Приключения : Природа и животные : 17 : Станислав Востоков

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25

вы читаете книгу




17

— Ты устал, тебе нужно отдохнуть.

Действительно, вымыл одну клетку, а устал — будто вычистил сто.

А вот смотрители целый день моют и не устают.

— Тебе нужно иметь кофебрейк.

Нужно, очень нужно было мне иметь кофебрейк. Необходимо было восстановить силы, поправить поколебленную веру в себя.

— Где же я могу его иметь?

— В доме Даррела, на первом этаже. Но не задерживайся. Впереди ай-аи!

— Ай-аи впереди, — думал я, направляясь к особняку. — Это что, намек на предстоящий выговор за плохую работу?

Размышляя над странной фразой, я приблизился к розовому дому. Немного потоптался возле него, стесняясь, и, наконец, вошел внутрь.

— А чего стесняться, — думал я. — Не нужно этого. Я же свой.

Но все же шел по длинному коридору, пугаясь. Вздрагивал, встречая напившихся кофе служителей. Пропускал вперед тех, кто еще выпить не успел.

И все шел-шел по коридору, удивляясь протяженности небольшого с виду здания.

— Тут и Даррелл, наверно, кофе пил, — соображал я. — А, может, даже чай.

Наконец, как говорится, в конце тоннеля забрезжил свет. Я вошел в комнату, освещенную огромными окнами.

В центре ее стоял стол. Вокруг него, конечно, стояли стулья. На стульях сидели служители. Они пили кофе. Видно было, что собравшиеся — большие мастера этого дела. Они пили кофе красиво. Они представляли собою живую картину, которой хотелось любоваться. Это была настоящая кофейная живопись.

Лица с простыми, но красивыми чертами были суровы. Взгляды устремлены вдаль. Гранитные стены не мешали им. Их взоры охватывали горизонт, скользили по водам Атлантики, переходили на континент и поднимались к Альпам.

Служители были похожи на моряков, которые уже долго плывут, но понимают, что приплывут куда-нибудь еще не скоро.

В неудобное, ох, в какое неудобное положение я попал. Нельзя войти без приветствия, но и потревожить пьющих кофе было немыслимо. Как можно обратить на себя взгляды, устремленные к горизонту?

— Все-таки, — подумал, — зайду, молча. А поприветствую потом, когда ко мне привыкнут.

Я взял кружку, наполнил ее чаем и сел на свободный стул.

Мне не хотелось отличаться от других, но все же я отличался. Потому что все пили кофе, а я — чай. Разные, очень уж разные это люди — пьющие кофе и выпивающие чай. И ничего в них нет общего, кроме кружек, которые они держат. Чайный человек — уютный, домашний, любит поболтать, но и послушать не прочь. Кофейные люди — птицы высокого полета. Парят на такой высоте, какой чайному человеку сроду не достать. Молча они созерцают движение жизни, наполненной чайными людьми. Чайный человек пьет часто и помногу. Кружку кофе можно пить вечно.

И взгляд мой никак не устремлялся вдаль. Наталкиваясь на каменную стену, он оставался в помещении и начинал по нему блуждать. Оглядывать мебель, интересоваться людьми.

Кофейные люди недовольно зашевелились, почувствовав присутствие чужого, чайного, человека.

Они начали вставать, отодвигать стулья и уходить, недовольно двигая плечами. После них оставались только кружки с кофейной гущей. И этой гущи было столько, что на ней вполне можно было гадать.

Не успела дверь закрыться за последним кофейным человеком, как в нее стали проходить новые люди. Было их немало, и все они стали пить чай, оживленно говорить и с интересом слушать.

Пил я кружку минут пять. Но за это время услышал все новости зоопарка, узнал о тех, кто недавно устроился на работу, и даже о тех, кто давно уволился.

— Да, есть все-таки смысл в кофейных людях, — думал я, покидая особняк. — Иногда и помолчать следует.

Разговор, начатый на кухне, еще долго продолжался в моей голове и наполнял ее никчемными сведениями о родственниках тех, кто вообще в зоопарке никогда не работал.

А на кормокухне работа не прекращалась ни на минуту.

Здесь все еще резали, кромсали, шинковали.

Перед Эуленетт лежала связка бамбуковых трубочек и чашка с горкой мучных червей. Она занималась странным делом. Брала бамбуковую трубочку, насыпала в нее мучного червя и затыкала отверстие бумажкой.

Выкатив глаза, я смотрел на этот процесс. Волосы на моей голове двигались и шевелились как змеи на голове Медузы Горгоны.

Эуленетт считала червей, видимо, опасаясь положить больше нужного.

— Десять, одиннадцать, двенадцать.

Всего в одну трубочку поместилось их пятьдесят.

— Попил кофе? — спросила Эуленетт, откладывая трубочку.

— Хорошо ест тот, кто хорошо работает, — ни с того, ни с сего ответил я.

— Интересно, интересно, — сказала Эуленетт и взяла следующую бамбуковую трубку. — Не хотел бы ты…

Тут надо сказать, что вежливые служители почти никогда не говорили нам «дай то», «сделай это». Только «не хотел бы ты дать то?» или «не сделал бы ты этого?». Приятно работать с английскими смотрителями.

— Не хотел бы ты взять одно киви (я взял одно киви), два банана (достал бананы) и четыре яблока (нагнулся под стол за яблоками).

— Порезать?

Эуленетт продолжала фаршировать трубку мучником.

— Яблоки — мелко… двадцать три, двадцать четыре, киви — на шесть частей… двадцать восемь, двадцать девять, а апельсин… тридцать пять, тридцать шесть… пополам. Только вместе с кожурой.

Я смотрел на апельсин, не понимая, на сколько же частей его все-таки делить? На тридцать шесть или на две?

— Ладно, — думаю, — разрежу пополам. Если лемуру мало, пусть сам дальше делит. У него все-таки когти есть.

Через десять минут фрукты были нарезаны, трубки наполнены и заткнуты бумажками.

— Уелл дан, — одобрила Эуленетт.

— Дело мастера боится, — ответил я.

Вскоре трубки были сложены в ведра, а ведра взяты в руки и вынесены на улицу.

— Кого же мы идем кормить?

— Ай-аев!

— Ка-во-о-о?

— Мадагаскарских лемуров. Ай-аев.

— Откуда же такое название?

— Увидишь — поймешь.

Мы вошли в уже известный тоннель под домом Даррелла и двинулись вдоль фотографий, рассказывающих о неимоверных достижениях зоопарка.

Вдруг достижения кончились, и появилась дверь.

На ней было написано:

«Ноктюрн».

«А вы ноктюрн сыграть смогли бы», — вспомнилось мне, — «на флейте водосточных труб?».

— Не смог бы, — подумал я. — Но где же ай-аи?

Дверь открылась, солнечный луч, заблудившийся в тоннеле, ударил в дверь и осветил ее целиком.

— «Ноктюрнал хауз», — прочел я. — Ночной дом, то есть.

Тут я понял, что лемуры эти — звери ночные.

— И облик у них, наверное, соответствующий. Клыки до земли и заячья губа.

— Их еще руконожками зовут, — сказал Эуленетт.

— Че-го-о-о?

— У них ноги, как руки.

— Ужас!

— И пальцы на них — веером.

— Как, как, как?

— Увидишь.

Дверь за нами закрылась, и наступила темнота, в которой я, конечно, ничего увидеть не мог. Но через пять минут темнота расступилась, и я стал различать какую-то гигантскую раму. В центе рамы кто-то стоял. Но ноги у него были — как ноги, руки — как руки. Вообще, он был очень похож на человека с ведром. Постепенно я понял, что это мое отражение, а рама — огромное стекло.

— Ты бы не хотел покормить ай-айев?

— И покормлю!

Эуленетт открыла незаметную дверь, и я вошел в раму.

Влажность за стеклом была колоссальная. Я понял, что ай-аи — звери не только ночные, но еще и тропические. Однако их самих пока видно не было. Слева, справа и спереди от меня вверх поднималась цементная скала.

— В горах они что ли живут? Не козлы ли?

Нашарив в ведре кормушку, я стал искать, куда бы ее поставить.

Эуленетт показала наверх, и я пополз по цементным скалам. Добравшись до какого-то утеса, я посмотрел вниз.

— Сюда?

— Оки-доки! — ответила Эуленетт.

Я оглядел цементную вершину в поисках зверя с руками вместо ног, но ничего похожего не увидел. Зато чуть дальше от обрыва стоял какой-то скворечник.

— Они — что, птицы? Или белки?

Цепляясь комбинезоном за фальшивые пики, я спустился к подножью.

Эуленетт ходила вдоль цементного взгорья и вставляла трубки с червем в специальные отверстия, которых оказалось вокруг немало.

Я нашарил вторую кормушку и совершил восхождение на противоположный склон. На его вершине стоял еще один скворечник.

Спускался я осторожно. Теперь мой путь проходил через лес трубок с бумажками. Они чем-то напоминали подснежники.

Мы вышли из рамы, и Эуленетт заперла дверь.

Бумажки в трубках тускло освещали фальшивые скалы.

Вдруг где-то наверху, на утесах, раздался барабанный стук. Таким стуком в цирке сообщают о начале смертельного номера.

— Поглядим, поглядим, — думал я. — Поглядим, какой номер они выкинут. Вряд ли такой уж смертельный.

Под барабанный звук сверху стала спускаться тень. Вот она вплыла в круг, освещенный трубками, и превратилась в зверя, у которого действительно вместо ног были руки. А пальцы распустились веером.

— Ай! — сказал я. — Ай!

— Теперь понял, почему его так назвали?

Тем временем ай-ай, добрался до первой трубки и распрямил огромный третий палец, будто бы разложил лезвие перочинного ножа. Пальцем он подцепил бумажку, и она покатилась к подножью. Когтем ай-ай начал выковыривать из трубки червяков. В темноте блеснули зубы похожие на заячьи. Но уши его больше напоминали лисьи.

Вот бумажки покатились и с другого склона. Оттуда спускался еще один ай-ай. В общих чертах эти звери напоминали мочалки, служившие хозяевам честно и очень долго.

Опустошив трубки, они стали шевелить ушами, как бы осматривая ими склоны.

— Не осталось ли где червячка, которого можно заморить?

Но червячков, увы, не осталось.

И здесь мы, должны помянуть добрым словом мучных червей. Они единственные существа, которые могут, положа руку на сердце, сказать, что отдали жизнь за дело охраны животных.

Когда мы вышли наружу, я долго привыкал к свету и глядел вокруг, мигая.

— Уелл дан, — сказала Эуленетт. — Можешь идти и иметь ланч.

Я повернулся и, все еще щурясь, по мостовой, по полю, да по дорожке двинулся к поместью Ле Ное.

За ланчем никто из моих товарищей не произнес ни слова.

Молча взяли еду, тихо ее съели и неслышно вышли из столовой.

Только Кумар, выходивший последним, вдруг сказал:

— А салат, оказывается, очень полезен кенгуру, потому что в нем содержится много витамина Б.

К зоопарку мы шли толпой. В зеленых комбинезонах мы были похожи на парашютистов, которые, приземлившись, спрятали свои парашюты в секретном месте. Встреченный нами фермер, остановился и долго глядел нам вслед огромными глазами.

На кормокухне Эуленетт рубила апельсины.

Раз! Нож с чмоканьем врезается в апельсин. Два! И разрубленный фрукт катится в ведро, обливаясь желтыми слезами.

— Сейчас пойдем кормить варей.

— Каких варей?

— А ты их не видел? Они вместе с каттами живут.

— С Катями? Вари с Катями живут?

— Ну да, вари-то черно-белые и красные. А катты все — кольцехвостые. Только вари кат все время по клетке гоняют.

Страшную картину нарисовала Эуленетт.

— Вы держите в клетках людей?

— Каких людей? Люди у нас, как положено, по дорожкам ходят и бумажками мусорят. В клетках — звери и птицы.

— А Вари? А Кати?

— Так они не то, что не люди, они даже не обезьяны.

— А кто же?

— Полуобезьяны, или, проще говоря, лемуры. Не хочешь ли ты помыть айву?

Я бросил айву в раковину и стал ее мыть. От этого на кухне стоял такой звон, будто бы я намывал пушечные ядра.

— Затем пару бананов, штуки три огурцов и несколько морковок. Только не мельчи. Бери покрупнее.

Я стал выбирать огурцы и морковку покрупнее и в итоге выбрал такие огромные овощи, что с ними можно было идти на врага. В ведро они не поместились и выглядывали оттуда, как солдаты из окопа.

— Помыть и порезать?

— Точно.

— Какой студент толковый! — удивился парень по имени Доминик, который тоже чего-то мыл в соседней раковине. — Вот у меня прошлый год студент был… сначала резал, а уж потом мыл. Он из одной жаркой страны приехал. «Зачем, говорит, — мыть? Мы на родине никогда ничего не моем».

— Почему?

— Табу. Им религия водой пользоваться запрещает. Они считают, что в воде злые духи живут.

Помыв и нарезав, что следует, мы отправились к Варям, которые, вроде бы, жили вместе с Катями.

Мы прошли вдоль клумбы с фиалками, миновали заросли бугенвиллей, обогнули стволы сирени и остановились у куста жасмина.

— Как у вас цветов много! И какие разные!

— Это Хартли все. Как за границу поедет, обязательно какие-нибудь новые цветы привезет. «Они, говорит, напоминают мне о наших иностранных проектах». Если он еще пару проектов организует, ходить будет негде.

Мы находились в какой-то незнакомой мне части зоопарка. Сюда я еще не хаживал. Тут имелись шири и даже просторы.

Зоопарк уходил за горизонт и не возвращался.

— А зоопарк-то, оказывается, не маленький!

— Соседнее поместье прикупили. Хотят там суперпроект сделать: «Панорама бразильской фауны». А вот и варя!

Мы стояли перед сеткой, а из-за нее на нас смотрела неприятная хитрая морда, какая, конечно, могла быть только у Вари. У Кать такие редко встречаются. Черная как ночь, она глядела глазами желтыми как молодая луна.

По этим желтым глазам совершенно ясно читались мысли, проплывающие в черной голове. Конечно, они были черными.

Морда думала, как своровать, ограбить, надругаться.

— Это Бандерша, — сказала Эуленетт, — вожак стаи.

— Главная Варя, — понял я.

— Только и думает, как отнять, ограбить и надругаться.

Перед большой клеткой, в которой обитали вари, находилась другая, совсем маленькая. Формой и размером она напоминала лифт.

— Это тамбур-предохранитель, — сказала Эуленетт, закрывая наружную дверь и открывая дверь, ведущую в вольеру. — Он предохраняет от бегства животных.

— Понятно, — сказал я. — Как интересно.

Едва мы появились в клетке, черная морда задвигалась, сморщила нос и стала нюхать мои ботинки. Затем вдруг встала на задние лапы и сильно дернула передними за карман комбинезона.

— Чего это она, а? — я отодвинулся к сетке. — Нападает что ли?

— С ней надо быть покруче. — сказала Эуленетт и махнула на Бандершу ведром.

Почувствовав твердую руку, Бандерша откатилась в глубину и стала собирать свою банду. Из-под кустов, с деревьев, из зарослей травы к ней стягивались другие черно-белые разбойники.

А между тем, лемуры-вари были красивы. Каждый волосок пятнистой их шубы стоял отдельно и сиял как солнце. Видно было, что над каждым из них хорошо поработали языком.

На лемурьих затылках сидели мохнатые шапки-ушанки. Уши их не были завязаны под подбородком, а лихо торчали в стороны. Одно слово — бандиты.



Со свистом, с каким-то улюлюканьем налетели они на нас.

— Кидай в них апельсинами! — скомандовала Эуленетт и первая метнула в черно-белую толпу половинку апельсина, которая оказалась эффективней целой лимонки.

Банда, пораженная апельсином в самое сердце, закрутилась на месте и задергалась, хватая очаг поражения когтистыми лапами.

Из-за фрукта началась свара. Черные лапы стали бить по черным мордам. Засверкали белые зубы. Показались краснейшие языки.

— Разбрасывай скорее еду! Половины апельсина надолго не хватит.

И верно. Вдруг из центра свары вынырнула Бандерша. В челюстях ее горел апельсин, как золотой кубок чемпиона. Она клацнула зубами, всосала мякоть и плюнула кожурой в товарищей.

Оплеванные товарищи, поняв, что больше апельсинов нет, ринулись к нам.

Мы отстреливались яблоками, айвой и морковью. Наибольший урон врагу нанесли бананы. Враг, съедая мякоть, скользил на кожуре и буксовал. Атака захлебнулась.

— Без бананов сюда даже не входи.

— Я бы и с бананами не пошел, — ответил я. — Как же кати с ними живут? Чем отстреливаются?

— Им отстреливаться нечем. У них вся надежда на скорость.

— Тяжелая какая жизнь.

— Не легкая. Бери ноги в руки. Надо катт покормить, пока вари отвлечены.

Слева от нас была гора, справа — пруд, между ними — дорожка. По ней мы и побежали. Мы подпрыгивали над кочками, яблоки прыгали в ведре и мысли в голове тоже прыгали, как шары в лотерейном барабане.

— Что ж это за жизнь? — думал я. — Кушать, только когда твой враг кушает? Убегать, когда твой враг прибегает. Какая это жизнь? Это даже не существование. Прозябание.

Скользя на сырой земле, оставляя на ней длинные полосы, мы поднялись на склон. Здесь стояла клетка, и на ней плечом к плечу сидел отряд кольцехвостых лемуров. Видно было, что общая беда сплотила и спаяла их коллектив. Иногда они вставали и, примяукивая, наблюдали, не закончил ли враг трапезу? Не хочет ли напасть? Тут-то я понял, что они никакие не кати, а катты — что в переводе с языка древних римлян означает «кошачьи».

Но ничего, совсем ничего кошачьего в их облике не было. А вместе с тем и было. Какое-то общее неуловимое кошачье впечатление.



— Чего задумался? Кидай скорее остатки на клетку!

Эуленетт махнула ведром, будто хотела вылить из него воду, но в лемуров полетела еда: яблоки, огурцы, бананы.

Катты хватали фрукты и овощи на лету, как знаменитый вратарь Яшин. Не прекращая наблюдения местности, они культурно откусывали по кусочку и, вроде бы, негромко совещались друг с другом:

— Не виден ли враг, товарищ лейтенант?

— Никак нет, товарищ сержант, не виден. Кушайте спокойно.

Каты были аккуратнее, хрупче варь и в тысячу раз интеллигентней. Именно за это последнее им и доставалось. Хапуги и хулиганы не любят интеллигентов. Интеллигентам приходится бегать от хапуг, удирать от хулиганов. Они бы, конечно, могли задавить их интеллектом, но им жалко изводить его на такую ничтожную цель. Убегут от хапуги, залезут на дерево и давай думать о вечном, о прекрасном.

Грудь каждого катта украшала белая салфетка, но на ней не было ни пятнышка, ни крошки от съеденной пищи. Глаза их охватывались черными очками, а руки — лайковыми перчатками. Салфетка, очки, перчатки — это ли не верный признак интеллигента? Он никогда не наденет вздорной шапки-ушанки и пошлой черно-белой шубы. Разве что в очень сильный мороз.

Но вот где-то сзади раздался хруст веток и треск сухой древесной коры. Шум приближался быстро, стало ясно, что скоро ветки и кора будут трещать где-то рядом.

Катты побросали недоеденные овощи-фрукты и прыжками, прыжками, словно огромные серые белки, стали возноситься на деревья. Их белые хвосты, обвитые черными кольцами, напоминали пограничные столбы. А банда варей была похожа на оккупантов, вероломно нарушающих границу.

Неприятно хрюкая и визжа, они попытались добраться до катт, но тонкие ветви не выдерживали их грузных тел. Ветви ломались, и вари, махая шубами и переворачиваясь в воздухе как кошки, летели в траву.

И приземлялись они сразу на четыре лапы.

Уничтожив последние огурцы и заключительные яблоки, они некоторое время сквернословили, и наконец удалились, волоча животы по траве, приминая ее грубыми дубинообразными хвостами.

Вслед за варями двинулись к выходу и мы. Теперь не нужно было торопиться, и я смог подробнее рассмотреть вольеру, которая, к слову сказать, называлась «Лемурий край». Но, на мой взгляд, ничего лемурьего в этом краю не было. Лемуры сидели на совершенно английских дубах и среди желудей выглядели неуместно. Желуди и лемуры, есть ли еще более неподходящие друг другу вещи? Нет, нет, не складывались эти деревья, трава и земля в пейзаж тропического острова. Да и могучим словом «край» это место назвать было нельзя. Скорее — уголок.

Углом, широким клином охватывала сетка-рабица правый берег пруда. В центре пруда находился остров, напоминающий панцирь плывущей по волнам морской черепахи. На острове стояли какие-то треноги похожие на опорные столбы электролинии. На самой верхотуре вместо проводов на треногах висел толстый крученый канат. Точно посреди панциря стояла какая-то хижина. Наверное, в такой когда-то жил Робинзон Крузо. Но если бы эта хижина, действительно, принадлежала ему, отважному герою незачем было бы сидеть три года на острове в ожидании корабля. От большой земли остров оделяло не более десяти метров воды.

— Но для кого же хижина? — удивился я. — Обитаем этот остров или нет?

Вдруг на острове раздались вопли и крики. В криках слышалась угроза, в воплях — мольба о пощаде. Видимо, там кто-то кого-то бил. Вдруг из хижины вылетел какой-то вопящий карлик и залез на треногу. Волосы у него на голове стояли дыбом. Затем появился карлик кричащий. Он залез на другую треногу и стал оттуда в чем-то упрекать вопящего. Удивительно, но и у этого волосы на голове стояли стеной — наверное, от сильного гнева. Было ясно, что вопящий карлик находится в истерическом состоянии. То ли его предали, то ли бросили. И судя по всему, предал и бросил именно тот, кто упрекал. Он же бросил, он же предал, а теперь упрекает. Какой цинизм! Какое холодное равнодушие! Вопящий в отчаянии вполне мог сделать над собой какую-нибудь глупость. Передо мной разыгрывалась настоящая человеческая драма.

Но пришло время сказать, что оба карлика были обезьянами со странным названием «хлопкоголовые тамарины». Конечно, от этого их беда не казалось менее значительной. Нет-нет! Хотелось помочь, успокоить вопящего, показать на ошибки кричащего. Внезапно крики и вопли стихли.



Вопящий тамарин побежал по канату навстречу кричащему. Кричащий бросился к вопящему. Они встретились точно в центре, обнялись, прослезились и пообещали никогда больше не предавать и не бросать друг друга.

Мы давно уже вышли из вольеры варей и глядели на остров с дорожки, стоя среди прочих посетителей.

— Разобрались что ли? — сказал какой-то джентльмен. — Слава Богу!

— Стресс! Какой сильный стресс! — то ли огорчалась, то ли восхищалась какая-то леди. — Им нужна помощь психолога!

Мы с Эуленетт обогнули пруд и снова оказались перед тамбуром. И опять за сеткой появилась чернейшая морда, но с глазами цвета яичного желтка.

— Сколько же здесь всяких морд? — удивился я.

— Четырнадцать. В этой клетке — четырнадцать. И с той стороны — четырнадцать. Двадцать восемь.

— Двадцать восемь морд и ни одного лица! Какой ужас!

Эти вари были одеты в пошлые лисьи шубы. Глупо и странно выглядела собачья черная морда в обрамленье лисьего воротника. Или ты — лемур, или ты — лиса. Надо выбрать что-то одно. Но лемуры с собачьими рожами выбирать не хотели, они хотели совсем другого.

— Лопайте, лопайте, — приговаривала Эуленетт, разбрасывая яблоки и бананы. — Трескайте.

Лемуры ели много, но ни трескаться, ни лопаться не собирались.

И в этой вольере вместе с варями жили катты. Они ничем не отличались от своих родичей, с правого берега. Но жизнь у них была несомненно труднее, потому что деревьев, на которых можно укрыться от варь, тут было куда меньше.

Значительную часть дня катты отсиживались в старом сарае, который стоял на берегу и был похож на человека, собирающегося нырнуть в воду.

Завершив кормление лемуров, мы вернулись на кормокухню и стали мыть ведра.

— Может, еще чего-нибудь сделать нужно, сказал я опуская одно вымытое ведро в другое.

— Да что же нужно? Ничего не нужно. Только мусор нужно вынести.

— А где у вас тут мусорка?

— Мусорка-то у нас может быть где угодно.

— Как-так?

— А так… потому что мусорка-то наша — на колесах!

— Ладно вам!

— Вот-вот, у нас трактор вместо мусорки. Ездит по зоопарку, и туда все мусор сыплют.

— И как же его поймать?

— А ты стань возле арки, может, он через нее проедет.

— Может и проедет, — согласился я, но про себя подумал: — А может, и не проедет.

Я встал под аркой, над которой темнел гранитный крест, а бак поставил перед собой, чтобы тракторист мимо не проехал.

В арке были высечены цифры, которые вероятно обозначали дату постройки. Я долго пытался разглядеть их, такие мелкие, и в конце концов мне почудилась невероятная дата «4758 год».

Я снова стал глядеть на дорогу. Не едет ли мусорка?

В эту саму секунду трактор вырулил из-за клетки с ибисами и, подпрыгивая на неровностях мостовой, двинулся ко мне. За лобовым стеклом слегка подпрыгивал водитель. Чтобы не вылететь из кабины, он держался за руль.

— Ага! — сказал я. — Приехал!

Я придал телу позу, которая способствует быстрому подъему баков.

Несмотря на то, что лицо тракториста двигалось то вниз, то вверх, я смог разглядеть в нем удивление. Будто бы закидывание мусора в его трактор было для него огромной новостью.

Когда машина поравнялась со мной я сказал — э-эх! — и перевернул бак в тракторный кузов.

Но только мусора в кузове не было. То есть его не было, пока я не перевернул бак. Тогда-то он, конечно, сразу появился. Огрызки, объедки, банановая кожура и коробки из под витаминов, объединившись в ядро и размахивая мусорным хвостом, полетели в кузов, наполненный пачками с молоком. «Настоящее джерийское!» — было написано на каждой из них. Упитанная корова с колокольчиком на шее подмигивала с коробок, как бы подтверждая, что молоко, действительно, джерсийское, а не фальшивое.



Трактор встал. Зато тракторист, выпрыгнувший из кабины, продолжал трястись и подпрыгивать. Трясясь и подпрыгивая, он подбежал к кузову и заглянул в него.

Это был настоящий джерсийский фермер, который привез в зоопарк настоящее джерсийское молоко. Думал ли он, что ездить на тракторе в зоопарк — такое опасное дело? Нет, он этого, конечно, не знал.

Стон, в котором слышалось большое человеческое горе, потряс зоопарк.

Из кормокухни стали выбегать служители, впрочем, не прекращая шинковать, резать, и рубить.

Все, как один, они спрашивали, что случилось и отвечать приходилось мне, потому что фермер надолго потерял дар речи.

Умудряясь не прекращать резки, шинковки и рубки, служители вытащили из кормокухни шланг, сняли с трактора пачки и врезали по нему струей.

Пачки поставили в чистый кузов. Фермера взяли под белы руки и бережно усадили в кабину.

— Езжай, настоящий джерсийский фермер! Делай свое доброе дело! Вези людям молоко!

Фермер задвигал руками, будто искал в темноте ручку двери, наконец, нажал нужные рычаги, и трактор поехал.

— Хорошо, что он не книги вез, — сказал парень по имени Доминик, что-то рубя и шинкуя. — У нас тут, бывает, книги для магазина привозят. Энциклопедии и определители.

Да, по определителю, облитому помоями, много не определишь.

— Еще у нас мягкие игрушки иногда привозят. Особой популярностью у покупателей пользуется плюшевая птица додо.

Доминик подхватил пустой бак и направился к кухне.

— Но мусор-то ты, как ни крути, вынес. И это не мало.

Да уж, не мало! Да что там, много! И много мне еще придется выслушать колкостей и едкостей по этому поводу. Не раз будут еще меня просить вынести мусор, ехидно улыбаясь.

— Взял мусор?

— Да взял, взял.

— А шланг? Шланг-то забыл! Чем кузов мыть будешь?

Но каков бы ни был конец первого рабочего дня, он все-таки наступил.

Попрощавшись со служителями и с Эуленетт, кивнув парню по имени Доминик, я вышел в поздний день, который уже можно было назвать и ранним вечером.

Я шел, а в клетках слева и справа зевали клыкастые рты, показывая розовые предзакатные языки. Дневные глаза закрывались и распахивались другие — ночные, желтые, зеленые. Хотя Луна еще не взошла, ее уже можно было видеть в этих ночных глазах.


Содержание:
 0  Остров, одетый в джерси : Станислав Востоков  1  1 : Станислав Востоков
 2  2 : Станислав Востоков  3  3 : Станислав Востоков
 4  4 : Станислав Востоков  5  5 : Станислав Востоков
 6  6 : Станислав Востоков  7  7 : Станислав Востоков
 8  8 : Станислав Востоков  9  9 : Станислав Востоков
 10  10 : Станислав Востоков  11  11 : Станислав Востоков
 12  12 : Станислав Востоков  13  13 : Станислав Востоков
 14  14 : Станислав Востоков  15  15 : Станислав Востоков
 16  16 : Станислав Востоков  17  вы читаете: 17 : Станислав Востоков
 18  18 : Станислав Востоков  19  19 : Станислав Востоков
 20  20 : Станислав Востоков  21  21 : Станислав Востоков
 22  22 : Станислав Востоков  23  23 : Станислав Востоков
 24  24 : Станислав Востоков  25  Использовалась литература : Остров, одетый в джерси



 




sitemap