Приключения : Природа и животные : ПОД ТРОПОЙ АРХАРОВ : Максим Зверев

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4

вы читаете книгу




ПОД ТРОПОЙ АРХАРОВ

ХОЗЯИН НЕБЕСНЫХ ГОР

Холодно зимой на вершинах гор. Облака окутывают их, скрывая от глаз. Только изредка поблёскивает голубоватый лёд. Всё живое в горах перекочёвывает зимой на южные склоны. Там теплее – снег выдувается ветрами и тает во время оттепелей. Сюда приходят стада диких горных козлов и пасутся на мелкой травке – типце. Сюда же прилетают горные индейки – улары. Они, как куры, роются на обнажённой от снега земле.

...Огромный барс бесшумно вскочил на камень. Его светло-серое в чёрных пятнах тело почти незаметно на камне. Вершина горы упрятана в облаке. Барс будет ждать, пока ветер унесёт облако.

Вот подул легкий ветерок. Клубы тумана заколебались, южный склон очистился, и на нём показались горные козлы. Дрожь пробежала по телу зверя, измученного голодом. Когти вцепились в выступы камня, нервно завилял кончик хвоста.

Не подозревая опасности, козлы всё ближе подходили к хищнику. Ещё немного – и внезапным длинным прыжком зверь опустится на ближайшего козла. Барс замер. И в этот миг на соседний камень сел улар, сел и тотчас ракетой взвился вверх. Его громкий свист прозвучал сигналом смертельной тревоги. Козлов словно бы подхватило ураганом – они бросились вниз и скрылись за поворотом скалы.

Барс раздражённо заворчал, потянулся, спрыгнул с камня и медленно побрёл в лощину, откуда до его чуткого слуха донеслось едва слышное пение петуха. Синие сумерки скрыли зверя. Всё стихло на перевале.

Большие снега в середине зимы засыпали глубокие ущелья Тянь-Шаня. Под тяжестью снега низко осели ветви елей. Здесь, в зимних горах, различались только три цвета: синее небо, белый снег и тёмная зелень густых ельников.

Снег с «головой» укутал маленький домик пасеки. Издали можно подумать, что дым тонкой струйкой поднимается прямо из сугроба. Сегодня хозяйничала четырнадцатилетняя Аня. Отец с матерью и маленьким братом уехали на два дня в колхоз. Вместе с ними увязался и пёс Бобка.

Кончались зимние каникулы. Скоро Аня уедет в интернат. Прощайте горы и ущелья! Прощай вольная жизнь!

Девочка давно подоила корову, поужинала и теперь сидела над книгой. Наступала ночь, дворик горной пасеки наполнился голубоватым лунным светом, но спать не хотелось.

Вдруг в хлеве замычала корова. Аня посмотрела в окно. Снежные сугробы переливали серебром, хлев выделялся на фоне снега чёрным пятном. Стёкла на окне уже подёрнулись тонким ледком. На улице крепчал мороз.

«Наверное, опять запуталась на привязи», – подумала Аня, торопливо надевая полушубок. Перед самым выходом она снова взглянула в окно и замерла в испуге... Посередине двора стоял барс! При свете луны резко чернели пятна на шкуре. Длинный хвост извивался. Зверь стоял боком к окну и смотрел на хлев, в котором испуганно мычала корова. Точно такого барса отец Ани убил в начале зимы высоко в горах.

Девочка родилась и выросла на пасеке. Она была здесь дома и ничего не боялась. Но зверь в нескольких шагах от неё за тонким стеклом мог испугать и взрослого. Аня задула лампу. Теперь зверь стал виден ещё отчётливее. Он на миг повернулся к окну, глаза его сверкнули зеленоватыми огоньками. Девочка присела на корточки. Так прошло с минуту. Затем зверь неслышными шагами подошёл к хлеву и стал осторожно скрести дверь, пытаясь открыть её. Корова замолчала. Дверь не поддавалась, и тогда мягким прыжком барс взлетел на крышу хлева и медленно прошёлся по гребню, оставляя на снегу чёрные пятна следов. Потом он прилёг и надолго остался недвижен, словно бы задремал...

Тишину ночи не нарушал ни единый звук. Луна поднялась выше, и стало светло, как днём. Корова молчала. И девочка немного успокоилась. Не зажигая огня, она легла в постель, накрылась полушубком и уснула. Она не слышала, как ночью опять ревела корова, не слышала, как спрыгивал во двор барс, обходил хлев с разных сторон. Близкий запах коровы не давал покоя голодному зверю.

Проснулась Аня от солнца, светившего в окна. Она вскочила и бросилась к окну. Следы на крыше хлева, следы во дворе, но хлев был по-прежнему заперт, на дверях висел тяжёлый замок. Курятник тоже закрыт. Оттуда донеслось пение петуха. Ничто, кроме следов, не напоминало о ночных страхах. Наверное, с рассветом барс ушёл в горы...

Аня оделась, взяла ломоть хлеба, подойник и вышла во двор. «Хорошо, что на крыше остались следы, а то папа не поверил бы», – подумала Аня, открывая хлев. Корова стояла около яслей с нетронутым сеном и тряслась.

– Что с тобой, Бурёнка? – удивилась Аня. Она оглянулась назад и уронила ведро: на крыше дома, из которого она только что вышла, лежал барс! Осталось загадкой, почему он не бросился на неё. Аня кинулась к двери, захлопнула её, подпёрла вилами и только после этого беспомощно опустилась на корточки. Сердце стучало, ноги противно тряслись. Она долго не могла овладеть собой.

Над дверью было окошко для голубей. В него не могла бы пролезть даже курица. Успокоившись, Аня подтянулась на руках и выглянула наружу. Барс всё ещё сидел на крыше. Он не шевелился.

Аня спрыгнула вниз и вдруг услышала шаги. На миг девочка обрадовалась, решив, что это идут свои. Она снова подтянулась к окошку и не увидела барса на крыше. Значит, это были его шаги! В ужасе Аня спряталась за корову. Бурёнка тряслась, переступая с ноги на ногу. Барс начал скрести дверь в хлев, басисто ворча. Обмирая от страха, девочка подобралась, к двери и навалилась всем телом на вилы – на всякий случай, чтобы они не сорвались. За дверью опять стихло – видно, барс отошёл. Испуганно вздрагивая от шороха своих же шагов, Аня зарылась в сено, прижалась к тёплому боку Бурёнки и в ужасе ждала, что барс с минуты на минуту ворвётся в хлев.

Но время шло, а за дверью было тихо. Незаметно девочка забылась тревожным сном...

В полдень вернулись родители. Не застав девочку дома, отец окликнул её, но ответа не было. На хлеве не было замка, но странно – дверь не открывалась. Пришлось приставить лесенку к окошку и шестом отвалить вилы. Аня спала, прижавшись к корове, и долго не могла прийти в себя и толком рассказать, что произошло.

Могла ли Аня подумать, что вскоре будет воспитывать детёныша этого страшного барса.

На летние каникулы Аня опять приехала на пасеку. Она любила вставать на рассвете, сидеть на крылечке и любоваться снежными вершинами Заилийского Алатау. Кругом долго стоит тишина. Но вот раздаются первые звуки... Далеко на каменистых россыпях свистнет горная индейка. Закричит в ельниках кедровка. Деловито застучит дятел. Разноголосо защебечут горные овсянки и пеночки. Наконец, всё перекрывая, загорланит петух в курятнике. Значит, наступило утро! Аня встаёт и идёт в хлев доить корову...

В это раннее утро высоко в горах барсиха принесла козлёнка в заросли арчи. Но барсята не выскочили на её басовитый призыв. Зверь тревожно оглянулся. Шерсть поднялась дыбом на загривке: поляна была отравлена запахом человека! Крадучись, барсиха неслышно поползла вдоль кустов. Следы человека вели вниз. Барсиха заметалась по зарослям. Вот они, двое барсят. Но где же третий? Его нигде не было. Человек унёс барсёнка в рюкзаке.

Барсиха увела малышей в самую гущу арчевника и продежала там до вечера, насторожённо поводя ушами. Насосавшись молока, барсята беззаботно спали. Мясной завтрак для них был ещё не обязателен.

...Первым заметил труп козлёнка ворон. «Крру!» – вырвался у него торжествующий крик. Ворон описал несколько «смотровых» кругов над арчевником и сел в стороне. Оглядевшись, он осмелел, подобрался к козлёнку и клюнул его в глаз...

Но громкое «крру» уже сделало своё дело: звук услышала пара воронов на скалах, где они приводили в порядок свои перья после купания в ручье. Вороны сорвались с места и вскоре пристроились к первому. Не успели они насытиться, как с поднебесной высоты их заметил гриф. Сложив двухметровые крылья, он с громким шумом спикировал на козлёнка. Вороны поспешно отскочили в сторону. И тотчас с горных вершин слетели ещё несколько таких же чёрных птиц с пышными жабо на шеях. Через несколько минут под живой грудой огромных птиц от козлёнка ничего не осталось.

...День прошёл спокойно. Порозовели блестящие ледники на вершинах гор. В ущельях быстро сгущались сумерки. Потемнело и в арчовых зарослях. В дальних россыпях прокричали кеклики, и всё стихло. Вершины окрасились в фиолетово-синие тона, а потом быстро стало темнеть.

Барсиха вышла из своего убежища, обошла заросли и негромко позвала барсят. Они выскочили из арчевника, играя друг с другом. За ночь осторожный зверь перетащил в зубах детёнышей в узкое непроходимое ущелье. Там прыгал по камням ручей. Сюда по утрам спускались стайки кекликов. Горные козлы протоптали тропу среди нагромождения крупных камней. Над ней и залегла утром барсиха на ровной площадке, удобной для броска.

И вот болтливая стайка кекликов беззаботно побежала к ручью. Краснолапый петушок с чёрным ошейником на зобу вспрыгнул на камень и заполнил своим кудахтаньем всё ущелье.

Барсиха прыгнула сверху прямо в середину стаи. Взмах лапой – и один кеклик пришлёпнут к земле. Другая лапа промахнулась. Кеклики взорвались вверх, как маленькие ракеты. Они перемахнули на каменную осыпь и долго ещё взволнованно там кричали.

Барсиха отнесла добычу в логово и опять улеглась на своей площадке, готовая к новому прыжку. Вскоре снова послышались голоса кекликов. Очередной табунок спускался к водопою...

На станцию юных натуралистов в Алма-атинском зоопарке привезли ящик с сетчатой стенкой. В тёмном углу сверкали два зелёных огонька. Ребята окружили ящик. Нетерпеливые возгласы сыпались со всех сторон:

– Пусти, ты уже посмотрел!

– Не лезь, тебе говорят!

– Ой, девочки, ворчит!

– Смотри, укусит!..

Гвозди на крышке не сразу поддались усилиям ребят. Наконец крышку с ящика сняли. Барсёнок сидел в углу и урчал, шевеля длинными белыми усами. Ящик положили набок, а потом перевернули вверх дном и подняли. Барсёнок оказался на полу. Он испуганно сжался в комок.

– Ой, какой смешной!

– Кис-кис-кис!

– А можно его потрогать?

– Как мы его назовём?..

Барсёнок был так ошеломлён, что без сопротивления позволил взять себя на руки. Ребята передавали его друг другу, как большого плюшевого тигрёнка.

– Барсик, Барсик!

– Назовём его Барсиком?

Это имя понравилось всем.

Барсёнка поместили в большой пустой клетке на главной аллее зоопарка, рядом с клетками взрослых барсов. Впрочем, это помещение Барсик занимал только ночью. С утра до вечера юннаты не спускали его с рук. Барсёнок бегал за ними по всему зоопарку. Он неуклюже прыгал по аллеям и стал совершенно ручным. Не было случая, чтобы он огрызнулся. Барсик добродушно переходил с рук на руки, лакая молоко из чашки у кого-нибудь на коленях, а потом долго умывался, совсем как кошка. Развалившись на середине комнаты или у порога, он сразу же засыпал. Тогда юннаты ходили на цыпочках и разговаривали шёпотом. А если кто, забывшись, громко смеялся, раздавалось испуганное:

– Тише, Барсик спит!

Но барсёнок спал мёртвым сном: через него можно было перешагнуть и даже осторожно передвинуть его в сторону – он не просыпался, а только шевелил усами, не открывая глаз, или подёргивал во сне толстыми лапами. Его длинный хвост в это время можно было завязать узлом.

В летний день в саду зоопарка, где не было клеток с животными, юннатка Аня гуляла с Барсиком. Она была уже «знакома» с барсами, и её поэтому назначили главным опекуном Барсика. Они вперегонки с азартом гонялись за бабочками, но так ни одной и не поймали. А потом долго барахтались в траве, пока Барсик не зевнул во весь рот, зажмурив глаза.

– Понимаю! – воскликнула девочка. – Мы захотели спать! Идём домой, в нашу комнату!

Прямо через сад Аня повела Барсика к конторе зоопарка, где была юннатская комната. Сначала Барсик шагал рядом, потом стал плестись сзади. Когда же пришлось переходить через широкую главную аллею, девочка волокла барсёнка силой за верёвочку от ошейника: сон на ходу неудержимо овладевал зверёнышем. На аллее барсёнок решительно затормозил всеми четырьмя лапами и зажмурился. Не успела Аня опомниться, как Барсик уютно свернулся калачиком на середине аллеи и мгновенно уснул.

– Барсик, вставай, кому говорю! Здесь же не спят, вставай сию минуту! – волновалась Аня и дёргала за верёвочку, хотя и знала, что это теперь бесполезно – сон у барсёнка был поразительно крепкий, словно он наглотался снотворных пилюль.

В воскресный день посетителей в зоопарке было много, и они сразу столпились около спящего барсёнка и девочки в красном галстуке. Раздались возгласы:

– Смотрите, подох какой-то зверь!

– Надо оттащить его с аллеи в сторону!

– Почему ребёнок рядом? Зовите директора!

Аня вскочила, и её звонкий голосок перекрыл все возгласы:

– Это наш Барсик, не троньте его! Он не умер, а уснул, честное пионерское!

Толпа с удивлением увидела, как девочка подняла Барсика, словно большую пушистую куклу. Барсёнок и не подумал проснуться. Он безвольно свесил толстые лапы и хвост, только тяжело вздохнул и пошевелил усами, а голову с зажмуренными глазами трогательно положил на плечо девочке.

Люди расступились, и Аня бегом утащила своего воспитанника в юннатскую комнату досматривать звериные сны.

Однажды барсёнок насмешил своих воспитателей до слёз. Они гуляли с ним в жаркий полдень по аллеям зоопарка и в одном из киосков купили мороженое. Барсёнок с интересом стал принюхиваться.

Ему дали на листочке яблони немного мороженого. Барсёнок съел его вместе с листком. Тогда каждый из юннатов угостил его остатками из своего стаканчика, а потом ребята купили ему целую порцию.

Барсёнок съел мороженое, сжался и лёг на живот среди раскалённого солнцем песка аллеи.

– Ребята! Да ведь Барсик греет живот! – догадался кто-то.

– Что, брюхо замёрзло от мороженого?

Все рассмеялись.

Вечером ребята уходили домой и закрывали барсёнка в клетке. Он долго смотрел им вслед, а затем тревожно бегал из угла в угол. Сторожа утверждали, что ни разу не видели его спящим ночью. Утром, когда приходили юннаты, радости Барсика не было конца. Он прыгал из клетки прямо на руки, едва открывали дверку.

Чтобы барсёнок не скучал, вместе с ним стали запирать на ночь щенка немецкой овчарки, такого же возраста, как и Барсик. Звали его Джек. Они сразу подружились и в первый же вечер возились в клетке до темноты. А затем всю ночь спали, прижавшись друг к другу.

Теперь гулять с Барсиком можно было, не держа его на поводке. Водили щенка, а барсёнок сам прыгал сзади, боясь отстать.

Первое время ели они вместе. Барсик садился около чашки, подбирая под себя передние лапы, обвивал туловище сбоку хвостом и начинал медленно есть. Джек, наоборот, кидался к своей чашке так стремительно, словно его никогда не кормили, лакал с жадностью, торопясь и давясь. Вылизав языком опустевшую чашку, он бросался к Барсику и бесцеремонно отталкивал его от еды, грозно ворча. Барсик безропотно отходил в сторону и только смотрел, как быстро исчезает его порция. Даже если барсёнок успевал завладеть куском, Джек вырывал у него прямо из пасти. Кормить друзей пришлось порознь.

По утрам Аня делала с Барсиком зарядку. До десяти часов утра зоопарк был закрыт для посещения, и по безлюдным аллеям можно было бегать сколько угодно...

В это утро, как обычно, Аня открыла клетку и вывела на цепочке Джека. За ним бесшумно спрыгнул на аллею Барсик. Щенок натянул цепочку и потащил за собой девочку. Аня побежала. Барсик прыжками гнался за ними. Аня обежала вокруг пруда и свернула к вольерам с обезьянами. Макакам только что принесли завтрак, и они сидели на полу около чашек с компотом.

При виде щенка и барса обезьяны мигом оказались под потолком и повисли там на сетке, угрожающе хрюкая. Не успела Аня опомниться, как барс стремительным прыжком взлетел на крышу вольеры, прошёлся по ней и лёг на край, свесив длинный хвост вдоль решётки.

– Барсик, Барсик! – звала его Аня.

Зверь был упрям и только щурился, виляя кончиком хвоста.

Макаки не упустили случая позабавиться – они втащили хвост в вольеру, наперебой дёргая его и кусая. Барсик вскочил, зашипел, рванулся, но не тут-то было! Макаки гурьбой вцепились в его хвост. Аня бегала около вольеры, кричала, махала на обезьян косынкой. Джек лаял, но хвост оставался в плену...

Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы не подошла работница с метлой и не замахнулась на макак. Они с недовольным хрюканьем разбежались. С крыши Барсик прыгнул прямо на Аню и сбил её с ног. Не успела девочка встать, как Барсик, трясясь всем телом, прижался к её ногам. Девочка схватила его на руки и унесла подальше от обезьян. Около пруда барсёнок успокоился и долго зализывал поредевший хвост...

Однажды Аня возвращалась с Барсиком и Джеком с прогулки. У загона с зубрами вспорхнула стайка воробьев, и надо же было одному из них пролететь перед самым носом Джека! Щенок бросился за ним, сорвался с поводка и неожиданно вскочил в загон к зубрам. А за Джеком в загоне, как тень, оказался и Барсик.

Огромные свирепые животные приподняли хвосты и, нагнув рогатые головы, бросились на непрошеных гостей. Щенок успел выскочить, поджав хвост и жалобно айкая. Но Барсику зубры отрезали путь к отступлению. И вот один бык уже рядом... Ещё секунда – и он подденет барсёнка на рога.

Однако это оказалось не так просто! Барсик промелькнул под животом быка и одним прыжком оказался на столбе между двумя загонами. Он поджал лапы и сердито зашипел. Но длинный хвост его низко свисал. Хорошо, что зубры не хватают зубами, а то они сдёрнули бы Барсика на землю. Зубры издавали угрожающие басовитые звуки, рыли землю передними ногами и били лбами в столб из обоих загонов.

Началась длительная осада. Аня и другие юннаты метались по аллее, не зная, как выручить Барсика из беды. Подошли рабочие. Но в загон к зубрам никто не входил: разъярённые животные были очень опасны.

Выручило жаркое алма-атинское лето. У откормленных жирных зубров языки вскоре свисли из открытых ртов. Долго беситься на жаре им было тяжело. Один за другим они укрылись в тень навесов. Аня подвела Джека к загону. Барс спрыгнул со столба и направился к аллее. Но, к ужасу юннатов, Барсик шёл спокойным шагом через весь загон, волоча хвост, словно это не он только что спасался от смерти на столбе...

Быстро проходило лето. Барсик рос не по дням, а по часам. В жаркий летний полдень он рвался в тень или в комнаты. Особенно ему нравился кабинет директора. Окна из него выходили на север, и эта комната была одной из самых прохладных. Барсик растягивался на полу и мгновенно засыпал. Звонки телефона и громкие разговоры не будили его.

Однажды в полдень, волоча за собой на поводке Аню, Барсик прибежал в кабинет директора с высунутым языком и рухнул на пол. Девочка сняла с него поводок и ушла. В воскресный день в зоопарке было много посетителей, и юннаты помогали следить за порядком. Аня была спокойна – она знала, что Барсик никуда не уйдёт.

Вскоре в кабинет вошёл директор. Он улыбнулся и почесал за ухом общего любимца. Но Барсик не проснулся. Во сне он только подёргал лапой, как собака, когда ей чешут живот. Зазвонил телефон. Входили и выходили служащие зоопарка. Барс крепко спал перед столом директора.

Вдруг дверь порывисто распахнулась, и в кабинет влетела толстая женщина в больших очках, возбуждённая и чем-то сильно расстроенная.

– Вы директор зоопарка? – спросила она угрожающе.

– Да, садитесь, пожалуйста!

– Это безобразие, товарищ директор! – Женщина сняла с носа очки и близоруко прищурилась. – Ваши животные хулиганят!

– Успокойтесь, пожалуйста! В чём дело? – Директор налил посетительнице воды, но она гневно отстранила стакан.

– Понимаете, у меня вытащили паспорт!

– Но при чём тут наши звери?

– А вот при том... Я стою около ваших отвратительных обезьян, открыла сумочку, тут вдруг из клетки мохнатая лапа просовывается и выхватывает у меня паспорт. Эти хулиганы разорвали в клочья все страницы и корочку...

Женщина вскочила и всей тяжестью наступила на лапу Барсика. Он подпрыгнул, изогнулся дугой и зашипел...

Глаза у женщины закатились, она вскрикнула и повалилась на диван. Как потом выяснилось, она приняла спящего барса за шкуру около стола, и вдруг эта шкура оказалась живым зверем!

Барсик опрометью выскочил из кабинета, тряся лапой, и помчался по аллее к своей клетке. В зоопарке в это время шумела праздничная нарядная толпа. Около клеток с обезьянами собралось много людей. Весёлые мартышки забавно играли или с серьёзным видом искали друг у друга блох. Два малыша замерли с открытыми ртами.

– Колька, может, это немножко человечки?

– Конечно. Они даже понимают, про что мы говорим.

– Ну да! А этот маленький тоже понимает?

– Этот ещё не понимает – видишь, он совсем ещё малыш!

В это время раздался дикий крик:

– Зверь, зверь выскочил!..

Толпа перед клетками обезьян замерла. Все увидели, как через барьер мягко перескочил пятнистый зверь.

Что тут началось! Люди побежали вправо и влево по аллеям. Толстые и пожилые сразу отстали. Мужчина в чесучовом костюме бросился бежать, поскользнулся и упал в арык. Женщина в открытом сарафане стала отступать, размахивая зонтиком. Заплакали малыши. Кто-то пытался взобраться на яблоню, но срывался и падал. А Барсик спокойно стоял посреди аллеи и отряхивал лапы от воды – он только что вылез из арыка, в который угодил мужчина в чесучовом костюме.

И тут посетители зоопарка увидели, что по аллее прямо к зверю бегут дети. Все в ужасе замерли.

– Что же вы стоите, граждане?! – истерически закричала женщина с зонтиком. – Зверь разорвёт их!

Мужчина в военной форме выхватил револьвер и прицелился.

Но в это время к барсу подбежала девочка, схватила его поперёк живота и с трудом приподняла. Другие помогли ей. Один нёс длинный хвост, как шлейф, чтобы он не волочился по асфальту, другой придерживал свисавшую толстую заднюю лапу. Толпа изумлённо расступилась перед мирной процессией. У открытой клетки юннаты остановились. Барс прыгнул туда, громыхнула железная дверка, и юннаты убежали по своим делам.

В жалобной книге зоопарка появилось несколько протестующих записей. Директор запретил выпускать барса из клетки в часы, когда зоопарк открыт для посещения.

Барсик настолько вырос за лето, что дети уже с трудом таскали его на руках.

Осенним солнечным днём служебный автобус с рабочими шёл к высокогорному катку. В радиаторе закипела вода, и автобус остановился. Шофёр взял ведро и пошёл к речке за водой. Рабочие ждали, поглядывая в окна.

– Смотрите, барс! – крикнул один из рабочих.

– Где, где?!

– Вон на скалах!

Отвесные скалы нависли над самой дорогой. Автобус стоял как раз под ними. Высоко вверху медленно пробирался барс. Его пятнистая шкура то исчезала за камнями, то появлялась снова. Рабочие заволновались.

– Эх, двустволки моей нет! – сокрушался старик плотник.

– Разве отсюда дострелишь? – возразили ему.

И тут сверху донёсся голос:

– Аня, заведи его повыше!

К барсу быстро спускалась девочка. Ещё выше два человека устанавливали на треноге фотоаппарат. Девочка подошла к зверю и спокойно повела вверх. Барс послушно шагал рядом. Задрав головы вверх, рабочие изумлённо смотрели на эту сцену.

– Да это из зоопарка ручной барс! – догадался кто-то.

– Точно! – подтвердил другой. – Снимают в родной обстановке. Сам видел, как ребята таскали его по зоопарку.

Фотография барса украсила потом обложку одного из популярных наших журналов.

В городском Театре юного зрителя было назначено собрание по итогам пионерского лета. Юннаты тоже готовились к нему. Решили показать Барсика как один из примеров приручения дикого зверя.

Барсика повезли в город вместе с Джеком. Директор зоопарка решил сначала заехать к себе на квартиру и посмотреть, как барс будет вести себя в непривычной обстановке.

По улицам Барсик ехал совершенно спокойно. Он лежал на коленях у Ани, без особого интереса поглядывал по сторонам, щурил глаза и даже зевал. Опасение, что он будет пугаться встречных машин, оказалось напрасным.

Джек влетел в квартиру первым. Барсик вошёл не спеша, мягкой, неслышной походкой. Аня отстегнула цепочку от ошейника, и барс как ни в чём не бывало прыгнул на диван. Он уселся, свесив хвост на пол, лизнул подошву передней лапы и умыл ею морду, совсем как домашний кот.

Директор, его семья и юннаты с улыбкой смотрели на эту мирную сцену. Барс вёл себя так, словно вырос в этой комнате. Аня привязала к верёвочке бумажку и, шурша ею, потянула по полу мимо дивана. Как сразу преобразился барс! Он припал на передние лапы, завилял кончиком хвоста и широко открыл глаза.

Прыжок!

Аня дёрнула верёвочку, бумажка подлетела вверх. Барсик подпрыгнул, но не поймал. Он носился по незнакомой квартире, совсем как у себя в зоопарке.

Дети и взрослые забавлялись с ручным зверем. Преследуя бумажку, Барсик ни разу не задел стул или комнатный цветок. Полакав молока, он улёгся на диван и заснул. Его разбудили, когда настало время ехать.

В театре Барсика вместе с Аней и Джеком поместили в одной из гримировочных комнат. Он вёл себя по-прежнему спокойно. В дверях толпились рабочие и служащие сцены: такой артист был впервые в их театре.

Первыми выступали со своими сообщениями мичуринцы и животноводы. До юннатов зоопарка очередь дошла только после перерыва.

Когда на сцену, сгибаясь под тяжестью снежного барса, вышла Аня, в зале установилась тишина. Но ненадолго. Раздались рукоплескания. Яркий свет прожекторов и аплодисменты не произвели на Барсика ни малейшего впечатления.

Потом за кулисы набились ребята, а среди них пионеры из Чехословакии. Они восхищались зверем громче всех. И тогда кому-то из юннатов пришла в голову мысль:

– Ребята, подарим нашего барса чехам!

Через несколько дней на аэродроме юннаты прощались с барсом. Вместе с новыми друзьями алма-атинских ребят он улетал в далёкую Чехословакию.

Барсёнка выпустили из клетки, и он в последний раз оказался на руках своих воспитателей. Они гладили его, угощали мороженым, просили «писать». Самая маленькая девочка-юннатка поцеловала Барсика и громко заплакала, обхватив зверя руками за шею. А он слизывал с её щёк слёзы...

Но вот Барсика водворили в клетку, где его приветствовал друг детства – подросший Джек. Только с ним вместе барс вёл себя спокойно в клетке. Пришлось отправить за границу обоих.

Заревели моторы. Самолёт разбежался по бетонной дорожке и взмыл в воздух. Ребята долго смотрели самолёту вслед, пока серебристая точка не растворилась в небе.

На родине Барсика в густых чёрных ельниках Тянь-Шаня снег был глубокий, и барсиха проваливалась на каждом шагу. Двум молодым барсам, это были брат и сестра Барсика, идти сзади друг за другом было легче, и они точно ступали в следы, оставленные барсихой. Поэтому казалось, что прошёл по снегу один зверь.

Кедровки тревожными криками с вершин елей сопровождали грозное семейство огромных кошек. Откуда-то прилетела сорока и долго испуганно стрекотала, мелькая в тёмной хвое белым как снег комочком. Даже крошечные синицы-московки тревожно пищали из глубины еловых ветвей, хотя, конечно, им барсы были не страшны.

Барсиха зло прижимала уши, морщила нос и косилась на крикливых птиц. Но она не могла заставить их замолчать.

Косули вовремя вскакивали со своих лёжек: птичий сигнал опасности они усвоили с молоком матери. Тетерева прекращали клевать хвою тянь-шаньских елей и взлетали на самые вершины. Они испуганно вытягивали шеи и косились вниз на барсов.

С такими крикливыми провожатыми звери могли брести по снегу в ельниках сколько угодно, без малейшей возможности чем-нибудь поживиться. Барсиха круто повернула вверх к заоблачным высотам. Там снега нет на южных склонах, и пасутся табунки горных козлов.

Вдруг поперёк склона встретились следы человека. Звери пошли по этим следам. Идти стало легче. Рыси и барсы часто ходят по следам людей. Так случилось и в этот раз.

Около поваленной бурей ели, там, где недавно горел костёр, снег протаял до земли. Кругом снег утоптан. Зола в костре была ещё тёплой. Человек ушёл совсем недавно...

Вздыбив шерсть на загривке, барсиха насторожённо ходила вокруг костра. Барсята ждали, навострив круглые уши. Но вот их мать резко подняла голову – ветерок сказал ей, что где-то рядом пахнет мясом...

Это были ещё не замёрзшие внутренности убитой косули, рогатая голова и ноги. Охотник бросил их там, где снимал шкуру с застреленного им животного.

Барсы хорошо поели в этот день за чужой счёт. Но они не ушли «домой», к горным вершинам. Звериная жадность погнала их дальше по следам человека.

Между тем охотник сделал большой круг по ельникам и вышел опять на свои следы. Это был пасечник, отец Ани. Богатырского телосложения, спортсмен и охотник, он всё своё свободное время проводил в лесу. Одного взгляда опытного охотника было достаточно, чтобы он понял, кто идёт за ним. Но барсы так точно наступали след в след, что охотник подумал, будто за ним крадётся один крупный зверь. Барс был где-то недалеко.

Вытащить из заплечного мешка капкан и насторожить его под следом – заняло всего несколько минут. Проволокой охотник привязал капкан к дереву, присыпал снегом и быстро пошёл дальше.

Через час он вернулся. Отчаянные крики кедровки заставили его взять в руки ружьё и подходить ближе как можно осторожнее: кедровки зря волноваться не станут.

Там, где он насторожил капкан, что-то серело на снегу. Ещё несколько шагов, и стало хорошо видно молодого барса. Его лапа была в капкане. Зверь зашипел и закашлял при виде человека. Он рванулся навстречу охотнику, но проволока крепко была привязана к капкану и не пустила зверя.

Охотник подошёл ближе. Он не заметил, как две серых тени метнулись в гору по ельнику, и не подозревал опасности, которая ему угрожала сзади. Но барсы сами нападают на человека редко. Так и на этот раз огромными прыжками они умчались вверх по ельнику.

«Доставлю в зоопарк опять живым!» – решил охотник, повесил на сук ружьё и снял из-за плеч мешок.

Зверь басовито ворчал и яростно хлестал хвостом по снегу. Охотник ловко схватил кончик хвоста. Барс громко закашлял, перевернулся на спину и выставил вперёд когтистые толстые лапы. Даже молодой барс являлся опасным зверем. Но охотник был опытен. За длинный хвост он оттянул зверя в сторону, насколько позволяла проволока с капканом на лапе, и крепко привязал хвост к дереву. Барс оказался растянутым между двух деревьев за лапу и хвост.

«Половина дела сделана!» – подумал охотник и вытряхнул из мешка в снег мясо косули. Ловким броском он накинул мешок на голову зверя, ослепив его. Барс бешено заревел, перевернулся на брюхо и свободной передней лапой пытался сбросить мешок. Но вдруг захрипел под тяжестью человека, упавшего на него. Связать лапы ослеплённому зверю было делом нескольких минут. С завязанной в мешке головой барс беспомощно бился на снегу. Мёртвой хваткой он вцепился зубами в мешок изнутри, и это было всё, на что он был теперь способен.

Охотник ещё раз проверил прочность связанных лап, снял капкан и сел покурить около своего пленника. В это время далеко вверху на горе, там, где была верхняя граница ельников, кричали кедровки. Там в это время барсиха и барсёнок покинули ельники и скрылись в густых арчевниках. Кедровки покричали ещё немного и смолкли.

Охотник закопал мясо в снег и поволок барса за хвост вниз по ельнику.

Вскоре из-за поворота ущелья показалась крыша пасеки. Лошадь под навесом, почуяв зверя, испуганно забилась на привязи. Скрипнула дверь, выпустив облачко пара на мороз, и на крыльце показалась женщина в пуховом оренбургском платке.

– Кого это ты приволок, отец? – спросила она, спускаясь во двор по ступенькам.

– Подойди ближе, взгляни!

Женщина подошла и всплеснула руками.

– Ну как, хозяйка, хороша кошечка? Может быть, дома будем держать? Пожалуй, всех мышей переловит!

– Как же ты умудрился барса поймать?! – удивилась женщина, разглядывая хищника. – Вот Ани-то нет, совсем как её Барсик!

– Увезу завтра в зоопарк... Помоги-ка мне его в ящик затолкать. Там я ему перережу верёвки, а мешок он тогда сам сбросит.

Так попал в Алма-атинский зоопарк молодой барс, родной брат Барсика. Но кто же мог догадаться об этом? Злой молодой хищник свирепо бросался на решётку своей клетки, если кто-либо подходил близко. О его приручении нечего было и думать.

Шло время. Лапа зажила. На обильной пище барс поправился, вырос и со временем превратился в огромного хищника. За надёжной решёткой его и сейчас можно видеть в Алма-атинском зоопарке – вечно злобного, с лоснящейся пятнистой шкурой. Он часто лежит на деревянной полке в своей клетке, свесив хвост на пол, и смотрит, слепка прищурив зеленоватые глаза, куда-то поверх толпы на аллее. По ночам он неслышно шагает из угла в угол упругими толстыми лапами опасного хищника поднебесных вершин Тянь-Шаня.

Такой разной оказалась жизнь представителей одной семьи снежных барсов с Заилийского хребта, над столицей Казахстана Алма-Атой.

БЕГЛЕЦ

Застава пограничников в пустыне, за двести пятьдесят километров от пресной воды, была похожа скорее на место ссылки: так здесь было тоскливо поначалу. Но жизнь на заставе текла точно так же, как в любой другой воинской части.

Охрана границ, занятия, клуб, радио, самодеятельность – скучать солдатам не приходилось.

Ручной ворон был старожилом заставы. Уже несколько раз менялись пограничники, отслужив срок, а ворон всё нёс службу на заставе сигнальщиком. У него было прекрасное зрение, и он всегда первый замечал крошечную точку на горизонте в пустыне: это шёл грузовик с пресной водой.

«Крру!» – возвещал ворон на всю заставу и летел навстречу машине, тяжело разгребая крыльями горячий воздух. И тотчас же из-под навеса появлялся верблюд и лениво бежал за вороном, оставляя за собой облачко пыли.

Дневальный выходил из казармы, открывал ворота.

Первым подлетал к машине ворон с открытым клювом. За ним подбегал верблюд. Шофёр останавливал машину и, улыбаясь, наливал в ведро воды. Сначала пил ворон, потом верблюд. Такова была традиция на заставе, и пограничники никогда не нарушали её. Дальше машина шла к заставе с вороном на кабине. Следом тащился верблюд.

Но однажды возле заставы появились охотники на конях. В барханах забелели палатки. К охотникам присоединились пограничники, свободные от нарядов. В бинокль следили за горизонтом, кого-то поджидая. Всю ночь бодрствовал на вышке часовой.

Под утро первым проснулся ворон:

«Крру!»

Из-под навеса высунулся верблюд. Не машина ли с водой? Но на горизонте показался табунок диких ослов, похожих на маленьких лошадок. Это были куланы, совершавшие перекочёвку из Афганистана в Туркмению. Они легко пересекали пустыню, не испытывая жажды; передвигались прохладными лунными ночами, днём питались сочными листьями пустынной ферулы, сухими злаками и даже полубородчатой живокостью – растением, ядовитым для других животных.

Охотникам предстояла трудная задача – отловить живых куланов для заповедника Барса-Кельмес на острове Аральского моря.

Табун куланов остановился, когда солнце поднялось высоко. Они сгрудились на сопке и опустили головы к самой земле. Начинало сильно припекать, и животные спасали головы в собственной тени.

Охотники затаились среди барханов, в зарослях саксаула, в ложбинах. Цепь засад протянулась далеко по пустыне.

Вожак куланов первый заметил всадника. Охотник мчался прямо на табунок. Вожак захрапел. Куланы подняли головы и насторожили большие уши. Только один жеребёнок продолжал весело прыгать и лягаться. Он ещё не умел бояться. В его жизни этот всадник был первым врагом.

Прижав уши, вожак оскалился и погнал табунок в глубь пустыни. Но всадник ловко заворачивал куланов в сторону первой засады. Куланы прибавили скорость. Сзади бежал вожак, зло фыркал и кусал отстающих. Лошадь под всадником вспотела и замедлила бег. Но из-за бархана выскочил охотник на свежем коне и продолжил гон. Первый всадник устало спрыгнул со взмыленной лошади и начал водить её шагом за повод, чтобы унять дыхание.

Пять раз сменялись всадники, преследуя куланов, десятки километров остались позади, а куланы скакали, всё ещё полные сил. Лишь когда сменился шестой всадник, стал отставать жеребёнок. Вожак безжалостно подгонял его. В погоню включился девятый всадник. Жеребёнок резко кинулся в сторону, увернулся от вожака и лёг у густого куста селитрянки, сунув голову в тень. Он хватал воздух открытым ртом и тяжело поводил боками. Охотник спрыгнул с лошади и без труда взял куланёнка. Теперь ему предстояла другая жизнь – на пустынном заповедном острове Барса-Кельмес.

К вечеру одна из лошадей не выдержала бешеной скачки и околела. Охотники смущённо топтались возле неё.

– Нет, так мы загоняем коней, а толку не добьёмся, – сказал старший охотник.

И вот недалеко от заставы на шестах были развешаны сети. Они растянулись в песках почти на два километра. На следующее утро возле них появились куланы.

На этот раз ловля была организована совсем по-другому. Первый всадник погнал куланов к большому бархану. Когда они были уже близко, из-за бархана с гиканьем вынеслись всадники. На несколько минут кони развили бешеную скорость. Табун куланов удалось разбить на части. Животные бросились в разные стороны и с невероятной быстротой скрылись за горизонтом. Однако одного жеребёнка удалось зажать между конями и погнать к сетям. У самых сетей третий всадник пугнул жеребёнка сзади. Обезумев от страха, он влетел в сети и запутался в них. Так был пойман второй куланёнок.

С величайшими трудностями было поймано ещё несколько взрослых куланов, и все они живут сейчас на заповедном острове.

Когда отлов куланов был закончен и охотники разъехались по домам, неожиданно был получен заказ поймать одного кулана для лондонского зоопарка. Что же делать? Не собирать же снова всех людей ради одного кулана. Вот тогда-то над большим стадом куланов в безбрежной Бодхызской пустыне повис в воздухе вертолёт. Рядом с пилотом сидел известный охотник Николай Семёнович Заморин. В руках у него было ружьё, но не совсем обычное – оно стреляло не пулями, а специальными снотворными зарядами, способными усыпить любое животное, вплоть до слона. Вертолёт снизился над табуном. Куланы рванулись вперёд.

– Вон того! – сказал Николай Семёнович.

Пилот направил машину к большому жеребцу. Счётчик показывал восемьдесят пять километров в час. Жеребец летел быстрее ветра. Но не его ногам и сердцу было тягаться с вертолётом! Два снотворных заряда пролетели мимо. Но третий точно угодил в ляжку. Жеребец перешёл на рысь, потом на шаг. Вскоре он лёг, табун же умчался. Когда люди подошли, кулан крепко спал.

Взглянуть на редчайшее животное нашей планеты, привезённое в столицу, собрались железнодорожники товарного двора Химок.

Кулан в тесной клетке зло прижимал уши, скалился и яростно лягал доски.

Клетку подцепили краном. Она качнулась в воздухе и поплыла к разгрузочной платформе. Кулан бешено забился, стуча копытами. И случилось непоправимое. Раздался треск досок, клетка накренилась, с грохотом рухнула на платформу и развалилась пополам. Жеребец стоял на платформе совершенно свободный. Его ничто не удерживало, и он понял это раньше, чем опомнились люди. Гигантскими прыжками он бросился мимо людей, отскочивших в стороны, простучал копытами по асфальту товарного двора и унёсся за ворота.

Долго и упорно искали кулана в окрестностях Москвы. Никто из местных жителей не видел ни кулана, ни его следов. И это в густонаселённых окрестностях Химок! Кулан как будто накрылся шапкой-невидимкой.

Через несколько дней поиски прекратили. Было очевидно, что какой-то браконьер в первый же день убил животное. Куланье мясо очень вкусное и высоко ценится в Средней Азии.

Так прошла зима. О кулане давно забыли. И вдруг звонок по телефону из Химок:

– Не ваш ли зверь доедает в лесу сено путевого обходчика?

Да, это был кулан! Оказалось, он никуда не убегал. В необычной обстановке соснового леса он сразу же набежал на стог сена и остановился на полянке. Сено пришлось ему по вкусу.

Так случилось, что за всю зиму сюда не заглянул ни один лыжник, и кулан жил около стога, пока путевому обходчику не понадобилось сено.

Обнаружить кулана было только половиной дела, его нужно было поймать. Это оказалось непосильно москвичам. Пришлось из Самарканда вызвать охотника Заморина. Но и ему не сразу удалось изловить беглеца. Целый месяц он охотился за ним, пока не удалось загнать в чей-то двор на краю лесной деревеньки. Заказ лондонского зоопарка был выполнен с большим опозданием.

„ЗАВЕТНОЕ" СЛОВО

Старый семиреченский казак Иван Андреевич не отличался от сибиряков: он говорил так же кратко, добавляя знаменитое сибирское «однако», носил пышную с проседью бороду лопатой и усы в стороны, как у кота. Верил в приметы.

Утром Иван Андреевич вышел на крыльцо, взглянул на собак, помрачнел и сердито буркнул:

– Однако, сегодня не подфартит... Зря протаскаемся, обождём лучше.

Молодой охотник Евгений выругал про себя собак, неизвестно чем напугавших старика, и поплёлся домой. Специально для охоты отпросился он на три дня с лесозаготовок и вот теперь целый день прождал впустую. Старика уговаривать было бесполезно.

На следующее утро Иван Андреевич, едва взглянул в окно, молча снял ружьё со стены и стал одеваться, хотя собаки бесцельно бродили во дворе, как и вчера.

– Покров сегодня. Однако, к фарту! – Это была единственная фраза старика, пока седлали коней.

Но один час проходил за другим, а кабанов собаки не находили. Горы пестрели от ярких осенних красок. Дорога в зарослях, то поднимаясь, то спускаясь, становилась всё красивее, но ничто не радовало Евгения. Его сильно укачало в седле.

Вдруг старик резко остановил коня, нагнулся в седле и стал что-то рассматривать на тропе. Евгений насторожился, рука невольно потянулась к ружью.

Но никаких следов не было заметно. Собаки сразу занялись своими блохами. Между тем Иван Андреевич тяжело, по-стариковски, слез с коня, медленно нагнулся и поднял с тропы... жёлтый цветок одуванчика! Суровое лицо старого казака потеплело.

– Глядико-ся, паря, диво какое – цветик, однако!

– Вторым цветом цветут, – равнодушно сказал Евгений. – Осень тёплая.

– Сам знаю, а дивлюсь каждый раз. – Дед спрягал цветок в карман. – Внуку надо показать!

Сесть на высокого коня грузному старику было трудно, и он долго вёл его в поводу, пока около тропы не оказался большой камень. Иван Андреевич взгромоздился на коня. Снова охотники закачались в сёдлах, спускаясь в ложбины и поднимаясь. Евгений смотрел на широкую спину старика, удивлялся его чудачествам: одуванчику рад, а вот будет ли охота?

После полудня стало ясно, что, несмотря на Покров и добрые собачьи приметы, ехать дальше не было смысла. Иван Андреевич обернулся в седле и сказал:

– До дому надо, однако.

– Так ведь Покров сегодня, – усмехнулся Евгений.

Старик ничего не ответил. Он испытующе посмотрел на парня, а тот успел погасить усмешку. И вдруг Евгения, охваченного отчаянием, словно бы осенило, и он брякнул ни с того ни с сего:

– А я, Иван Андреевич, три заветных слова знаю, но берегу их на чёрный день. Для вас не пожалею одно. Хотите, ещё немного проедем?

Старик недоверчиво взглянул на парня.

– Однако, валяй! – согласился он после раздумья, поверив, видимо, в силу заветных слов.

Не прошло и нескольких минут, как Тузик, бежавший впереди, навострил уши, вскинул хвост и с лаем бросился в заросли барбариса. Оттуда послышался треск, и перед всадниками выскочил кабан, перемахнул через тропу и помчался по склону. Тузик заливался лаем и не отставал от зверя. Здоровенный Бобка помчался наперерез, но, вместо того чтобы остановить кабана, бросился на Тузика, повалил и стал трепать его, словно вымещая обиду, что не он первый нашёл зверя.

Всё это произошло так быстро и неожиданно, что охотники даже не успели снять из-за плеч ружья. Евгений соскочил с коня и бросился отбивать Тузика, а старик пригнулся к шее коня и поскакал по склону, рискуя сорваться вместе с конём. Но отрезать кабана от скал не удалось: грузный зверь поднялся по камням с лёгкостью горного козла. Пока старый казак спрыгнул: с лошади да снял ружьё, кабан успел скрыться за поворотом скалы.

Конечно, после болтовни Евгения о «заветных» словах, кабан подвернулся случайно, но суеверный старик проникся уважением к парню. А тут ещё вдобавок закричал кеклик. Он вскочил на камень, за которым пряталась целая стая. Евгений свалился с коня, с ходу выстрелил. На тропу покатилось сразу три убитых кеклика, остальные шумно взлетели. Евгений засунул в сумку у седла убитых птиц и, не глядя на деда, с важным видом сказал:

– Однако, слово ещё действует.

Охотники молчали до самой станицы. Около ворот своего дома дед сказал:

– Спытаем ещё, однако, в субботу?

– Обязательно, Иван Андреевич, – кивнул Евгений.

Дома старик ни словом не обмолвился об охоте. Домашние сами не спрашивали. Всем было ясно, что охота не удалась и дед не в духе. Вечером за ужином Иван Андреевич молча похлебал щей, встал, перекрестился и сказал, обращаясь к старшему сыну:

– Слышь, Павел, три заветных слова знает парень-то. Нынче одно израсходовали, а два ещё остались. В субботу, может, раскошелится.

– Навряд ли, батя. Прибережёт на чёрный день, – сказал Павел совершенно серьёзно. Домашние посмеивались над суеверием и приметами деда, но вида не подавали, чтобы не обидеть.

– Кто его знает, спробуем. – И дед полез на полати.

В пятницу вечером Евгений приехал с лесозаготовок. Его отпустили на охоту без всяких сроков – лишь бы привёз мяса. Бригада лесорубов жила на одном хлебе и картошке: машина из города с продовольствием где-то задержалась.

Утром дед снял с гвоздя и надел свою старую казачью фуражку с жёлтым околышем времён первой империалистической войны и вышел на крыльцо.

«Неужели опять собакам поверит?» – с тревогой думал Евгений.

Но Иван Андреевич вернулся бодрым и стал одеваться, коротко бросив через плечо Евгению:

– Собирайся, паря!

Через час были уже далеко от дома. Тропа в горах всё время поднималась, виляя в зарослях елей, берёз и осины. Первый морозец «ошпарил» траву, она полегла и ломко хрустела под ногами коней.

Чёрный тетерев с шумом взлетел прямо из-под носа собак и взгромоздился на вершину ели. Он вытягивал шею, заглядывая вниз. После выстрела Евгения тетерев комом упал, пересчитывая ветки.

– К фарту, однако, – одобрил старик и строго добавил: – А словцо-то береги, зря не расходуй по-пустому.

– Что? – не понял Евгений.

– Слово-то береги!

– А, да, конечно, Иван Андреевич! – вспомнил Евгений о своей шутке. Сказать деду правду – не поверит, крепко обидится и вернётся домой.

К вечеру приехали к трём огромным елям, росшим от одного корня. Им было лет по триста, а то и по четыреста. Большое дупло у корней одной из них было кладовой деда. Не один десяток лет он прятал здесь на охоте продовольствие и припасы. Дупло было плотно прикрыто трёхпудовым камнем с выпуклым боком. Этой выпуклостью камень плотно входил в дупло и запирал его, как дверью.

Камень отвалили. В сухом дупле лежали спички, котелок, топор, чашки и другое таборное имущество. Только теперь Евгений понял, почему дед ничего этого не взял с собой из дома. Развели костёр и стали варить тетерева на ужин, почти всё время молча, без лишних слов. Чёрное небо сверкало бесчисленными крапинками звёзд. Луна взойдёт около одиннадцати, был ещё запас времени, и охотники, поужинав, легли отдохнуть: безлунный, тёмный вечер хорош для кабанов, но совершенно непригоден для охоты на них. Под монотонный лошадиный хруст овсом и крики лесной совы Евгений задремал...

– Айда, паря! – разбудил дед.

Луна только что поднялась из-за гребня горы и ярко осветила южный склон, на котором виднелись даже отдельные камни, зато северный склон весь утопал в непроглядной тьме.

Не торопясь, ведя коней в поводу, охотники пошли тропкой по дну ущелья. Собаки рыскали в стороне, вдруг совсем близко залаяли из ельника на северном склоне.

– Вяжи коней, а сам сверху валяй! – скомандовал старик. – А я тут перехвачу в случае чего. – И он показал на дно ущелья.

Евгений быстро привязал лошадей и стал взбираться по крутому склону среди елей, чернеющих в темноте. Лай доносился из одного места. Значит, кабан не убежал. Весь мокрый, с шапкой в руках, задыхаясь до хрипоты, Евгений поднялся выше собачьего лая и остановился, чтобы сбить дыхание. Кабан не слышал его шагов, занятый собаками. И тогда, передохнув, Евгений осторожно начал спускаться.

На поляне, залитой лунным светом, чёрным стогом высилась ель. Под низко нависшими ветвями стоял кабан и громко клацал клыками. Временами он ухал и бросался на одну из собак, но та отскакивала, а вторая наседала сзади. Кабан оборачивался, тогда опять нападала первая. И так всё время. Но кабан ни разу не выскочил из-под нависших ветвей.

Евгений стал осторожно подбираться к ели. Когда он вышел на свет луны, собаки увидели его и сразу осмелели. Бобка с лаем бросился прямо под еловую гущу. Кабан выбежал на поляну и кинулся вниз, увлекая за собой собак. Он давно заметил человека и с удивительной точностью побежал, закрываясь елью и оставаясь вне выстрела. Пока Евгений отбежал в сторону, кабан скрылся. Не прошло и минуты, как оглушительный выстрел прокатился по горам, и всё стихло.

«Что если дед промахнулся и кабан свалил его?» – тревожно думал Евгений, сбегая вниз. Но дед, ярко освещённый луной, сидел на туше убитого наповал кабана, прикладом отгоняя собак. Старый охотник правильно определил, куда побежит зверь. А промахов он ещё не знал, несмотря на свои семьдесят лет.

– Сподобил господь. Давно этаких агромадных стрелять не приводилось!

Дед спустился к ручью, умылся и гребешком расчесал усы и бороду.

Погрузить тяжёлого кабана было не просто. Лошадь храпела, пятилась, и подвести её к туше зверя оказалось невозможно. Евгений с одной стороны, дед – с другой, тянули упрямое животное, громко кричали и понукали, но лошадь была сильнее.

В изнеможении Евгений сел передохнуть на тёплую тушу зверя.

– Ишь, язви её! – ворчал дед, садясь рядом. – Умаяла, варначка, однако, начисто!

Отдохнув, Евгений снова подошёл к лошади. Она вся напряглась, захрапела и прижала уши. Карие глаза, сверкавшие отсветами луны, казались злыми. Евгений ласково стал уговаривать её тихим голосом, всё время поглаживая. И странное дело: лошадь тяжело вздохнула, вся сразу как-то расслабла и позволила подвести себя к кабану.

Старик с удивлением смотрел на Евгения и на лошадь, сразу ставшую послушной.

– А что, паря, надысь одно словцо спользовал, а теперь второе срасходовал, однако?

– Нет, Иван Андреевич, то всё первое слово действует, а другие ещё в запасе! – бойко соврал Евгений, не моргнув глазом.

– Смотри-ко сила в нём какая! – удивился старик.

Поднять кабанью тушу на лошадь двоим оказалось не под силу. Тогда завели коня в узкую, глубокую промоину, как в коридор, и привязали. Кабана волоком стянули к промоине и верёвкой заволокли на лошадь.

Всю ночь охотники шли по тропе к станице и вели лошадь. Собаки бежали сзади. Луна поднялась высоко, и на тропе была видна каждая былинка. В горах то и дело раздавался рёв маралов. Где-то там, в глубине ельников, дрались рогачи из-за самок. Усталости охотники не чувствовали. Удача подняла настроение. Но под утро лошадь стала то и дело спотыкаться: многопудовая туша зверя надавила ей спину. Евгений повёл лошадь под уздцы.

Поднялось солнце, и охотники вышли на дорогу. Когда до станицы оставалось рукой подать, сзади послышался шум машины. Грузовик поравнялся с охотниками и остановился. Открылась дверца, и раздался весёлый возглас:

– Батя, кладите кабана-то, довезу! – Это ехал сын старого казака.

– Пошёл, пошёл, Пашка, что пристал! – Честолюбивый дед непременно хотел привезти добычу в станицу сам, чтобы все видели.

Павел нажал на газ и погнал машину. А дома разговор его с женой был краток, как все разговоры в этом доме.

– Видал их? – спросила жена.

– Недалече уж.

– Везут?

– А то нет!

Жена схватила самоварную трубу и стала готовиться к встрече: ей всё было ясно.

ПОД ТРОПОЙ АРХАРОВ

Горы Джунгарского Алатау тянутся вдоль государственной границы, а отроги их кончаются недалеко от Алма-Аты. Это край непуганых зверей – оленей, архаров и медведей, и на охоту сюда приезжал даже какой-то иностранный принц, большой любитель редкостных рогов.

О кладбище архаров в этих горах я услыхал от геологов. Они обнаружили его в верховьях речки Бурха севернее Джаркента. И вот мы с проводником, старым казаком из Семиречья, покачиваемся в сёдлах, пробираясь берегом горной речки Бурха. Я имею при себе лицензию на отстрел крупного архара, чучело которого я должен изготовить для Международной выставки.

За весь день езды не встретилось ни одного посёлка или пасеки. Кругом густые ельники, не знакомые с топором, высокое разнотравье в сырых местах скрывало проводника на коне. Всё, как сто, а может, и тысячу лет назад...

Ночевали мы у костра на берегу, устроившись под ветвями огромной тянь-шаньской ели, способной задержать воду даже в самые сильные дожди. Дереву не менее четырёхсот лет. Кто знает, может, оно впервые на своём веку приютило людей под собой. Остатки нашего костра теперь послужат «визитной карточкой» для будущих путников.

– Чуть свет надо быть на месте, – сказал проводник и лишил меня сна до полуночи: я никак не мог уснуть, воображая встречу с архарами, которых, по его словам, будет «сколь хочешь».

А может быть, заодно удастся разгадать тайну их кладбища? Хотелось поговорить, но старый казак как лёг на потник, подложив под голову кожаную подушку от седла, так сразу и заснул. Забылся я лишь перед рассветом. Мне показалось, что я только что уснул, а казак уже тряс меня за плечо:

– Пора, однако, вставать! Не опоздать бы!

Ещё не рассеялись сумерки, когда мы уже были на месте. Остановились за скалистым мысом.

– Ихняя тропа вон там, – сказал проводник, показывая на отвесную скалу над ущельем. – Здесь и подождём.

Лежать за камнем пришлось долго. Солнце осветило вершины Джунгарского Алатау, а у нас на дне ущелья было холодно и сыро от росы. На каменистых россыпях закричал петушок-кеклик. Красавица синяя птица села неподалёку от нас и стукнула о камень небольшим османчиком, пойманным в заливе. Заинтересованный, я подался вперёд, но птица заметила нас, вскрикнула и улетела, оставив рыбку на камне.

– Как бы зверя не спугала, – проворчал старик.

Однако синяя птица не испугала архаров. Не прошло и минуты, как проводник толкнул меня локтем: на обрывистой тропе, высоко над нами, спокойно шла архарка, а за ней семенил ягнёнок. Только когда животные скрылись за поворотом скалы, я заметил внизу груды костей и много мощных рогов. Это и было кладбище архаров, о котором я слыхал от геологов.

Новый толчок в бок – на тропе появились два молодых архара. И они спокойно прошли по тропе, не подозревая о нашем присутствии. Ещё раз мимо прошли две архарицы с ягнёнком.

И вдруг вот он! На тропе показался старый архар с огромными рогами. Вряд ли представится ещё раз такой случай. Я поднял карабин над камнем, поймал архара в прицел, но, волнуясь, не учёл близкого расстояния и взял выше, чем надо. Пуля громко шлёпнула в скалу над самой его головой. Звук выстрела покатился по горам, угасая, а красавец архар бросился вперёд по тропе, соря вниз камешками. Вот и поворот скалы, сейчас зверь скроется за ним. Я лихорадочно ловлю его вторично на мушку, но не успел нажать на спуск, как тропа на скале опустела – архар исчез, не добежав до поворота. Глухой удар тяжёлого тела о камни всё объяснил: архар сорвался с тропы... Когда мы подбежали, он был уже мёртв.

– Понял теперь, откуда здесь кладбище? – спокойно спросил проводник. – Рожища-то пудовые...

– Ну и что?

– Как – что? Тропа узкая, рожища-то царапаются по стене. Если спокойно идёт, то и проходит, а побежит, где узко, рогом о стену ударит, рог его и столкнёт. Каждую зиму бьются здесь, когда за своими красавицами гоняются.

Фотографирование, измерения, снятие шкуры, засолка и упаковка заняли много времени.

Проводник сходил за лошадями, сварил обед, а я ещё возился со шкурой.

После обеда я слазил на тропу. Карниз был так узок, что я побоялся пройти по нему и только издали мог рассмотреть кое-где царапины от рогов на стене.

Я с трудом преодолел в себе желание остаться здесь ещё на одну ночь и окончательно убедиться в правоте слов старого казака. Но ценнейший экспонат мог испортиться, и мы тронулись обратно. А я дал себе слово, что при первой же возможности ещё раз побываю здесь.

СТАРЫЙ СЕКАЧ

Лунную ноябрьскую ночь табунок диких свиней проводил на берегу залива Балхаша. В густых зарослях тростника свиньи чувствовали себя в полной безопасности: даже за несколько метров их невозможно было заметить. Ни один враг не мог подобраться сюда – так громко хрустел сухой тростник. Всходы его торчали как свечи, и кабаны с треском ломали их и ели.

С первыми холодами многое начинало решаться в жизни диких свиней. У кабанов наступила пора яростных драк из-за права быть хозяином стада.

Вызывающе задрав хвост, молодой кабан впервые в жизни стал перед старым секачом и загородил собой свиней. Он взъерошил щетину на загривке, сердито зачавкал и застучал белыми, ещё не загнутыми клыками. Это был рискованный вызов с его стороны.

Старый секач удивлённо, предостерегающе загудел. Он выставил жёлтые загнутые клыки и натопорщил огромные мохнатые уши, порванные в драках с соперниками. Дыбом встали щетина и хвост. Вызов молодого нахала был принят. Старик был вдвое тяжелее, и за плечами у него опыт многих боёв, в которых он не знал поражений.

Соперники враз бросились друг на друга. Могучим ударом длинной морды старик легко отбросил молодого кабана, тот кубарем полетел в тростник. Но молодость и вёрткость были на его стороне. Не успел старый секач повернуться, как получил сильный удар клыком в заднюю ногу. Резкая боль привела его в ярость. Грозно ухнув, секач, как танк, пробил заросли, опрокинул противника и стал наносить ему удар за ударом жёлтыми клыками. С поросячьим визгом молодой кабан обратился в позорное бегство. Право старого секача быть вожаком оказалось и на этот раз непоколебленным.

В коротком поединке молодой кабан отделался только синяками. Если бы старые секачи имели не загнутые, а такие же прямые клыки-ножи, как у молодых кабанов, вряд ли подрастала бы смена – весь молодняк погибал бы в первом в их жизни поединке.

На шумный бой кабанов свиньи и поросята не обратили ни малейшего внимания. При свете луны они спокойно вспарывали почву упругими рылами и чавкали корневищами тростника.

Прошло несколько дней. В Семиречье неожиданно наступила сильная оттепель. «Бабье лето» обмануло своим теплом некоторые чересчур доверчивые яблони, и они, несмотря на ноябрь, стали покрываться цветами, как весной. В ущельях гор кое-где зацвела черёмуха. На южных склонах застрекотали кузнечики и кобылки, а в горных ельниках забормотали по-весеннему тетерева. Но дни были короткие, а ночи длинные, как и полагалось им быть в ноябре.

На днёвку табунок диких свиней залегал в густых зарослях тростников. Животные дремали на солнце, и только мохнатые уши пошевеливались и были всё время настороже. Не спалось лишь старому секачу. Молодой кабан, как оказалось, нанёс ему глубокую рану в заднюю ногу. Волки и собаки зализывают свои раны. Но дикие свиньи гибкостью не отличаются, они неповоротливы, как брёвна, и не могут достать языком до больного места.

Шли дни, а рана у старого секача не заживала. Даже во сне он чуть слышно жалобно взвизгивал.

Над самым ухом секача зажужжала муха. Секач замотал головой и сел по-собачьи на зад, упершись передними ногами в землю. Муха продолжала гудеть над головой. Секач тяжело встал и пошёл, прихрамывая, по зарослям. Вскоре треск тростника затих под его ногами.

Секач долго шагал в одном направлении, никуда не отклоняясь, как по хорошо знакомой дороге. Открытые места он пробегал трусцой. Один из заливов Балхаша высох за лето, и на земле белыми пятнами выступила соль. Секач грузно рухнул на белое пятно и громко взвизгнул от резкой боли. Соль, как огнём, жгла рану, но кабан, визжа, всё крепче прижимался к солёному пятну.

Стоны секача разносились далеко окрест. Забыв осторожность, нестерпимо болезненным способом старое животное «засаливало» рану. Это была единственная возможность спастись от мух. В жаркое время года мухи быстро откладывают яички в открытые раны, там выводятся личинки, и тогда мучительная смерть может скосить животное даже от пустячной царапинки, разъедаемой личинками. Впрочем, в ноябре мух уже не было, только оттепель разбудила немногих из них.

Визг секача привлёк внимание волчицы, однако она сразу поняла, что визжит не поросёнок, а могучий секач и он ей не под силу. Волчица спокойно положила голову на вытянутые передние лапы и чутко задремала. Дикие животные прекрасно понимают голоса друг друга.

Две сороки прилетели на визг, уселись на землю. Они долго стрекотали, взмахивали хвостами и перепрыгивали с места на место около секача. А он страдальчески визжал, но продолжал курс лечения, «рецепт» которого получил по наследству от предков.

Соль и морозы медленно сделали своё дело. Прошло два зимних месяца, и рана затянулась. Но хромота осталась на всю жизнь – клыком было повреждено сухожилие на задней ноге.

Всё это время секач бродил один; он окреп, и у него появилось желание найти свой табунок. Ночью секач выбрался из заломов в гуще тростниковых зарослей и пошёл, проваливаясь по колено в снегу.

Долго брёл секач. Дикие свиньи куда-то откочевали, пока он болел. На рассвете он свернул в густые заросли тростников и стал устраиваться на дневную лёжку. Он подрыл клыками осоку и тростник, сгрёб их под себя, сделал в середине углубление и улёгся туда, как в мягкую постель. Кончик морды он сунул в пучок сухой осоки – в «носогрейку», как называют её охотники. Так основательно, по-хозяйски секач устроился на дневной отдых. Осоку и тростник он рвал не как попало, а так, чтобы очистить доступ к лёжке солнечным лучам. Зима перевалила за вторую половину, и солнце приятно припекало. От северного ветра кабана защищала высокая стена тростника.

К вечеру секач снова отправился в путь. Он вышел на открытое место и вдруг почуял резкий волчий запах. Щетиня на загривке поднялась дыбом, хвост поднялся торчком. Волки были близко: сзади чуть слышно похрустывал тростник. Секач бросился вперёд через заломы, и сразу же по его следу с визгом понеслась волчья стая.

Укус в больную ногу заставил секача на всем ходу затормозить и обернуться. Он грозно застучал клыками. Волки отскочили назад и затаились. Но вот опять зашуршал тростник – это звери окружали секача. Он попятился в густой залом тростника, спрятал туда зад и снова звонко зацокал клыками. Маленькие глазки сверкали от бешеной ярости, белая пена клочьями падала на передние ноги. Волки забегали перед секачом. Их было пятеро против одного, но секач был опасен. Измученные голодом, они жадно вдыхали запах горячего живого тела, облизывались, нетерпеливо взвизгивали, но ни один не решался броситься первым. Секач следил за каждым движением и был готов к защите.

Но случилось неожиданное: молодой волк зло огрызнулся на толкнувшего его соседа и на миг оглянулся назад. Этой оплошности оказалось достаточно – секач бросился вперёд с поразительной для его веса стремительностью. Зазевавшийся волк высоко взлетел над тростниками и с воплем рухнул вниз. Секач же снова спрятал зад в залом.

Волков осталось четыре против одного, но они становились всё настойчивее. Не спуская глаз с добычи, они перебегали с места на место. Тростник вокруг был поломан и смят. И вот решающая минута... Словно сговорившись, волки бросились на секача с двух сторон. Тот, что прыгнул справа, на полтуловища опередил в воздухе волка, прыгнувшего с другой стороны. С неуловимой для глаза быстротой длинное клыкастое рыло секача мотнулось влево и вправо – волки, как мячики, отлетели в тростник. Зато другая пара – волчица и молодой волк – успели вцепиться в шею секача. Но зубы ударились о ткань, упругую, словно броня, и сорвались. Волки отскочили с поджатыми хвостами. Секач опять занял оборону. В это время в зарослях жалобно взвизгнул молодой волк. Он корчился там, тяжело раненный. Волки бросились на него и разорвали в клочья. Жадно, не жуя, давясь от спешки, они глотали мясо своего собрата вместе с шерстью.

Секач тем временем был уже далеко. Волки не погнались за ним. Полная луна озаряла тростниковые заросли. Мороз усиливался. Прихрамывая, секач бежал, поскрипывая снегом. Схватка с волками обошлась для него благополучно. Но вот чуткий слух уловил далёкий хруст тростника. Опять волки? Секач замер. Мохнатые уши его приподнялись, ловили малейшие звуки. Но там, впереди, кто-то тоже остановился и слушал. Только от ветра слабо шелестел тростник. Секач медленно двинулся вперёд. Тяжёлое животное высоко поднимало ноги и вертикально опускало их, скользя по зарослям, как привидение. Впереди раздался чуть слышный шорох. Кто-то шёл на сближение. Оба зверя старались подойти друг к другу с подветренной стороны. Прощупывание продолжалось недолго. Впереди оказался такой же старый секач-отшельник. Кабаны мирно разошлись каждый своей дорогой.

В ложбинке, занесённой снегом, секач сделал привал. Под метровой толщиной снега почва не промерзала, и секач до утра вспарывал мордой землю и чавкал корневищами тростника. Сытый, он забрался в густые заросли и устроился на дневную лёжку.

Утром охотник за ондатрами Абрахман набрёл на место, где ночью кормился кабан. Снег был перемешан с землёй. Всё кругом было истоптано, валялись огрызки тростниковых корневищ. Конечно, кабан залёг где-то недалеко и ночью опять придёт сюда. Подкараулить его и застрелить в лунную ночь будет легко. У Абрахмана с кабанами были старые счёты. Они не раз съедали пойманных в капкан ондатр и даже ухитрялись вытаскивать из воды вентеря, разламывали их и съедали рыбу. Охотник торопливо зашагал к своей избушке на берегу протоки, чтобы подготовить всё к охоте.

Солнце едва начало опускаться за тростник, а охотник с ружьём в руках уже был около места, где ночью кормился секач. В дохе из собачьего меха, рукавицах и валенках охотнику мороз был не страшен.

Абрахман хорошо знал привычки кабанов. На место вчерашней кормёжки секач подойдёт из-под ветра. Охотник устроил засаду в таком месте, где ветерок отнесёт его запах в сторону. Он тщательно притоптал тростник, чтобы не шуршал при малейшем движении.

Солнце опустилось за горизонт. Стая ворон пролетела мимо и долго кричала и ссорилась на ночлеге в тростниковых заломах. Семейка ремезов – тростниковых синиц – тонко пропищала в зарослях и стихла в гнезде-рукавичке, подвешенном на тростниках. Ремезы на Балхаше ночуют в гнезде всю зиму, как ни одна из наших птиц.

Охотник терпеливо ждал.

Сытый секач поздно поднялся с лёжки и долго сидел по-собачьи на своей постели, лениво прислушиваясь. Потом встал, встряхнулся и уверенно пошёл к месту вчерашней кормёжки.

Абрахман услышал потрескивание тростника. Он вскинул ружье. Ярко, словно по заказу, светила луна. Стрелять можно наверняка. Но шорох вдруг прекратился. Секач стоял и слушал. Охотник не двигался. Не шевелился и секач. Мороз стал пробираться охотнику за воротник. Затекла нога. Но Абрахман терпел...

Наконец раздалось тяжёлое похрустывание тростника. Охотник облегчённо вздохнул. Но секач пошёл не на него, а по кругу. Ветер тянул сбоку, и не в привычке секача было подходить к месту кормёжки, не проверив носом, нет ли опасности. И конечно, запах человека долетел до него сквозь тростники. Громко ухнув, секач бросился в сторону через заломы. Но не промчался он и нескольких сотен метров, как в упор набежал на небольшое стадо диких свиней. Это было его стадо! Испуг секача сразу прошёл Он резко остановился, крутя хвостом. Свиньи, дружелюбно похрюкивая, окружили его.

Вдруг сильнейший толчок в бок сбил на землю старого секача. Молодой кабан занимал его место вожака в стаде. Старик вскочил, но больная нога подвела, и кабан опять опрокинул его. Избитый секач был отогнан от стада, а молодой кабан вернулся к свиньям, ухая от возбуждения.

Долго старый секач трясся от ярости и бессилия перед молодым вожаком. Он стоял в зарослях, переступал с ноги на ногу и не решался приблизиться к табуну. А свиньи спокойно двинулись дальше, подошли к засаде охотника и, похрюкивая, стали рыться в снегу. Вскоре они вышли на освещённую луной поляну. Абрахман поднял ружьё и прицелился в самого крупного кабана. Белые клыки поблёскивали при луне, и зверь казался совсем чёрным. Пучок тростника мешал охотнику прицелиться под лопатку зверю. Он ждал удобного момента, чтобы нажать на спуск. Между тем кабан повернулся к охотнику задом и стал удаляться. Тогда охотник перенёс прицел на ближайшую крупную свинью. Она рылась на открытом месте, и луна хорошо освещала её. Сверкнул огонь, и выстрел распорол морозную тишину ночи.

Свиньи в ужасе заухали, бросились в заросли, набежали на старого секача и увлекли его с собой. В густых, непролазных зарослях стадо остановилось. Едва свиньи перевели дух, как молодой кабан бросился на секача и опять прогнал его.

Несколько ночей после этого старый секач брёл за стадом, боясь приблизиться. На днёвку он ложился под ветром, чтобы всё время ощущать запах свиней. От внезапного нападения волков табунок имел теперь надёжный заслон – секач вовремя предупредит их и примет первый удар на себя.

Морозы ещё в начале зимы сковали льдом реку. Но за зиму вода спала, и в одном месте около берега лёд повис в воздухе. Тростниковые заросли поддерживали этот хрупкий ледяной мост. По нему и направилось стадо диких свиней. Сбоку под ветром шёл старый секач, весь в синяках и царапинах от побоев молодого вожака.

Старая свинья благополучно прошла первой по ледяному мосту, запорошённому снегом. Прошлогодние подсвинки простучали копытцами за ней. Но молодой вожак стада был тяжелее свиньи и подсвинков, его вес оказался для него роковым. С громким треском лёд рухнул под ним, кабан заухал где-то под ногами у свиней, и те бросились в разные стороны.

Долго кабан пытался выпрыгнуть из пролома. Морда его несколько раз показывалась наверху, но силы его убывали, прыжки делались реже и меньше.

Сколько времени бился в ледяной яме кабан, неизвестно. Волчья стая обнаружила его едва живого. Волки без всякого страха попрыгали в яму и прекратили мучения кабана. Сытые, они едва выбрались обратно. Доедать остатки пришли на следующую ночь.

Старый секач опять стал вожаком стада. Однако в начале новой зимы снова начнутся яростные драки, и старого наверняка прогонит молодой, сильный кабан. И секач до конца своей жизни будет жить отшельником.

ОЛЕНИЙ ВОЛК

Вечерело, когда мы с егерем спустились на конях в ущелье и решили переночевать на берегу горной реки. На поляне с густой травой, уже прихваченной первыми заморозками, мы расседлали коней, спутали их и отпустили, а сами стали устраиваться под тянь-шаньской елью.

Стояла тишина, нарушаемая лёгким шумом воды. Спутанные кони спокойно паслись на поляне. Егерь хлопотал у костра. Вдруг кони захрапели, навострили уши, косясь на край поляны, где из травы торчали сухие белые ветви. Что-то непонятное испугало коней. Егерь взял карабин и пошёл вперёд.

В траве лежал ещё свежий труп марала. Рога животного торчали как сухие ветви. На боку зияли две запёкшиеся раны – аккуратные, словно бы от точных ударов. Трава кругом была смята и выбита до земли. Видно, недавно произошёл смертельный поединок двух оленей-самцов. Но странными казались глубокие раны: неужели они от ветвистых рогов?

– Не иначе как браконьер, – сказал егерь. – Увидал нас – и тикать...

– Везде вам чудятся браконьеры, – улыбнулся я.

– Отчего же нет? Бывают, знаете, случаи: сцепятся маралы рогами, оторваться не могут, тогда подходи и бери их хоть голыми руками. Ну, видать, браконьер услыхал нас и скрылся, одного только успел пристукнуть, а другой марал отмотался кое-как и удрал...

Я пожал плечами. Догадки егеря казались не очень правдоподобными. Почему браконьер пощадил второго марала? И откуда у него клинок, чтобы нанести такие глубокие раны? Ясно было одно: марал-соперник таких ран нанести бы не смог.

Мы сняли шкуру с оленя, разрубили на части мясо и перетащили к месту привала. Поужинав, мы влезли в свои спальные мешки. Горные леса затихают, как только скроется солнце. Осенние ночи в горах удивительно беззвучны. Только речка дышала рядом, и перезвон воды о камни словно бы куда-то звал.

– Слышь... – всполошился вдруг егерь и толкнул меня локтем. – Ревёт!

Над нами, далеко вверху, раздался трубный звук. Это ревел марал, вызывая на бой соперника. Потом надолго затихло, и опять слышно было, как журчит по камням вода. Я повернулся на бок, собираясь заснуть, но тут вдруг снова протрубил марал, уже много ближе.

– Как бы на нас не набежал.

Но слова егеря прервал рёв другого марала, и на этот раз так близко, что мы невольно вздрогнули. Тут же послышался топот ног и стук рогов.

– Дерутся, – прошептал егерь.

Шум драки, однако, быстро стих. В темноте недалеко от нас пробежал марал, направляясь вверх, а вскоре с перевала донёсся его призывный рёв, но вызов остался без ответа. И опять тишина... Но куда исчез соперник?

Рассвет не балует теплом, а осенью особенно. Егерь развёл костёр, повесил чайник, а мне ещё долго не хотелось вылезать из теплого спального мешка...

Через час, навьючив мешки с мясом на коней, мы уже поднимались вверх по ущелью.

– Интересно, где же они всё-таки вчера дрались? – спросил егерь, оглядываясь по сторонам.

Долго ехать нам не пришлось, кони вдруг остановились и захрапели. Перед нами, как и вчера, лежал труп марала-самца. И снова такие же глубокие, чуть не сквозные, раны. Сомнений не было: убийцей был марал, который ночью пробежал мимо нас. Но как он убивает? Не рогами ж??

С тремя егерями мы несколько дней обследовали все ближайшие ущелья и нашли ещё труп марала-самца. Опять всё кругом было истоптано и носило следы яростной схватки, а на трупе такие же удары «копьём».

Разделившись, мы прослушивали по ночам сразу несколько ущелий. Но никто из нас не слышал брачного рёва самцов-маралов. Видимо, все они были истреблены ,в этом районе.

Решили попытать счастья в последний раз. Едва сгустились сумерки, мы оседлали лошадей, чтобы разъехаться по ущельям. Как назло, один из егерей никак не мог поймать свою лошадь. Она порвала путы и не давалась. Мы долго гонялись за ней верхами и поймали её уже в полной темноте.

И вдруг высоко в горах прозвучал рёв марала. Мы бросили лошадей, пробежали по ущелью и залегли в ельнике перед поляной. Один из егерей поднял трубу, ответный рёв «марала» прозвучал в ущелье. Егерь проделал это мастерски. И сейчас же, словно эхо, с вершин ущелья раздался ответ.

Теперь нужно было выждать. Ночную тишину беспокоил только тихий шелест ельника от верхового ветерка. Он уносил наш запах вниз, и марал не мог нас почуять. Томительно долго тянулись минуты ожидания. Егерь снова протрубил «вызов» на бой.

Ответный рёв раздался на этот раз совсем близко от нас, и почти вслед за ним послышался топот. Марал мчался галопом прямо по ельнику. Он выскочил на поляну и остановился, озираясь по сторонам. Вместо светлых ветвистых рогов на голове у него были какие-то палки, рассмотреть их было невозможно из-за темноты. Несомненно было одно – это был олень-убийца. Нельзя терять ни мгновения.

Егери выстрелили залпом, и олень рухнул как подкошенный. Эхо выстрелов ещё катилось по ущелью, замирая вдали, а мы уже бежали к маралу. Он лежал не шевелясь. Свет электрического фонарика скользил по голове. Так вот оно в чём дело. Вместо обычных ветвистых рогов торчали два оголённых рога – длинных и острых, как шпаги. Вся шерсть на его голове слиплась от запёкшейся крови соперников. Марал колол их одного за другим.

– Вот тебе и раз! – вздохнул один из егерей, присев на корточки возле марала.

А другой, закуривая, сказал:

– Природа хитро придумала, что дала им ветвистые рога, а то бы давно перекололи друг друга...

На кордоне отец одного из егерей, старый охотник из Забайкалья, рассказал нам, что у них в горах очень редко, но встречаются, неизвестно отчего, взрослые маралы с рогами без ветвистых отростков. Во время драк они насмерть закалывают противников. Охотники в Забайкалье не жалеют времени и сил, чтобы застрелить такого урода. Значит, и в Джунгарском Алатау завёлся такой же олений волк.

– В семье не без урода! – закончил старый охотник.

СПАСИТЕЛЬНЫЙ ЛЁД

Охотник возвращался верхом по заснеженным лугам реки Или. Солнце уже садилось, и он поторапливался, чтобы поспеть домой до темноты. В тугаях кричали фазаны. В соседнем тростнике попискивали синицы. Пронеслось несколько серых сибирских ворон, прилетевших зимовать на юге Казахстана.

Вдруг лошадь остановилась и насторожила уши. Охотник повернулся в седле и увидел крупного кабана. Тот медленно брёл по лугу, опустив длинное рыло к земле, и скрылся в прибрежных тростниках замёрзшего озера.

Охотник переждал немного и поехал дальше. У стога, мимо которого прошёл секач, в снегу была торная тропа. Значит, кабан ходит здесь постоянно.

Стог – удобное место для засады, и на следующий вечер, задолго до наступления сумерек, охотник спрятался в нём около кабаньей тропы. Одноствольное ружьё было заряжено круглой пулей – кабан должен пройти близко и бить можно наверняка.

Ранние сумерки сменила долгая морозная ночь. В чёрном небе высыпали яркие звёзды. Холод пробирал до костей. Охотник крепился, но в конце концов не выдержал и заворочался, громко хрустя сеном. Вероятно, кабан услыхал эту возню и прошёл стороной. Домой пришлось вернуться ни с чем... Однако через несколько дней охотник снова приехал к стогу. На тропе были свежие следы. Значит, секач по-прежнему ходит здесь. Охотник отвёл коня подальше, привязал его к дереву, вернулся к стогу и зарылся в сено. Ветерок тянул от тропы, и кабан не учует его.

Спустя какое-то время послышалось ржание коня. Охотник вспомнил, что не успел покормить его. Вылез из засады и привёл коня к стогу, привязав его с противоположной от тропы стороны. Конь захрупал сеном, охотник же снова взобрался наверх.

Не прошло и десяти минут, как на тропе появился кабан. Огромный, чёрный, с большими белыми клыками, он казался страшным. Лучи солнца у самого горизонта освещали зверя как-то снизу и делали его ещё крупнее.

Лошадь у стога захрапела. Кабан остановился и задвигал мохнатыми ушами, нюхая воздух. Вот он снова двинулся по тропе. Лошадь заволновалась опять. Тогда секач свернул с тропы и скрылся в тростниках. По треску и качанию вершинок легко было понять, что кабан пошёл в обход и на свою тропу выйдет, находясь уже за пределами выстрела.

Времени терять было нельзя! Охотник соскочил на землю и подбежал к тростникам. Кабан перестал трещать: он прислушивался. Человек затаился...

Так прошло несколько минут. Наконец кабан, видно, успокоился и двинулся вперёд. Охотник крался у самой кромки зарослей, но зверя не видел в густом тростнике. Через озеро проходила санная дорога, и если секач не изменит направления, то непременно выйдет на неё.

Так оно и получилось – вскоре закачались вершинки тростников и чёрная туша зверя высунулась из зарослей.

Выстрел щёлкнул сухо и коротко – было слышно, как пуля шлёпнулась о тушу зверя. Кабан громко ухнул, развернулся на выстрел и бросился прямо на охотника по санной дороге. На беду, патрон застрял и перезарядить одностволку не удалось. До стога было далеко, и кабан, клацая клыками, быстро приближался...

Плохо соображая, что делает, охотник схватил ружьё за ствол и замахнулся прикладом. Но в нескольких шагах кабан вдруг повалился на бок – на дороге оказался скользкий лёд. Кабан вскакивал, но тут же ноги его разъезжались, и он опять падал.

Охотник бросился к стогу, с ходу взлетел на него, как петух на насест. Лошадь храпела и билась. Со стога было видно, как секач медленно выбрался в тростник и скрылся. Отдышавшись и придя в себя, охотник выбросил наконец из затвора патрон, зарядил другой, слез со стога и с ружьём наперевес двинулся вслед за кабаном. Однако странно – секача не было слышно в тростнике. Может, он затаился? Вдруг охотник увидел тушу, распростёртую в зарослях. Кабан был мёртв. Значит, первая пуля не прошла мимо и сделала своё дело. Однако неизвестно, что могло бы произойти, если бы не спасительный лёд...

В КАМЕННОЙ ЛОВУШКЕ

Декабрьская оттепель сменилась внезапным морозом. Густой туман окутал ущелья. Склоны у подножия хребта Турайгыра мрачно нависли над равниной, как крепостная стена.

Охотник Петренко поднимался вверх по крутому ущелью. Сто метров, а дальше ни зги не видать от тумана. С каждым шагом подъём становился всё круче и круче. Петренко расстегнул куртку и понёс шапку в руках. Поворот ущелья, остановка, ружьё в руки, осторожный взгляд за угол: не видны ли горные козлы?

И вот она, удача: два красавца рогача за поворотом стояли на дне ущелья и смотрели на него, подняв головы. До них не более полусотни шагов. Охотник выстрелил, и в тот же миг козлы исчезли в тумане. Только шорох камешков ещё слышался из бокового узкого ущелья.

Охотник подбежал к месту, где стояли козлы. Крови не было. Не мог же он промахнуться на таком расстоянии! Если один из них ранен, то он далеко не уйдёт. И Петренко пошёл по следам в боковое ущелье. Оно оказалось крутым – пришлось взбираться на четвереньках.

Ущелье перегородила отвесная скала. Её, пожалуй, не обойдёшь, но сверху послышался шорох козлов, и откуда только силы взялись – исцарапав в кровь руки, Петренко взобрался на уступ.

Но козлы успели подняться ещё выше. А вскоре новая стена встала на пути. Она была значительно выше первой. Петренко постоял, размышляя: не спуститься ли вниз? Но над верхним краем стены метнулись две тени, и азарт сделал своё – Петренко снова полез вверх.

На середине подъёма оказалась крошечная площадка. Петренко остановился передохнуть и огляделся. Вверху и внизу скала исчезала в тумане, и он стоял словно бы в середине облака, отрезанный от мира. Мелькнула тревожная мысль: а как же спускаться? Ведь подниматься всегда легче. Не вернуться ли, пока не поздно? Но козлы где-то близко над головой. Опасения забыты, и вот охотник снова карабкается вверх...

Поднявшись на скалу, Петренко долго не мог прийти в себя. Сердце бешено стучало, руки и ноги тряслись от напряжения, рубашка стала мокрой от пота. А чуть впереди третья скала на пути. Она оказалась непроходимой. Совершенно отвесная, без единого уступа, отполированная ветрами до блеска, она грозно перегородила узкое ущелье, и Петренко сдался. Ругая козлов на чём свет стоит, он решил спускаться. Вот она, вторая стена. Она круто обрывается вниз, растворяясь в тумане. Нечего и думать спускаться здесь – сорвёшься и полетишь как камень. Долго ходил охотник по краю уступа вправо и влево, пока окончательно не стало ясно – спуститься негде. И ещё этот проклятый туман – чувствуешь себя, как слепой.

Неприятный холодок пробежал по спине. Стали мёрзнуть руки. В душу закралось сомнение: а удастся ли выбраться из этой ловушки? Околеешь, и никто тебя не найдёт...

Ещё и ещё раз Петренко прошёлся по краю отвесной стены. Сгоряча он не приметил места, откуда взобрался сюда, и теперь спускаться наугад было равносильно самоубийству.

Холод пробирал до костей; как назло, в ущелье не росло ни кустика, чтобы развести костёр. Мокрый от тумана, Петренко сел на камень, чувствуя, как им овладевает безразличие и вялость...

Однако что это у него с глазами? Уж не снится ли ему? Петренко вскочил и протёр глаза – перед глазами словно раздвинулась пелена. Да, туман сделался реже! Вот уже площадка под стеной. Надежда вернула силы. Вялости как не бывало. Редея, туман поплыл вверх, снизу же потянуло тёплым ветерком. Однако и теперь, когда уже ясно виднелось подножие скалы, спускаться было невозможно. Как это он всё-таки умудрился подняться сюда?!

Далеко в долине виднелся посёлок. От труб поднимались едва заметные дымки. В одном из домиков ждут его, и нетерпение овладело охотником...

Можно было спуститься по боковому обледенелому склону, ухватившись за куст барбариса, а там ровная площадка и спуск в соседнее ущелье, совсем не крутое. Петренко ещё раз тщательно осмотрел отвесные стены ущелья. Без тумана всё теперь было хорошо видно.

– Ну, с богом!..

Он разбежался, заскользил по склону, упал на бок, растопырил руки и в отчаянном рывке схватился за куст. Колючий куст затрещал, раздирая руки в кровь. Петренко не чувствовал боли – извиваясь на льду, напрягая все силы, он подтянулся и перевалился на площадку. Он долго лежал без движения, а перед закрытыми глазами, словно гигантская карусель, крутились скалы, кусты и клочья тумана...

ВОЛЧОК ИЗ БЕТПАК-ДАЛЫ

Кругом на сотни километров безлюдная пустыня Бетпак-Дала. Глинистая почва только кое-где покрыта сизоватой полынкой. Редкие кустики тамариска с нежно-розовыми цветущими веточками далеко видны среди безбрежной равнины. В понижениях белеет соль и похрустывают красноватые сочные солянки, немного похожие на северные хвощи.

Кажется, что никто не может жить в безводной пустыне.

Не журчат здесь ручьи, но их заменяют жаворонки. Они весело распевают в воздухе, за сотни километров от воды. Этим птичкам достаточно влаги в их пище – насекомых. Крупные дрофы-красотки так же не пьют, как и саксаульные сойки, черепахи, тушканчики и многие другие обитатели пустыни.

Вдали кто-то свистнул. Вот свист ближе, ещё ближе, и теперь видно, как перед своими норками встают колышками зверьки, похожие на сусликов. Это песчанки. Они волнуются и пищат не случайно – мимо них крупной рысью бежит с тремя песчанками в пасти облезлая, худая волчица с набухшими сосками.

Громко предупреждая друг друга об опасности, песчанки ныряют под землю перед самым носом волчицы и опять осторожно выглядывают из норок, когда она пробегает дальше. Так они передают сигнал тревоги от одного поселения песчанок до другого. Волчица не может застигнуть зверьков врасплох.

Но вот она скрылась из виду, и опять всё кругом кажется безжизненным. Только стремительные пустынные ящерицы перебегают иногда от одной пустой норки до другой, прячась в спасительной тени, да крупные жуки-чернотелки не спеша проползают по своим делам, далеко выделяясь на сером фоне чёрными сросшимися надкрыльями, которым никогда не суждено раскрыться: у них нет крыльев, а жёсткие надкрылья – это их броня, предохраняющая от испарения.

Песчанки опять тревожно запищали: вдали снова показалась волчица. Ровной быстрой рысцой она пробежала мимо, не обращая внимания на зверьков, и скрылась за небольшими буграми. Конечно, у неё где-то далеко есть волчата, это для них она ловит и носит песчанок.

За далёкими буграми волчица перешла на шаг и поползла. Но и здесь песчанки заметили её и тревожно запищали. Тогда волчица притаилась за куртинкой полыни.

Прошло немало времени, пока песчанки успокоились и стали отбегать от норок всё дальше и дальше. Нежные кончики ветвей саксаула около затаившейся волчицы привлекли двух песчанок. Вдруг лёгкий шорох – и зверь серой тенью метнулся на песчанок, отрезав им дорогу к норкам. Лязг зубов – и с двумя зверьками в пасти волчица потрусила опять по равнине, а за ней снова писк песчанок.

Из-под корявого поваленного ствола саксаула навстречу волчице с радостным визгом выскочило пять волчат. В пустыне волки не всегда роют норы – здесь нет дождей и нет врагов, от которых волчатам надо прятаться, а небольшая ямка-логово возле песчаного бархана служит волкам прекрасным жильём.

Ещё громче «приветствовали» волчицу песчанки – их здесь было множество. Но волчица убегала за добычей подальше, оставляя для подрастающих волчат нетронутыми богатые охотничьи угодья.

До позднего вечера волчица носила песчанок своим щенятам.

Короткие южные сумерки сменила тёмная ночь. На чёрном небе высыпали звёзды. Песчанки попрятались до утра в норы.

Улеглась и волчица около своих волчат. Всё семейство серых разбойников уснуло в логове. Тихо взвизгивают и чмокают волчата во сне, да время от времени старая волчица приподнимает голову с насторожёнными ушами и жадно нюхает воздух. В безлюдной пустыне волки ведут дневной образ жизни.

Едва скрылось солнце, как пустынные тушканчики стали головками выталкивать из норок песчаные пробки. Зверьки появлялись в сумерки там, где днём, казалось, не было ни малейших признаков жизни.

Выскочив из норки, тушканчики мгновенно исчезают, как бы растворяясь в густых сумерках позднего вечера, только цепочки следов утром могут рассказать о таинственной ночной жизни этих крошечных песчаных эльфов. Лишь когда полная луна заливает пустыню сказочным голубоватым светом, можно видеть стремительные игры тушканчиков. Они гоняются друг за другом, мелькая белыми кончиками длинных хвостиков, неожиданно бросаются в стороны, перепрыгивают друг через друга, кружатся, и всё это в мёртвой тишине, без малейшего шороха, как привидения, – настолько легки эти удивительные создания. Под утро тушканчики искусно затворяют изнутри «двери» в свои норки песком и весь день будут спать, свернувшись клубочком, в гнезде прохладного подземелья.

Посапывая и громко хрустя пойманными жуками-чернотелками, торопливо бегают по ночам колючие ёжики. Им некого здесь бояться. Даже пустынные сычи не нападают на них, предпочитая ловить беззащитных тушканчиков.

Волчата растут не по дням, а по часам. С каждым днём старой волчице всё труднее прокормить маленькими песчанками своё ненасытное потомство. Волчата ещё долго беспомощны, хотя уже и гоняются с азартом за песчанками, правда без толку. Немало ещё пройдёт времени, пока волчата научатся незаметно подкрадываться к ним или терпеливо караулить их около нор, как это делает старая волчица.

Зоологическая экспедиция раскинула лагерь около родника, недалеко от волчьего бархана. Чудесный весенний вечер уже сменялся ночными сумерками. Закончив ставить палатки, зажгли первый костёр на новом месте. Заря быстро гасла. С каждой минутой делалось холодней. Пение жаворонков и посвистывание песчанок смолкли. Но в тёмном небе, казалось под самыми звёздами, всё чаще и громче раздавались знакомые голоса диких уток и куликов. Заканчивался их массовый весенний пролёт. Птичьи стаи пересекали пустыню точно на северо-восток. По их крикам можно было ночью определить страны света.

Утром два студента-зоолога отправились в первую экскурсию. Всюду саксаульники были сильно повреждены песчанками. Эти пустынные грызуны объели кончики ветвей саксаула на большой площади. Местами саксаульники обратились в сухие, мёртвые заросли.

– Смотри, волк! – показал один из студентов в сторону большого бархана.

И в самом деле, худая крупная волчица выскочила из-за бархана навстречу людям. Это было неожиданно для неё и для них. Со всего разбега она остановилась, взрыв песок и сразу бросилась в сторону. Как бы спохватившись, волчица вдруг захромала на одну из задних ног, а затем и на переднюю. Так, ковыляя и непрерывно оглядываясь на людей волчица медленно скрылась в зарослях саксаула.

– Вот досада – не взяли ружья! – воскликнул студент.

– Это она от волчат отводит, хромой притворяется! – ответил другой. – Место для логова самое подходящее родник рядом и масса песчанок. Идём её следом, откуда она пришла.

Следы на песке легко привели людей к бархану с волчьим логовом у подножия.

Услышав шаги, волчата радостно махая хвостикам! и скуля, выскочили навстречу людям. Но чужой запах мгновенно вздыбил шерсть на загривках, а по белому оскалу крошечных, ещё молочных зубов было видно, что малютки готовы постоять за себя. Только один волчонок вилял хвостиком и не скалился.

Волчата были настолько ещё безопасны, что студенты одного за другим спокойно брали их за шиворот и совали в рюкзак...

В лагере волчат поместили в пустой фанерный ящик. Они забились в угол и сверкали оттуда зубами. Но убитых песчанок и разведённый молочный порошок в чашке съедали с дракой, как только их оставляли одних.

Совсем иначе себя вёл один из них. Стоило подойти к ящику, как он вставал на задние лапки, скрёб стенку, скулил и отчаянно вилял хвостиком. Невероятно, но он просился на руки к людям! Это было настолько удивительно, что все едва дождались возвращения в лагерь начальника экспедиции. Он был опытный зоолог, и к нему наперебой полетели вопросы молодёжи.

– Я знаю несколько таких случаев, – сказал зоолог, беря в руки волчонка. – Один из семи молодых хорьков, выкопанных из норы около Новосибирска, тоже оказался совершенно ручным, а его братья и сестры были невероятно дики и злы. Этот хорёк жил у меня на квартире вместо кошки два года и был очень забавен. Молодая куница в Заилийском Алатау спустилась из горных ельников, зашла на кордон «Правый Талгар» к моему знакомому леснику Бурову и стала просить подачку со стола. Семья Бурова в это время ужинала. Эта ручная куница несколько лет потом жила в Алма-атинском зоопарке. Я очевидец этих случаев. Но объяснить эти факты зоопсихология пока не может...

Волчонок бегал из палатки в палатку, ко всем ласкался и раздулся шариком от подачек, которые ему давали. Ни разу он даже не подошёл к ящику, где сидели его братья и сёстры.

Наступил вечер. После ужина все разошлись по палаткам и, лёжа, молча слушали голоса перелётных птиц в тёмном небе, расцвеченном звёздами. Чем становилось темней, тем всё громче скулили и скреблись волчата в фанерном ящике, не давая никому уснуть.

– Отнесите ящик с этими чертенятами подальше от палаток! – раздался, наконец, раздражённый голос начальника экспедиции из глубины спального мешка, куда он забрался с головой, спасаясь от шума.

В это время удивительный волчонок мирно спал в одной из палаток, вздрагивая во сне, повизгивая и подёргивая лапками.

Утром все проснулись раньше обычного от громкого возгласа шофёра:

– Товарищи, волчат в ящике нет!

Около ящика крупные волчьи следы были хорошо заметны. Ясно, что волчица ночью перетаскала куда-то волчат.

По следам волчицы бросилось несколько человек, на бегу заряжая ружья.

Более километра следы были хорошо заметны на песке. Ровная цепочка ямок бесконечным пунктиром уходила вдаль по прямому направлению от лагеря. Тут же рядом песок был взрыт через метровые промежутки – это волчица прыжками возвращалась к лагерю за следующим щенком.

Но вот следы зверя вышли на гладкий, твёрдый такыр[1]. На нём не осталось не только следов волчицы, но и следов автомашины, которая накануне прошла здесь. Такыр тянулся далеко, от него в сторону отходили другие такыры.

Волчица искусно использовала твёрдую, как асфальт, поверхность такыра: погоня вернулась в лагерь ни с чем! Навстречу людям, виляя хвостиком, бросился волчонок, словно радуясь их неудаче.

Никто не догадался, что старая волчица перетащила волчат в первую ночь совсем недалеко от лагеря. Пробежав по такыру несколько сот метров с волчонком в зубах, она круто свернула в сторону и через километр сунула своего щенка под куст тамариска на крошечном песчаном островке среди такыра. Сердито зарычав, она заставила волчонка притаиться, а сама во весь дух кинулась обратно к лагерю за следующим.

Волки не способны считать. Волчица перенесла четырёх, в ящике их больше не оставалось, и это было для неё достаточно, чтобы успокоиться.

На следующую ночь волчица перетащила волчат ещё дальше от лагеря. Она устроила для них логово, расширив и углубив один из выходов старой лисьей норы. Напуганные и замученные перебросками, волчата первое время на «новоселье» были вялыми и тихими. Но скоро оживились. У входа в нору начались безудержные игры и возня.

Песчанок кругом здесь было много. Но волчата быстро росли, и, как волчица ни старалась, из-за каждой песчанки стали возникать драки голодных волчат. Пищи не стало хватать.

Волчья семья в пустыне живёт строго по «графику»: не стало хватать песчанок и меню волчьего обеда изменилось – на смену песчанкам пришли новорождённые джейранята. Всюду начался окот самок джейрана, и волчица переключилась на новую добычу.

Вот она бежит против ветра всё дальше и дальше от своего логова. То и дело она увлажняет нос языком: это помогает ей держать направление точно против ветра.

Чутьё задолго предупреждает волчицу: впереди, где-то за кустами тамариска, пасётся джейран. Волчица неслышно крадётся, припадая к земле. Но осторожное животное вовремя замечает врага. Лёгкими прыжками изящная газель понеслась в сторону. Громко простучали её копытца по сухой земле. Волчица бросилась за ней. Какая бессмыслица! Разве может волк-тихоход догнать джейрана? Легконогое животное скачет всего вполсилы, а волчица готова выскочить из шкуры. Высунув язык, она упорно гонится за недосягаемым. Вскоре бока волчицы стали раздуваться, как кузнечные мехи. Мчаться в полуденную жару, да ещё по сыпуче глубокому песку для неё нелёгкое дело.

Самка джейрана скачет по огромному кругу, в котором лежат джейранята. Испуганный топот матери – сигнал опасности, и они послушно распластались на земле, вытянули шеи и даже полузакрыли свои большие чёрные глаза.

Вот уже третий круг делает самка джейрана с волком позади. Если бы она бежала прямо, то уже далеко увела бы врага, а затем могла легко оставить его позади и скрыться, припустив изо всех сил. Но самка всё кружит и кружит, рискуя в любую минуту навести волчицу на джейранят. В конце концов этим и кончается беспроигрышная игра для волчицы. До неё долетает по ветерку запах джейраненка. Зверь бросился туда, рванул зубами, и всё кончено. Джейраненок спал так крепко, что ничего не слышал. Его сон сразу сменился смертью. У самки джейрана остался теперь только один джейраненок, и то лишь потому, что они притаились порознь и одного из них волчица не заметила.

Долго лежала волчица около своей жертвы, слизывая кровь, пока её дыхание не пришло в норму, а затем поволокла джейраненка к своему логову.

Время идёт, волчата быстро растут. Им уже не хватает и джейраненка, чтобы насытиться, а о песчанках и говорить не приходится. Всё дальше убегает волчица за джейранятами, да и они подросли, и многие из них легко убегают от волчицы.

Но на смену джейранятам подходят тысячные стада сайгаков. Они идут с зимовок в песках Муюн-Кумов и с берегов реки Чу к далёким северным степям Сары-Арка. Вместе со взрослыми бегут весёлые маленькие сайгачата.

Теперь, когда подошли стада сайгаков, волчья семья сыта по горло. Волчица забегает вперёд табунков сайгаков и затаивается. Животные, ничего не подозревая, идут вперёд к северу, мелко семеня тонкими ножками и на ходу срывая траву. Горбоносые, несуразные на вид, они стремительны, как ураган, и могут мчаться со скоростью восьмидесяти километров в час – быстрее не только всех наших зверей, но даже и многих птиц. Быстрота бега помогла сайгакам перешагнуть через тысячелетия и сохраниться до наших дней со времён мамонтов.

Но это, однако, не спасает сайгака от волчицы, когда она вскакивает в нескольких шагах от него из-за кустика боялыча. Внезапный ужас охватывает животное, и оно несколько мгновений беспомощно топчется на месте – этого вполне достаточно для волчицы... Так и мы иногда, неожиданно увидав под ногами мышь или змею, даже раздавленных, непроизвольно топчемся на месте и машем руками.

Настало время вместе с сайгаками уходить к северу и волчьей семье. Волчата уже настолько подросли, что могут покинуть своё логово и сделаться «пастухами» сайгачных стад.

* * *

Две недели лагерь экспедиции находился около родника.

Маленького зверёныша назвали Волчком. Он всюду следовал за людьми во время работы в пустыне. Щенок то и дело бросался на песчанок, но получал только струйку песка в жадно открытую пасть от задних лапок зверька, когда тот исчезал в норе. Приходилось ловить песчанок и давать волчонку. Больше двух песчанок он не мог съесть и, раздувшись, устало плёлся за людьми, сразу утратив ко всему интерес. Стоило остановиться – и Волчок тут же валился на песок и засыпал. Нужно было его будить, прежде чем идти дальше.

Иногда над уснувшим волчонком потешались: люди ложились за куст тамариска и бросали в Волчка фуражкой. Щенок просыпался, зевал и медленно поворачивал лобастую голову вправо, но там никого не было. Энергично голова поворачивалась влево – и там никого нет! Тогда он быстро вскакивал, поджимал хвост, озирался, приседая на задние лапы, и вдруг с жалобным визгом принимался носиться взад и вперёд – он искал людей. А когда находил, неподдельный щенячий восторг невольно вызывал смех.

Устроить запруду на роднике было нетрудно. Члены экспедиции каждый вечер стали купаться. Волчок тоже послушно лез в воду за людьми, когда его звали. Плавал по-щенячьи, хлюпая передними лапами.

Хлеб Волчок ел, смешно гримасничая, долго жуя и кроша на мелкие кусочки. А сырое мясо торопливо и жадно глотал большими кусками, почти не жуя.

Большеголовый, с толстыми непослушными лапами и голубоватыми глазками, Волчок сделался любимцем всех участников экспедиции.

Работы около родника закончились. Однажды утром палатки были убраны, и всё имущество экспедиции погрузили на машину. Последний осмотр места лагеря – и начальник экспедиции сел в кабину вместе с шофёром.

– Поехали!

Машина вздрогнула, качнулась и плавно двинулась вперёд, набирая скорость.

Волчок послушно сидел на коленях начальника экспедиции. Он присмирел и собрался в упругий комочек. Насторожив ушки, тревожно смотрел вдаль, чуть слышно иногда повизгивая.

А навстречу летели родные просторы пустыни. С ветерком машина проносилась по «асфальту» такыров и с рёвом всползала на песчаные гребни. Всё чаще стали встречаться щебнистые участки почвы. И к вечеру пески и барханы низовий реки Чу сменили бескрайние просторы, покрытые сизоватой полынкой и щебнем.

Начальник экспедиции с интересом следил за волчонком. Хвостик его был засунут между задних лапок и словно прилип к животу. Временами волчонок вздрагивал и как-то по-особенному взвизгивал, словно хныкал. Казалось, крошечное животное понимало, что покидает свою родину. Впрочем, вечером на ночлеге Волчок как ни в чём не бывало резвился около костра в незнакомой чужой местности.

К городской жизни волчонок привык быстро. Держали его на цепочке в саду. Вечером после работы с ним ходили гулять. Только первые дни волчонок поджимал хвост и жался к ногам, когда встречал пешеходов. А потом не стал обращать внимания ни на людей, ни на машины. Но если ветер начинал гудеть проводами, волчонку становилось страшно.

Собаки при встрече поджимали хвосты, дыбили шерсть на загривках и перебегали на другую сторону улицы с каким-то не то виноватым, не то обиженным видом. Все они выросли в городе и никогда не встречались с волками, но запах зверя воскрешал в них безотчётный страх перед волками, унаследованный от далёких предков, живших около человека тысячи лет.

Волчок быстро рос и мужал. К осени он сделался красивым, стройным молодым волком с пышной шерстью, но был всегда ласков и весел.

Соседский щенок Лори подружился с волчонком. Оба длинных висячих уха Лори были как бы приспособлены для того, чтобы Волчок мог трепать их, и они всегда были мокрыми после возни двух щенят. Они играли друг с другом до полного изнеможения и тут же валились и засыпали непробудным сном.

«Деликатность» Волчка удивляла всех. Лори бесцеремонно вырывал лучшие куски прямо изо рта волчонка, хотя и был слабее и меньше ростом.

Жил Волчок на цепи около конуры, но относился к этому собачьему домику с полным пренебрежением и ни разу туда не залез. Даже во время осенних дождей он предпочитал спать под открытым небом, свернувшись кольцом и подостлав под себя пушистый хвост.

Наступила зима. Лобастая голова Волчка с пушистыми бакенбардами, полукруглые уши и опущенный хвост издалека отличали его от собак. Но странное дело: он продолжал оставаться ручным и ласковым не только с людьми, которых хорошо знал, но и каждому незнакомому человеку приветливо махал хвостом.

Во время прогулок по улицам Волчок вызывал споры у встречных прохожих. Внешний вид Волчка ясно говорил, что на цепочке по тротуару ведут волка. Но его поведение и добрый взгляд светло-карих глаз вызывали сомнение, и воникал спор. Заканчивался он одним и тем же вопросом:

– Скажите, пожалуйста, это волк или собака?

– Волк.

Встречные шарахались в сторону.

Наступила весна. Пора было ехать в экспедицию, на этот раз на Дальний Восток. Взять с собой Волчка было невозможно. Его отдали на звероферму серебристо-чёрных лисиц. Там он просидел на цепи всё лето.

Надо было видеть не только восторг, а прямо-таки дикую радость Волчка, когда за ним приехали осенью хозяева! Он прыгал, визжал, лизался, стараясь попасть горячим языком прямо в лицо, и бешено носился по двору, гремя цепью.

Наступила вторая зима. Волчок оставался прежним – ласковым и кротким зверем. Только сделался более уравновешенным и «солидным». Он так величественно и красиво ложился на диван, когда его заводили в квартиру, что рука невольно тянулась к фотоаппарату.

Характер Волчка оставался по-прежнему миролюбивым.

Ничего не стоило научить его возить санки. Он вёз их с азартом за город во время зимних воскресных экскурсий вместе с вязанкой лыж и рюкзаков. Это вызывало нестерпимую зависть у встречных мальчишек.

За ремень от его хомутика держались двое лыжников, и он вёз их во весь дух, свесив язык и распугивая встречных спортсменов. На одну из зимних экскурсий взяли в лес приятеля Волчка Лори. В бору их спустили со сворок. В течение двух часов Волчок ни на шаг не отставал от собаки. Куда бы ни побежал сеттер, волк следовал за ним как тень. Всю зиму после этого Волчка отвязывали в лесу, и он никуда не убегал от людей.

Крупный двухгодовалый волк среди заснеженного бора был хорошим объектом для натурных съёмок фотографов-любителей.

Однажды на крутом повороте лесной просеки Волчок в упор наткнулся на корову – её гнала к речке на водопой дочка лесника. Никто не успел опомниться, как Волчок, взрыв снег лапами, бросился прямо под ноги своим хозяевам, поджав хвост и подняв шерсть на загривке. Он испугался никогда не виданного животного.

Во вторую свою зиму Волчок приоделся, как настоящий франт. Длинная пушистая шерсть на щеках напоминала баки господина прошлого века. Подбородок и кончик длинного хвоста были чёрными. На спине выделялось тёмное пятно. Хвост никогда не поднимался выше спины, но движения его были как у собаки: при испуге он поджимал его, при радости размахивал вправо-влево, а когда обнюхивал незнакомый предмет, приседал немного на зад, прижимая уши, а кончиком приопущенного хвоста быстро махал вправо и влево.

Благодарил за ласку Волчок по-своему. Он легонько чесал зубами руку или ногу человека – «искал блох», или валился на спину, поднимая лапы, и принимал позу полной беззащитности; а если в это время ему чесали живот, то он мог лежать так сколько угодно.

Несколько раз Волчок отрывался и вместе с цепью убегал за ворота. Но соседи легко подзывали его и приводили обратно. К концу зимы не только соседи по улице, но и в соседних кварталах знали, где живёт совершенно ручной волк.

Как сторож двора Волчок никуда не годился – он ласкался к каждому человеку.

Двухгодовалый красивый зверь был настоящим певцом, и не «любителем», а «профессионалом». Чтобы показать гостям способности Волчка, нужно было издавать голосом протяжные звуки высокого тона. Волчок немедленно вылезал из-под стола, где он любил лежать, и начинал скулить, а потом и «петь». Подняв морду, он «запевал» очень высоким тенором, а затем переходил на баритон и заканчивал басом. При этом Волчок приходил в сильное беспокойство. Однако стоило его поласкать, как он успокаивался и укладывался опять под стол на свой хвост.

Однажды зимой с Волчком произошла неприятность. Во время прогулки по городу его решили угостить кусочками; свежего мяса около ларька. Волчок обожал сырое мясо. Хватая на лету нарезанные кусочки, волк с жадностью схватил и проглотил случайно оброненную женскую кожаную перчатку, в которой находилось два рубля пятьдесят копеек серебром. Но тяжёлая горсть монет не вызвала у него никаких перемен. Шли дни, а волк, как всегда, был весел и приветлив.

Наступила весна, и начались сборы на летние работы в пустыню. На этот раз Волчок был тоже участником экспедиции.

Вот и просторы Бетпак-Далы. Тот же родник и лагерь экспедиции около него, как два года назад, недалеко от песчаного бархана, под которым родился Волчок. Но около бархана нет больше волчьего логова. Старая волчица навсегда бросила это место, после того как люди унесли её волчат. Мало ли других подходящих мест в пустыне для устройства логова...

Первые шаги Волчка в пустыне были очень робкими. Вытянувшись и поджав хвост, он обнюхивал незнакомые предметы. Около лагеря было множество песчанок, и охота на них была быстро освоена Волчком. Он засовывал морду в норку по самые уши и что есть силы с шумом выдыхал воздух в глубь норы. А сам быстро вскидывал голову и озирался по сторонам. Если песчанка находилась близко, она испуганно выскакивала на поверхность по другому выходу и попадала в зубы волка. Он глотал их не жуя, как пельмени. Но чаще фырканье не выпугивало зверьков. Тогда начиналась осада. Волк ложился около норки, положив морду на вытянутые передние лапы, и терпеливо ждал, когда напуганные песчанки успокоятся и вылезут сами.

Кто научил его этому? Ведь точно так охотились его мать и все его предки. Волчок унаследовал эти навыки от них.

Через несколько дней Волчок перестал ловить песчанок около лагеря, стал убегать по утрам далеко от палаток и охотиться только там. К полудню он являлся с раздутыми боками и заваливался спать в тени палатки. И опять эта привычка добывать корм подальше от «дома» передалась ему по наследству, хотя никаких «врагов» он, конечно, не мог привлечь к лагерю экспедиции, охотясь около него. Но волк относился к лагерю как к своему логову со щенятами.

Так прошло около недели. Никто не опасался, что Волчка подстрелят охотники во время его завтраков песчанками: на сотни километров кругом в пустыне не было ни одного человека.

Однажды утром Волчок, как обычно, убежал охотиться за песчанками. Люди в лагере заканчивали завтрак и готовились к дневным работам. В это время высоко в небе раздался рокот пропеллера. Небольшой двукрылый самолёт сделал круг над лагерем, спикировал, сбросил вымпел и взмыл. Покачав крыльями, самолёт развернулся и полетел обратно.

Сброшенная записка была краткая, как телеграмма:

«Германия начала войну. Даю час на сборы. С предельной скоростью возвращайтесь в город».

Знакомая, властная роспись директора института, подкреплённая печатью, заканчивала приказ.

Все забегали, засуетились, мешая друг другу. Раньше чем через час имущество было погружено на машину. Люди сели, не было только Волчка. Но ведь он вернётся не раньше полудня – не ждать же его несколько часов! Машина умчалась вдаль. Поднятая пыль осела. Волчок остался один на своей родине в пустыне. Он вырос среди людей, но с этого часа люди сделались его врагами. Конечно, Волчок не мог этого знать.

Вернулся он в полдень. Присев на задние лапы и поджав хвост, он испуганно оглянулся, совсем как в детстве, когда его будили брошенной фуражкой. Но на этот раз лагерь и люди не спрятались – их больше не было. Волчок неистово заметался там, где стояли палатки, машина, жили люди-друзья. Теперь здесь был только горячий песок. Ветер делался всё сильней, неся песчаную позёмку.

Волчок обнюхал след машины и бросился вдогонку.

Мчаться в полуденный зной было тяжело. Несколько километров остались позади. След машины стал угадываться с трудом даже чутким носом зверя: песчаная позёмка всё сильнее заносила его. И наконец следы исчезли. Волчок бросался из стороны в сторону, возвращался назад, делая круги, но всё напрасно – след замело...

Волчок едва нашёл в себе силы вернуться к роднику у бывшего лагеря и пролежал у воды до вечера.

Всю ночь Волчок выл до хрипоты. Он впервые в жизни остался один...

* * *

Прошло несколько лет. Волчок превратился в огромного волка. За эти годы ему ни разу не пришлось встречаться с людьми: гремела война и им было не до исследований в пустыне.

Волчок одичал, привык жить со своими дикими родичами и перенял все их привычки. Ловля песчанок, ящериц и крупных жуков стала для него обычным занятием. Как и другие волки в пустыне Бетпак-Дала, он сделался «пастухом» антилоп-сайгаков.

Ранней весной сайгаки бредут на север неисчислимыми стадами вслед за тающим снегом. На ходу они пасутся и ни на что не обращают внимания. Стремление вперёд, на север, всецело овладевает ими, как перелётными птицами. Тысячелетиями их предки делали такие же перекочёвки, и сайгаки наших дней не могут поступать иначе.

За несколько дней до резкого весеннего потепления они трогаются с зимовок, как бы чувствуя близкую перемену погоды. Только там, на краю пустыни Бетпак-Дала, в прохладных степях Сары-Арка, их стада остановятся, разбредутся и всё лето будут нагуливать жир на богатых пастбищах. А осенью, когда начнутся дожди и на такырах в пустыне появится вода, сайгаки так же неудержимо двинутся на юг за тысячу километров, к зимовкам около реки Чу и в песках Муюн-Кумов. Они идут не спеша, недалеко табунок от табунка, фронтом в несколько километров, а длиной от горизонта до горизонта.

А за сайгаками идут волки, бредут семьями и даже собираются стаями около больших скоплений животных. Ко всему можно привыкнуть, и сайгаки привыкают к своим «пастухам». Волки шагают гуськом за табуном, и сайгаки не пугаются, а идут своим путём. Хищники и их жертвы привыкают друг к другу. Вместе с сайгаками многие сотни километров идут и волки. Это хорошо видно с самолёта, если лететь на небольшой высоте.

Почему-то волки избегают нападать на табун. Но горе сайгаку, если он приотстанет. Его сейчас же окружают волки, проворно забегая со всех сторон. Как по команде, бросаются они спереди, сзади и с боков – спасения сайгаку нет.

Впрочем, «пастухами» волков называют не напрасно. Они в трудные минуты жизни помогают сайгакам. Конечно, не сознательно, а невольно. Когда летняя жара высушит такыры и многие родники в пустыне иссякнут, сайгаки попадают в беду при своих перекочёвках. Жажда начинает мучить животных. Они уже не шагают спокойно, пощипывая на ходу полынку, а мечутся по пустыне от одного родника до другого, где раньше была вода, но сейчас не находят её. Подпочвенная вода в Бетпак-Дале кое-где залегает не глубоко. Волки чуют её и делают то, на что не способны сайгаки: они начинают рыть ямы. То и дело сменяясь, высунув мокрые языки, перепачканные землёй, они с азартом роют землю, отбрасывая её задними лапами. В ямах появляется вода. Отталкивая друг друга, рыча и скаля зубы, волки пьют и уходят. А потом из волчьих ям пьют сайгаки.

Волчок давно обзавёлся своей семьёй. Каждую весну он устраивал логово с одной и той же волчицей, как подобает хорошему семьянину. Он всегда бежал впереди, то и дело оглядываясь, следует ли она за ним. Но волчица послушно трусила сзади, пока они не встречали поселения песчанок или не замечали более крупную добычу – сайгаков.

Способ охоты загоном был прекрасно усвоен обоими волками. Волчица сразу залегала за кустиком тамариска. Это означало, что Волчок должен бежать в загон и направить на это место сайгака. Волчок мелкими размеренными прыжками издалека по большому кругу начинал обегать сайгаков так, чтобы гнать их по ветру. Сайгаки мирно паслись и не подозревали опасности. Но вот один из них заметил волка. Зверь шёл медленным шагом не на сайгаков, а немного в сторону. Сайгак топнул передней ногой. Остальные насторожились и уставились на волка. А тот подходил всё ближе, временами останавливался, что-то нюхал на земле и опять шёл. Словом, он явно был занят своим делом. Бегают сайгаки вдвое быстрее волка. Стоит ли тут волноваться? Но всё же осторожность заставляет табунок сайгаков быстрыми семенящими шажками отходить в сторону. Самый опытный чабан не мог бы с таким искусством подгонять своих овец к намеченной точке, как это проделывал волк. Без всякой спешки он ловко гнал сайгаков, заворачивал их, если они отклонялись в сторону, опять слегка нажимал, а если они бросались бежать, сразу ложился. Сайгаки останавливались и оглядывались по сторонам.

Но вот до волчицы уже недалеко. И когда сайгаки повернулись головами в её сторону, Волчок бросился на них. Табунок дружно сорвался с места и легко понёсся вперёд. Прямо перед ними, как из-под земли, выскочила волчица. Мгновенное замешательство сайгаков – и она уже повалила ближайшего. Однако сайгак сбросил волчицу и вскочил, но тотчас кубарем полетел на землю, поваленный подоспевшим Волчком. Волки прикончили свою жертву и вдвоём съели почти всего сайгака.

Весной у них появлялись волчата – в открытом логове под корнями саксаула или в норе, а иногда в расширенном лисьем подземном жилище. Первое время волчица не отходила от малюток. Волчок приносил ей столько песчанок, что она не успевала их съедать.

К середине июня волчата подросли, и волчица начала водить их на охоту. Она долго ползла к песчанкам, а щенята ползли за ней, подражая её движениям. Это были самые настоящие уроки. Вместо «пятёрки» прилежный волчонок получал песчанку. Но у одних волчат без матери охота долго не клеилась. Слишком велико было их нетерпение, да и толстые ноги ещё плохо слушались. Всё же волчата научались ловить песчанок. А тут и наступало время двигаться к северу за сайгаками.

Так шли годы. Весной забота о потомстве, потом привольная жизнь «пастухов» сайгаков.

Время делало своё неизбежное дело: волчий век короток, как у собак, клыки Волчка притупились. Но всё же он ещё оставался могучим зверем. Молодые волки побаивались его.

Случилось это ранней весной, когда кругом горели огоньки тюльпанов. Как всегда в это время, день и ночь в воздухе шумели стаи перелётных птиц. На залитых водой такырах плескались утки, гоготали гуси и важно расхаживали журавли. Такыры весной похожи на большие озёра. Но вода едва лишь покрывает их. Странно смотреть, когда жительница мелководья цапля намеревается сесть на середину этого временного водоёма почти за километр от берега. Планируя, цапля опускается всё ниже и не садится на воду, а встаёт: ей, оказывается, воды всего до колен.

Волчок бежал крупной рысью по мягкой сизоватой полынке между двух такыров, вспугивая уток. За ним трусила волчица. Наступала пора появления на свет щенят. Волки бежали к знакомым местам, где они ежегодно выкармливали маленьких волчат песчанками. Ещё с осени Волчок выкопал логово для волчицы в мягкой почве. Теперь, когда земля оттаяла всего на несколько сантиметров, это сделать было бы трудно.

Как раз в эго время на небольшом бугре остановилась «Победа». Хлопнула дверца, и на капот взобрался человек. В сильный, десятикратный бинокль он стал осматривать пустыню по кругу.

– Есть пара, вон там, между такырами! – воскликнул он, соскакивая и быстро садясь в машину.

Дверца хлопнула, и «Победа» понеслась по ровной пустыне, прослоённой пятнами дымчатой полынки. С каждой минутой она наращивала скорость, покачиваясь на рытвинах и сверкая на солнце лобовым стеклом.

Волчица первая заметила что-то необычное, летящее на них. Она поджала хвост и трусливо ткнулась в задние ноги Волчка. Он оглянулся и тоже поджал хвост. Через мгновение оба волка крупными скачками понеслись по пустыне. Шум машины позади напоминал Волчку что-то далёкое, хорошо знакомое. Но сверкающий «зверь» явно гнался за ними, а волки повинуются своим законам: «Всё, что убегает, слабее тебя, – это твоя добыча, а всё, что наступает на тебя, сильней, – отступай сам!» И оба волка отступали всё быстрей, взметая чуть заметную пыль. Но машина неудержимо нагоняла их. Волки понеслись изо всех сил. Более пятидесяти километров в час они не могли сделать, а стрелка спидометра на «Победе» показывала цифру «80». Через несколько минут погони пальцы на лапах у волков стали распускаться, следы стали шире, и звери сбавили скорость. Но они продолжали мчаться, свесив набок языки. Их плечи стали мокрыми от слюны и дыхания. Волчок – впереди, за ним – волчица. Даже в такие страшные для них минуты волчица не смела обогнать волка.

На пятой минуте машина нагнала волков.

Чёрное дуло ружья высунулось из правого окошечка «Победы», сухо щёлкнул выстрел бездымным порохом.

Волчица кубарем полетела через голову. Картечь на близком расстоянии сразила её наповал.

Волчок рванулся влево от машины и стал уходит


Содержание:
 0  Хозяин небесных гор : Максим Зверев  1  вы читаете: ПОД ТРОПОЙ АРХАРОВ : Максим Зверев
 2  СОЛОВЬИНЫЕ ОСТРОВА : Максим Зверев  3  ЗАГАДКИ РЯДОМ : Максим Зверев
 4  Использовалась литература : Хозяин небесных гор    



 




sitemap