я поднял голову и увидел лемура, который приготовился к обороне своего домика.

— Мама дорогая! — сказал я и стал выползать из двери. — Лемуров-то оказалось два!

— У тебя там все нормально? — донеслось с другого конца коридора.

— Все оки-доки! — ответил я.

Затем стал снова открывать, закрывать и вползать на карачках.

В клетке я с трудом встал и втиснулся между полкой и стеклом. На темном фоне стены оно отражало не хуже зеркала.

Я стал мылить свое отражение губкой и водить по нему стеклоочистителем. Мне казалось, что я брею себя огромной бритвой.

— Так, — я поглядел на бумажку, — поставить кормушку, закрыть и открыть.

Я поставил кормушку, закрыл и открыл.

В этот момент подошла Эуленетт.

— Как дела?

— Вот тут помыл, покормил сейчас следующих закрывать буду.

— Нечего закрывать. Я уже все сделала.

Да. Пока я закрывал и перезакрывал, Эуленетт закончила работу в остальных клетках, которых, не считая моей, было семь.

— Что же на это можно сказать? — думал я. — Ничего хорошего.

— Уелл дан, — сказала Эуленетт и огорченно покачала головой.


Содержание:
 0  Остров, одетый в джерси : Станислав Востоков  1  1 : Станислав Востоков
 2  2 : Станислав Востоков  3  3 : Станислав Востоков
 4  4 : Станислав Востоков  5  5 : Станислав Востоков
 6  6 : Станислав Востоков  7  7 : Станислав Востоков
 8  8 : Станислав Востоков  9  9 : Станислав Востоков
 10  10 : Станислав Востоков  11  11 : Станислав Востоков
 12  12 : Станислав Востоков  13  13 : Станислав Востоков
 14  14 : Станислав Востоков  15  15 : Станислав Востоков
 16  вы читаете: 16 : Станислав Востоков  17  17 : Станислав Востоков
 18  18 : Станислав Востоков  19  19 : Станислав Востоков
 20  20 : Станислав Востоков  21  21 : Станислав Востоков
 22  22 : Станислав Востоков  23  23 : Станислав Востоков
 24  24 : Станислав Востоков  25  Использовалась литература : Остров, одетый в джерси



 




sitemap