Приключения : Путешествия и география : Южный полюс : Руал Амундсен

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6

вы читаете книгу

Книга рассказывает об экспедиции к Южному полюсу знаменитого норвежского путешественника Руала Амундсена.

В 1911 г. на покорение Южного полюса отправились две экспедиции: норвежская, под руководством Руала Амундсена, и английская, Роберта Скотта.

Это состязание завершилось 17 декабря 1911 г. водружением на этой вожделенной географической точке норвежского флага.

Покорение Южного полюса Земли завершило целую эпоху в истории географических открытий, которую нередко называют неповторимой героической эпохой полярных исследований.

Маленькой кучке отважных людей, которые в тот памятный вечер на рейде Фуншала, на острове Мадейра, обещали помочь мне в битве за Южный полюс, – моим товарищам – посвящаю я эту книгу. Ураниенборг, 15 августа 1912.Руал Амундсен

План и снаряжение

«Северный полюс достигнут». Эта весть в одно мгновение облетела весь мир. Цель, о которой мечтало столько людей, ради которой трудились, страдали, даже жертвовали жизнью, была достигнута. Сообщение об этом дошло до нас в сентябре 1909 года.

Мне тотчас стало ясно, что первоначальный план третьего похода «Фрама» – исследование Северного полярного бассейна – под угрозой. Чтобы спасти задуманное дело, надо было действовать быстро, без проволочек. И так же быстро, как известие пролетело по телеграфному кабелю, я решил переменить фронт – повернуть кругом и взять курс на юг.

Правда, в своем плане я подчеркивал, что третье плавание «Фрама»[1] будет всецело научной экспедицией, а не погоней за рекордами, и многочисленные жертвователи, которые так горячо поддержали мой замысел, равнялись именно на этот первоначальный план. Но поскольку теперь обстоятельства изменились и у меня было мало шансов осуществить первоначальный план, я счел, что не буду ни вероломным, ни неблагодарным по отношению к моим жертвователям, если решительными действиями спасу положение, чтобы уже произведенные большие затраты на экспедицию не пропали даром и многочисленные пожертвования не оказались выброшенными на ветер.

Вот почему я со спокойной совестью решил отложить на год-другой выполнение своего первоначального плана, чтобы за это время постараться добыть недостающие средства. Среди задач полярного исследования есть такие, которые всех волнуют. Теперь предпоследняя из них – открытие Северного полюса – решена. Чтобы привлечь внимание к моему предприятию, мне оставалось только попытаться разрешить последнюю великую задачу – открыть Южный полюс.

Знаю, меня упрекали в том, что я не сразу оповестил о своем расширенном плане, чтобы как те, кто нас финансировал, так и исследователи, которые готовили экспедиции в те же области, были в курсе дела.[2] Я предвидел подобные нарекания, а потому тщательно взвесил и эту сторону вопроса.

За первых, то есть за людей, предоставивших нам деньги, я был спокоен. Крупные деятели, они посчитали бы ниже своего достоинства спорить о том, как надлежало использовать выделенные ими средства. Я знал, что пользуюсь у них достаточным доверием. Они правильно поймут ситуацию, поймут, что настанет час и помощь будет использована на то дело, какое они имели в виду.[3] Уже теперь у меня есть сколько угодно доказательств того, что я не ошибался.

Что до вторых – людей, которые в это время тоже планировали антарктические экспедиции, – то и здесь моя совесть была достаточно чиста. Я знал, что успею сообщить капитану Скотту о своем расширенном плане во всяком случае до того, как он покинет цивилизованный мир, несколько месяцев раньше или позже тут большой роли не играли.[4] Планы и снаряжение Скотта настолько отличались от моих, что я считал телеграмму, которую послал ему впоследствии, сообщая о нашем отплытии в Антарктику, скорее знаком вежливости, чем посланием, рассчитанным на то, чтобы он хоть как-то изменил свою программу. Английская экспедиция ставила своей задачей научные исследования. Полюс для нее был, так сказать, второстепенным делом, а в моем расширенном плане он стоял на первом месте. Наука на время этого небольшого зигзага отодвигалась на задний план; правда, я отлично понимал, что, идя к полюсу по намеченному мной пути, мы не можем не обогатить в значительной степени разные отрасли науки.

У меня было совсем другое снаряжение, и я сомневаюсь, чтобы капитан Скотт, имевший большой опыт в исследовании Антарктики, хоть в чем-то отклонился от своей практики и изменил свое снаряжение по образцу того, которое я предпочел. По сравнению со Скоттом у меня было гораздо меньше не только опыта, но и средств.

Что же касается экспедиции лейтенанта Ширасе на «Кайнан Мару»,[5] то, насколько я понимал его план, он собирался уделить все свое внимание Земле короля Эдуарда VII.[6]

Взвесив всесторонне эти вопросы, я сделал упомянутые выводы и принял окончательное решение. Если бы я тогда же опубликовал свои планы, это дало бы только повод к газетной шумихе и даже могло привести к тому, что младенца удавили бы при рождении. Все нужно было подготовить втихомолку. Единственный, с кем я поделился, был мой брат, на молчание которого я мог вполне положиться. И за то время, когда тайна была известна только нам двоим, он оказал мне много важных услуг. Потом вернулся в Норвегию лейтенант Нильсен – тогдашний помощник капитана «Фрама» и его нынешний капитан, – и я счел нужным тотчас известить его о своем решении. Его отношение к моим словам подтвердило, что мой выбор сделан удачно. Я понял, что в его лице обрел не только способного и надежного человека, но и хорошего товарища. А это едва ли не самое важное. Когда отношения между начальником и его помощником хорошие, можно избежать многих неприятностей и излишних осложнений. Кроме того, такое взаимопонимание служит хорошим примером и залогом для добрых взаимоотношений всех членов команды. Так что для меня было большим облегчением возвращение лейтенанта Нильсена в январе 1910 года; он проявил себя таким энергичным, искусным и надежным помощником, что я не могу им нахвалиться.

План похода «Фрама» на юг выглядел так: выход из Норвегии не позже первой половины августа. Первый и единственный заход – на остров Мадейра. Дальше идем наиболее благоприятным для парусника – иначе нельзя назвать «Фрам» – курсом на юг через Атлантику и на восток через Южный океан к югу от мыса Доброй Надежды и Австралии, чтобы к Новому 1911 году пробиться через пак[7] в море Росса.

Главной базой я выбрал самый южный пункт, до которого мы рассчитывали дойти на судне, – Китовую бухту в великом Ледяном барьере.[8] Мы надеялись дойти туда приблизительно 15 января. Высадив здесь отряд зимовщиков – около 10 человек – и выгрузив материалы для постройки дома, снаряжение и продовольствие на два года, «Фрам» должен был затем пройти к Буэнос-Айресу, чтобы оттуда совершить океанографический рейс через Атлантику к берегам Африки и обратно. В октябре судно вернется в Китовую бухту и заберет зимовщиков. Дальше этого в то время наши наметки не могли идти. Последующий ход экспедиции мог быть определен лишь потом, когда будут выполнены работы на юге.

С барьером Росса я был знаком только по книгам, но я основательно изучил всю литературу об этих областях и, когда впервые увидел этот могучий массив, мне показалось, что я знаю его уже много лет.

Тщательно все взвесив, я выбрал Китовую бухту для зимовья по ряду причин. Прежде всего потому, что здесь мы на судне могли проникнуть на юг – на целый градус дальше, чем это было возможно в заливе Мак-Мердо, где собирался устроить базу Скотт. А это должно было сыграть очень большую роль для последующего санного перехода к полюсу. Другое важное преимущество – мы сразу окажемся в районе предстоящих работ и, что называется, прямо из окна своего дома будем видеть обстановку и местность, с которой нам придется иметь дело. Кроме того, у меня были основания предполагать, что район к югу от этой части барьера, удаленной от материка, будет много ровнее и легче проходим, чем торосистые участки вдоль берега. К тому же из описаний следовало, что фауна Китовой бухты чрезвычайно богата, и мы вполне сможем обеспечить себя свежим мясом, охотясь на тюленей, пингвинов и т. п.

Помимо этих, чисто технических преимуществ, которые сулил для зимовки Ледяной барьер, он обещал также стать чрезвычайно удобным местом для метеорологических наблюдений. Больших неровностей нет, материк далеко – словом, идеальные условия для повседневного изучения самого барьера. Такие интересные явления, как движение этого исполинского ледяного массива, его питание и обламывание, здесь, разумеется, можно было очень тщательно исследовать.

И наконец, чрезвычайно важным преимуществом было то, что сюда всегда относительно легко подойти на судне. Я не знал ни одного случая, чтобы какая-нибудь экспедиция не смогла пробиться в эти места.

Я предвидел, что намерение зимовать на самом барьере подвергнется резкой критике, будут говорить о безрассудстве, легкомыслии и так далее. Ведь было принято считать, что здесь, как и в других местах, барьер плавучий. Так думали даже те, кто сам тут побывал. Рассказ Шеклтона о том, что он наблюдал, не сулил ничего хорошего. Лед обламывался миля за милей, и Шеклтон благодарил бога за то, что не построил здесь своего дома. Как ни высоко я ценю самого Шеклтона, его работу и опыт, по-моему, он в этом случае поспешил с выводами. К счастью для меня, прибавлю я. Ведь если бы он, когда 24 января 1908 года проходил мимо Китовой бухты и видел, как лед в бухте вскрывается и относится течением, подождал несколько часов или в крайнем случае несколько дней, проблема Южного полюса, наверно, была бы решена гораздо раньше декабря 1911 года. Этот проницательный и сообразительный человек быстро установил бы, что барьер во внутренней части Китовой бухты не плавучий, а покоится на прочном, надежном фундаменте, вероятно, из мелких островков, шхер или мелей. Выйдя отсюда вместе со своими отважными товарищами, Шеклтон раз и навсегда снял бы с повестки дня вопрос о Южном полюсе. Но обстоятельства сложились иначе, и завеса была не сорвана, а лишь приподнята.

Я особенно пристально изучал литературу об этой части барьера Росса и пришел к заключению, что образование, известное теперь под названием Китовой бухты, есть та самая бухта, которую наблюдал сэр Джемс Кларк Росс,[9] правда, с некоторыми, довольно заметными изменениями. Значит, этот залив, не считая отколовшихся кусков барьера, семьдесят лет оставался на месте. Отсюда я делал вывод, что речь идет не о случайном природном образовании. Что-то в незапамятные времена остановило могучий, всесильный поток льда именно здесь и создало постоянную бухту в ледяной кромке, которая в остальном тянется почти совершенно ровно, и это была не случайная прихоть сокрушительной, грозной силы, а нечто более прочное, чем твердый лед, – коренная земля. Итак, тут Ледяной барьер вздыбился и образовал бухту, называемую нами Китовой. Наблюдения, которые мы провели, пока находились в этом районе, подтверждают нашу теорию. Я, не задумываясь, решил поместить в этой части барьера свою базу.

Задачей берегового отряда было, как только будет построен дом и выгружен провиант, забросить продовольствие по складам как можно дальше на юг. Я надеялся доставить к 80° южной широты столько провианта, чтобы эта параллель могла стать стартовой линией для санного перехода к самому полюсу. Дальше мы увидим, что действительность превзошла мои ожидания, и мы сделали гораздо больше задуманного. Устройство складов закончится перед самым приходом зимы, и, учитывая условия Антарктики, нам надо будет основательно приготовиться к самой холодной и, вероятно, самой бурной погоде, какую когда-либо приходилось наблюдать полярным экспедициям. Как только установится зима и на базе все будет налажено, я собирался сосредоточить все наши силы на главной задаче – достижении полюса.

Со мной пойдут люди, которые лучше других подходят для работы на морозе. Еще важнее подобрать людей, опытных в управлении собачьими упряжками. Я отдавал себе отчет в том, что это будет иметь решающее значение для исхода всего предприятия. В таком деле участие опытных людей имеет и свои плюсы, и свои минусы. Преимущества очевидны. Сложенный вместе коллективный опыт, если его разумно применить, конечно, позволяет многого добиться. Часто опыт одного приходится кстати там, где его нет у другого. Сильные стороны многих, надеялся я, будут дополнять друг друга, образуя, можно сказать, полное совершенство. Но нет розы без шипов. Кроме плюсов могут быть и минусы. В данном случае минус обычно заключается в глубоком убеждении того или иного человека, что его опыт превыше всего, а другие мнения ничего не значат. Конечно, досадно, если опытность проявляется таким образом, но деликатным и разумным подходом можно исправить дело. Как бы то ни было, плюсы со всей очевидностью перевешивают, поэтому я решил взять с собой возможно больше опытных людей. Я собирался посвятить зиму нашему снаряжению и постараться довести его до предельного совершенства. Кроме того, надо успеть забить столько тюленей, чтобы все время было свежее мясо как для нас, так и для собак. Во что бы то ни стало надо преградить путь злейшему врагу полярных экспедиций – цинге. Для этого мне хотелось обеспечить на каждый день свежую пищу. Выполнить это оказалось легко, потому что все без исключения предпочитали тюленье мясо консервам. К весне я рассчитывал быть вместе со своими товарищами здоровым, бодрым и готовым выйти в путь с полным во всех отношениях снаряжением.

Я предполагал покинуть базу весной как можно раньше. Раз уж мы включились в гонку, надо непременно быть первыми на финише. Мы должны сделать все для этого. И я с самого начала, когда только наметил свой план, решил, что из Китовой бухты мы пойдем прямо на юг и постараемся следовать по одному и тому же меридиану до самого полюса. Тогда мы пересечем совершенно неизвестные области и кроме первенства в гонке к полюсу добьемся также других результатов.

Я чрезвычайно удивился, узнав позднее, что нашлись люди, которые серьезно думали, будто мы от Китовой бухты пошли на ледник Бирдмора[10] и направились на юг маршрутом Шеклтона. Позвольте мне сразу же подчеркнуть, что эта мысль даже не приходила мне в голову, когда я намечал свой план. Скотт объявил, что он пойдет путем Шеклтона, тем самым вопрос был решен. За все то время, что мы находились в Фрамхейме, никто из нас ни разу даже не заикнулся о таком варианте. Маршрут Скотта был для нас, так сказать, неприкосновенным.

Мы намеревались идти прямо на юг, и только очень каверзные препятствия могли бы помешать нам подняться на плато. Курс – юг, и ни шагу в сторону от меридиана, разве что непреодолимые преграды принудят нас свернуть. Я предвидел, что найдутся люди, которые набросятся на меня, будут говорить о «нечестном соревновании» и так далее. И в этом была бы доля истины, если бы мы в самом деле собирались идти маршрутом Скотта. Но нам это и в голову не приходило. Место, откуда мы хотели стартовать, находилось в 350 милях, или почти в 650 километрах, от зимовья Скотта,[11] в заливе Мак-Мердо[12] так что ни о каком вторжении в его область не могло быть и речи. Впрочем, профессор Нансен с присущей ему убедительностью раз и навсегда опроверг все эти бредни, поэтому я не буду больше на них останавливаться.

Изложенный здесь план был разработан мной дома, в Бюндефьорде под Кристианией,[13] в сентябре 1909 года, и мы выполнили его полностью, до мельчайших деталей.

Я не так уж плохо рассчитал график, об этом говорит заключительная фраза моего плана: «Таким образом, последние участники перехода к полюсу вернутся 25 января». Именно 25 января 1912 года мы возвратились к Фрамхейму после успешного похода к полюсу.

Это не единственный случай когда расчеты оправдались. Капитан Нильсен проявил себя тут настоящим кудесником. Если я довольствовался тем, что угадывал числа, то он оперировал часами. Он рассчитал, что мы подойдем к барьеру 15 января 1911 года. От Норвегии до барьера 16 тысяч миль, или около 30 тысяч километров, а мы пришли к нему 14 января – за день до предполагаемого срока. Вот это точность!

По решению стуртинга[14] от 9 февраля 1909 года для нужд экспедиции был предоставлен «Фрам». Одновременно было ассигновано 75 тысяч крон на ремонт и оснащение судна.

Продовольствие подбиралось очень тщательно и надежно упаковывалось. Всю бакалею запаяли в жестяные банки, которые уложили в крепкие деревянные ящики. Чрезвычайно важно для полярной экспедиции качество консервированных продуктов. Эта часть провианта требует особого внимания. Всякая неосторожность и недобросовестность со стороны фабрикантов обычно ведет к цинге.[15] Характерно, что в четырех норвежских полярных экспедициях – три плавания «Фрама» и плавание на «Йоа» – не было ни одного случая цинги. Это хороший показатель того, как тщательно оснащались названные экспедиции.

Здесь мы все прежде всего обязаны профессору Софусу Торупу. Он всегда, и на этот раз тоже, осуществлял официальный контроль продовольствия.

Фабрики, поставившие нам консервы, тоже достойны всякой похвалы. Своим успехом экспедиция во многом обязана их отличной, добросовестной работе. Речь идет, в частности, о Ставангерской фабрике, которая кроме поставок по заказу предоставила экспедиции товаров на сумму в 2 тысячи крон, проявив замечательную щедрость. Другая часть нужных нам консервов была заказана одной фирме в Мосе. Управляющий этой фирмой взялся также изготовить пеммикан для людей и собак. Результат был выше всяких похвал. Благодаря превосходному качеству этого продукта здоровье людей и собак в нашей экспедиции всегда было в порядке. Этот пеммикан существенно отличался от того, которым пользовались прежние экспедиции. Если прежде в пеммикан входили только мясной порошок и жир в соответствующей пропорции, то в наш были еще добавлены овощи и овсяная крупа. Это сделало его намного вкуснее и, насколько мы могли судить, повысило усвояемость продукта.

Этот сорт пеммикана предназначался для армии. Предполагалось, что новый продукт заменит прежний «резервный паек». Проверка его еще продолжалась, когда мы уходили в плавание. Надеюсь, что результат был признан удовлетворительным. Трудно представить себе более сытную, питательную и вместе с тем вкусную пищу в походе.

Пеммикан для собак играл не меньшую роль, чем пеммикан для нас самих. Ведь собаки тоже подвержены цинге.[16] Поэтому об их питании надо было проявить не меньшую заботу. Мы получили из Мосе два вида пеммикана для собак – рыбный и мясной. Оба они содержат также известный процент молочного порошка и третьесортной муки. И тот и другой пеммикан одинаково хороши, и наши собаки всегда были в прекрасной форме. Пеммикан был расфасован в полукилограммовых упаковках и не требовал никакой предварительной обработки. Но нам предстояло еще плыть пять месяцев, прежде чем мы начнем расходовать пеммикан. На все это время нужно было запасти доброкачественную сушеную рыбу. Ее я получил из Тромсе через посредника экспедиции, ученого фармацевта Фрица Цапфе. Кроме того, две известные фирмы предоставили в мое распоряжение огромное количество сушеной рыбы лучшего качества. Добрый запас великолепной рыбы и несколько бочек жира позволили нам довезти собак до места в наилучшем состоянии.

Одним из самых важных дел при снаряжении нашей экспедиции было подобрать хороших собак. Как я уже говорил, для успеха моего предприятия мне надо было действовать решительно и без промедления. Вот почему я на следующим день, после того как принял решение, уже был на пути в Копенгаген, где как раз в это время находились два инспектора гренландской администрации. У нас состоялись переговоры, и они взялись поставить мне в июле 1910 года в Норвегию сто самых лучших гренландских собак. Тем самым эта проблема была решена, так как подбором собак занялись сведущие люди.

Прежде чем продолжать рассказ о снаряжении экспедиции, хочу еще остановиться немного на собаках. Ведь в подборе упряжных животных, несомненно, заключалась главная разница между моей экспедицией и экспедицией Скотта. Мы уже говорили о том, что Скотт, основываясь на собственном опыте и опыте Шеклтона, пришел к выводу, что на Ледяном барьере маньчжурские пони предпочтительнее собак. Среди людей, знающих, что такое эскимосская собака, вряд ли я был единственным, кого озадачило это заключение. А когда я затем знакомился с различными отчетами и составил себе точное представление о рельефе и состоянии снега, мое удивление еще более возросло. Хотя я никогда не видел этой части Антарктики, мое мнение было прямо противоположным мнению Шеклтона и Скотта. Судя по их же собственным описаниям, рельеф и снег там как нельзя лучше подходили для езды на эскимосских собаках. Если Пири[17] совершил рекордный переход по северным льдам на собаках, то неужели с таким же добрым снаряжением нельзя побить его рекорд на великолепной, ровной поверхности Ледяного барьера? Видимо, англичане, судя о пригодности эскимосских собак для полярных областей, в чем-то просчитались. Может быть, все дело в том, что собака не поладила с хозяином? Или хозяин не понял своей собаки? Надлежащие отношения должны быть установлены сразу же. Собака должна знать, что она обязана повиноваться. Хозяин должен уметь заставить себя слушаться. Были бы установлены нужные отношения, а тогда, я в этом убежден, на длинных дистанциях собака превзойдет любых других упряжных животных.

Еще более веский довод в пользу собаки заключается в том, что маленькое животное гораздо легче преодолевает многочисленные хрупкие снежные мосты, без которых не обходится на барьере и на растрескавшихся ледниках. Если провалится собака, ничего страшного. Взял ее за шиворот, дернул хорошенько, и она опять наверху. Совсем другое дело пони. Сравнительно крупные и тяжелые, они, естественно, скорее проваливаются, и уж их вытаскивать – дело трудное и долгое. Конечно, если постромка не оборвалась и пони не лежит на дне трещины в 300 метров глубиной…

И еще одно очевидное преимущество: собаку можно кормить собакой. Можно постепенно уменьшать количество собак, забивать тех, что похуже, на корм тем, что получше. Таким образом их легче обеспечить свежей пищей. Наши собаки всю дорогу получали собачье мясо и пеммикан; поэтому они превосходно работали.[18] Если захочется нам самим съесть кусок свежего мяса, можно вырезать небольшое филе, не уступающее по вкусу лучшей говядине. Собаки менее разборчивы. Им бы только получить свою порцию, набросятся на тушу своего товарища – одни зубы от жертвы останутся. А после тяжелого дня и зубов не оставалось.

Если от Ледяного барьера перейти к плато, то и вовсе нет сомнений в преимуществах собак. Они не только без труда проходят могучие ледники, ведущие к плато, они на весь путь годятся. А пони приходится оставлять у подножия ледника, чтобы дальше самим играть роль пони – сомнительное удовольствие. Судя по тому, что пишет Шеклтон, не может быть и речи о том, чтобы втащить пони на крутые трещиноватые ледники. Представляю себе, как трудно, должно быть, расстаться с упряжными животными, когда пройдена только четвертая часть пути! Лично я предпочитаю всю дорогу пользоваться тяглом.

С первой же минуты я понял, что самой опасной частью нашего похода будет начало – путь от Норвегии до Ледяного барьера. Только бы нам удалось достигнуть барьера, не потеряв собак, а дальше все будет в порядке. К счастью, все мои товарищи рассуждали так же, и общими силами нам удалось не только благополучно доставить собак в район работ, но и высадить их там на берег в гораздо лучшем состоянии, чем они были, когда мы их приняли. Что им жилось хорошо, видно из того, что в пути количество собак приумножилось. Для защиты их от сырости и жары мы на три дюйма выше основной палубы настелили добавочную из строганных досок. Благодаря этому настилу морская и дождевая вода, которая неизбежно стекает по палубе сильно нагруженного судна, идущего к Южному океану, собакам была не страшна. Кроме того, поверхность настила всегда была прохладной, ведь между ним и палубой проходила струя свежего воздуха. В тропиках на черной от смолы основной палубе собакам было бы невмоготу. А высокий дощатый настил только чуть потемнел. Кроме того, мы везли с собой тенты, главным образом для собак. Их можно было растянуть над всеми палубами, защищая животных от палящего солнца.

Мне до сих пор смешно, когда я вспоминаю сострадательные голоса людей, которых волновало «истязание животных» на «Фраме»; иные даже в газеты об этом писали. Вероятно, заступниками были мягкосердечные владельцы цепных собак…

Наряду с нашими четвероногими друзьями мы везли с собой и двуногого друга, не столько для серьезной работы в полярных областях, сколько для развлечения в пути. Речь идет о нашем кенаре Фритьофе. Это был один из многочисленных подарков, преподнесенных экспедиции, притом из числа самых приятных. Едва очутившись на судне, он тотчас начал петь и не прекращал потом этого занятия во время двух кругосветных плаваний в самых негостеприимных водах земного шара. Наверно, по полярному стажу он рекордсмен среди своих собратьев.

Позднее у нас появилась целая коллекция представителей животного мира: свиньи, куры, овцы, кошки и крысы. Да, к сожалению, не обошлось на борту и без крыс, этих самых отвратительных созданий и злейших вредителей, каких я только знаю. Но мы объявили им войну и очистили от них «Фрам» до выхода в новое плавание. Они проникли на судно в Буэнос-Айресе, и мы сочли вполне уместным там же их похоронить.

Экспедиция была стеснена в средствах, поэтому мне приходилось «семь раз отмерить», прежде чем решиться на тот или иной расход. Важную роль в полярном путешествии играет экипировка, и я считаю необходимым, чтобы экспедиция снабжала участников основной полярной одеждой. Если предоставить каждому решать эту проблему по своему усмотрению, боюсь, к концу путешествия у экипировки будет далеко неприглядный вид. Конечно, мне обошлось бы гораздо дешевле просто указать каждому, что он должен взять с собой в экспедицию из одежды. Соблазнительный путь, но тогда я лишился бы возможности проследить в нужной степени за качеством экипировки.

Наша полярная одежда не отличалась роскошным видом, зато была теплой и прочной. От своих щедрот, а точнее, со своих складов Хортен выделил нам множество отличных вещей. Я глубоко обязан нынешнему начальнику интендантской службы капитану Педерсену за любезность, с какой он меня принимал каждый раз, когда я приходил «грабить» его. Через него я получил около 200 шерстяных одеял. Только не представляйте себе нарядную постель вроде тех, какие можно увидеть на витрине мебельного магазина, с легкими белыми шерстяными одеялами – такими легкими и пушистыми, что, несмотря на их толщину, кажется, они сейчас улетят по воздуху. Нет, не такие одеяла получили мы от капитана Педерсена. Да мы и не знали бы, что с ними делать. Одеяла, выданные нам интендантством, были совсем иного рода. Цвет… Что ж, его вернее всего будет назвать «неопределенным». И они отнюдь не производили впечатления одеял, способных взлететь вверх, если их выпустить из рук. Нет, это были весьма земные одеяла, свалявшиеся и спрессованные в толстую плотную массу. С незапамятных времен они служили нашим доблестным военным морякам, и я вполне допускаю, что некоторые из них могли бы поведать страшные истории о пережитом ими во времена Турденшолда.[19] Получив это сокровище, я первым делом отправил его в красильню. Окрашенные в ультрамариновый цвет, или как он там еще называется, они преобразились до неузнаваемости. От военного прошлого не осталось и следа.

Я намеревался пошить из этих двухсот одеял полярную одежду. Но как это сделать? Вряд ли будет разумно сразу взять да сказать портному, что это за материал. Какой же мастер возьмется шить одежду из старых одеял! Тут надо что-то придумать. Я разыскал одного добросовестного, искусного мастера и попросил его прийти ко мне. Горы одеял делали мой кабинет похожим на склад шерстяных тканей. И вот явился портной.

– Это и есть ваша материя?

– Да, она самая. Только что поступила из-за границы. Чертовски повезло. Случайная партия по дешевой цене.

Я изо всех сил старался выглядеть непринужденно. Гляжу, портной косится на меня. Похоже, отрезы кажутся ему великоватыми.

– Плотная ткань. – Он поднес материю к свету. – Готов поклясться, что это валяная шерсть.

Меня подмывало скаламбурить, но серьезность положения удержала меня от этого. Мы внимательно осматривали каждый «отрез», подсчитывая общее количество. Это было долгое и скучное дело, и я обрадовался, увидев наконец, что мы приближаемся к концу. В одном углу еще лежало несколько одеял. Мы уже насчитали 193, значит, осталось совсем немного. Я занялся чем-то другим, и портной заканчивал проверку один. Только что я хотел поздравить себя с успехом, как громкий крик из угла вернул меня на землю. Это было похоже на рев разъяренного быка. Увы! Стоя на фоне сплошного ультрамарина, портной размахивал одеялом, чей колер не оставлял никакого сомнения в том, откуда получен сей «импортный» товар. Портной испепелил меня взглядом и ушел, а я погрузился в бездну уныния. Больше я никогда не видел этого мастера. Меня подвело первое одеяло, присланное капитаном Педерсеном в качестве образца. Впопыхах я совершенно забыл о нем.

Правда, в конце концов мне все-таки удалось найти мастеров. И уж можете мне поверить, что ни у одной экспедиции не было более теплой и крепкой одежды. Мои люди очень высоко ее ценили.

Я счел также нужным обеспечить каждого хорошей непромокаемой одеждой, а главное, крепкими морскими сапогами. Поэтому сапоги были сшиты по мерке и из самого лучшего материала. Я заказал их фирме, которую привык считать лучшей в этой отрасли. Представьте себе наше разочарование, когда пришла пора надевать наши великолепные сапоги и вдруг оказалось, что большинство из них никуда не годится. Кое-кто мог плясать в своих сапогах, не отрывая их от земли. Другие, сколько ни старались, не могли протиснуть ногу через узкое отверстие, тесное голенище не пропустило бы даже самой изящной ножки. Зато головка сапога была так велика, что в ней свободно поместились бы две ступни. Лишь очень немногим сапоги были впору. Мы попытались прибегнуть к испытанному средству – обмену. Тщетно. Сапоги явно были сшиты не для обитателей нашей планеты. Но моряк всегда моряк, куда бы его ни занесло, он всегда вывернется. Большинство знало пословицу, гласящую, что одна пара сапог по ноге лучше десяти пар, которых нельзя надеть, а потому взяли с собой свои собственные. Так мы вышли из этого затруднения.

Из нижней одежды мы взяли для теплых широт по три пары легкого трикотажного белья. Этой частью снаряжения каждый занимался сам. У кого не найдется несколько старых рубашек, а большего и не требовалось для перехода через тропики. Для холодных областей было заготовлено по две пары очень толстого шерстяного белья ручного пошива, по две толстых шерстяных фуфайки ручной вязки, шесть пар длинных вязаных носок, исландские и другие свитера и еще носки – короткие и длинные.

Кроме того, мы получили всевозможное снаряжение с армейских складов. Я весьма обязан генералу Кеильхау за то, как любезно он выполнял мои просьбы. Нам выдали верхнее платье для теплой и холодной погоды, нижнюю одежду, сапоги, башмаки, штормовые костюмы и различные ткани. Заключая перечень личного снаряжения, назову гренландские тюленьи парки. Ну и такие вещи, как штопка, нитки, всякого рода иголки, пуговицы, ножницы, тесемки – узкие и широкие, белые и черные, синие и красные. Смею утверждать, что ничто не было забыто. У нас всего было вдоволь.

Серьезного внимания заслуживает также оборудование помещений, в которых находятся члены экспедиции во время плавания, а именно салонов и кают. Как это важно, когда живешь в приятной обстановке! Лично я могу сделать вдвое больше, когда вокруг меня порядок и уют. Салоны «Фрама» были обставлены очень красиво, со вкусом. Прежде всего мы благодарны королю и королеве за подаренные ими фотографии. Хортенские дамы тоже подарили нам много красивых вещиц, и их, наверно, порадует, что наши салоны всех приводили в восторг, куда бы мы ни заходили.

– Неужели мы на полярном судне? – спрашивали нас. – Мы ожидали увидеть только деревянные табуретки и голые стены.

Иные употребляли даже такие слова, как «будуар»… Кроме прекрасных вышивок переборки были украшены великолепными фотографиями. Мы наслышались много похвальных отзывов, которые, несомненно, доставили бы удовольствие дарителям.

Оборудовать каюты я предоставил людям по своему усмотрению. Каждый мог перенести в свой уголок частицу домашней обстановки. Коечное белье было пошито в мастерских военно-морского ведомства в Хортенс. Оно было высшего качества, как и вообще все, что мы оттуда получили. Мы очень благодарны и за мягкие одеяла, которые приносили нам столько радости, согревая нас после холодного и сырого дня. Их мы получили от одной суконной фабрики в Тронхейме.

Несколько слов о писчебумажных товарах. Лучшей бумаги, чем та, которой нас снабдили, нельзя было и пожелать. Отличнейшая почтовая бумага с изображением «Фрама» и названием экспедиции. Писчая бумага большого и малого формата, узкая и широкая, в старинном стиле и в новом. И такой запас перьев и ручек, черных и цветных карандашей, ластиков и туши, чернил и чернильного порошка, всевозможных кнопок и скрепок, белого и красного мела, гуммиарабика и всяких резинок, календарей и альманахов, судовых журналов и дневников, записных книжек и блокнотов, дневников для санных переходов и прочих канцелярских принадлежностей, что его хватит еще не на одно кругосветное путешествие. Фирма, подарившая нам все это, заслуживает самого лучшего отзыва. Каждый раз, когда я посылал письмо или делал запись в дневнике, я думал о ней с благодарностью.

Один из крупнейших магазинов Кристиании предоставил нам полный набор кухонной и столовой посуды отличного качества. На всех чашках, тарелках, ножах, вилках, ложках, чайниках, стаканах и прочем было написано: «Фрам».

Мы везли с собой чрезвычайно богатую библиотеку. Нами было получено в дар множество книг. Сейчас библиотека «Фрама», наверно, насчитывает не меньше 3 тысяч томов.

Для развлечения у нас было много разных игр. Мы взяли несколько десятков колод карт, и многие из них теперь уже изрядно потрепаны. Но пожалуй, лучшим нашим другом стал фонограф с большим набором валиков. Из музыкальных инструментов у нас были пианино, скрипка, флейта, мандолина, губная гармоника и, разумеется, гармонь. Все музыкальные магазины щедро снабдили нас нотами, мы могли заниматься музыкой сколько душе угодно.

Отовсюду шли рождественские подарки, всего их было получено штук пятьсот. Друзья и знакомые позаботились о том, чтобы у нас были елки, елочные украшения и прочее, что нужно для празднования рождества. Что говорить, все были к нам очень добры. И наши щедрые дарители могут не сомневаться, что все их подарки были и будут высоко оценены.

Благодаря одной из самых крупных винно-водочных фирм Кристиании мы располагали хорошим запасом вин и спиртных напитков. От стакана вина или стопки водки у нас на судне никто не отказывался. Вопрос об алкоголе в полярных путешествиях обсуждался часто. Лично я считаю алкоголь в умеренном количестве лекарством для полярников. Речь идет, конечно, о людях, находящихся на зимовках. Другое дело санные переходы. Тут алкоголю не место, как мы все знаем по опыту. И не потому, что рюмка водки может повредить, а потому, что надо считаться с весом снаряжения. В санном переходе важно иметь минимум груза, вот и берешь только самое необходимое. Алкоголь я не отношу к числу самого необходимого. Правда, спиртное оказывалось кстати не только на зимней базе, но и в однообразном, долгом плавании через холодные бурные широты. Когда возвращаешься с вахты мокрый, продрогший, до чего хорошо выпить стопочку водки перед тем, как лечь на койку. Какой-нибудь трезвенник поморщится и спросит: чем хуже добрая чашка горячего кофе? А по-моему, непомерное количество кофе, потребляемое в таких случаях, намного вреднее стопочки спиртного. И чем плохо выпить стакан вина или пунша, когда соберется компания! Приятный аромат рома быстро помирит двух недругов, которые успели повздорить за неделю. Вот уже старое забыто, они снова готовы сотрудничать. Лишите дружескую вечеринку вина, и вы скоро увидите разницу. Жаль, могут сказать, что для хорошего настроения человеку непременно нужен алкоголь. Что ж, я готов с этим согласиться. Но что поделаешь, раз уж мы таковы. Похоже, цивилизованному человеку возбуждающие напитки необходимы. А коли так, будем выходить из положения, кто как может. Лично я предпочитаю пунш. А другие пусть едят кексы и дуют кофе. От него того и гляди что-нибудь сердечное наживешь. А стаканчик пунша никому не повредит.

В третьем плавании «Фрама» норма потребления спиртных напитков составляла: одна стопка плюс 15 капель по средам и воскресеньям к обеду и стакан пунша в субботу вечером. По праздникам полагалась добавка.

Табака и сигар у нас тоже было вдоволь. Норвежские и зарубежные фирмы выделили нам столько ящиков, что мы каждую субботу вечером и в воскресенье к обеду могли выкурить по сигаре.

Две фабрики в Кристиании прислали нам отличные конфеты и монпансье, а одна иностранная фирма – шоколад «Гала Петер», и часто можно было видеть, как полярные путешественники угощаются конфетой или шоколадом. Владелец одной фирмы в Драммене снабдил нас в изобилии фруктово-ягодными соками. Наверно, ему было бы приятно знать, сколько раз мы благодарили его за чудесные напитки. Возвращаясь с Южного полюса, мы радовались скорому свиданию с нашим складом напитков.

Три разные фирмы в Кристиании полностью обеспечили нас сыром, печеньем, чаем, сахаром и кофе. Причем кофе был упакован так хорошо, что он, хотя и жареный, по сей день сохранил все свои вкусовые качества. Один оптовик прислал нам запас мыла на пять лет, а мыла уходит немало даже в полярной экспедиции. Другой торговец из Кристиании снабдил нас косметикой, и если у нас сейчас не нежная кожа, не пышные волосы и не жемчужные зубы, то это не его вина, он не поскупился.

Важную роль играет медицинское снаряжение. Здесь я пользовался консультацией врачей Якоба Ролла и доктора медицинских наук Холта. Благодаря этому у нас был полный комплект. Одна из аптек Кристиании подарила экспедиции все необходимые лекарства в превосходной упаковке. К сожалению, в составе экспедиции не было врача, и эту обязанность мне пришлось взять на себя. Лейтенант Ертсен, у которого обнаружились явные способности зубодера и костоправа, прошел молниеносный курс обучения в зубной клинике и госпитале. Многому можно выучиться в короткий срок, стоит только захотеть; пример лейтенанта хорошо это подтверждает. Удивительно быстро и уверенно Ертсен справлялся с самыми сложными случаями. Всегда ли его лечение шло на пользу пациенту – это другой вопрос, который я оставлю без ответа. Зубы он рвал с ловкостью фокусника. Раз – он показывает пустые щипцы, два – в этих щипцах уже торчит большой коренной зуб. Судя по крикам, операция эта проходила не совсем безболезненно.

Одна спичечная фабрика всецело обеспечила нас спичками. Их так основательно упаковали, что мы, наверно, могли бы до самой Антарктики тащить ящики по воде за собой, и по прибытии спички оказались бы совершенно сухими. Патронов и взрывчатки мы запасли очень много. Учитывая, что в трюме было полно керосина, можно сказать, что «Фрам» вез довольно опасный груз. Поэтому мы ввели самые строгие противопожарные правила. Во всех каютах и в других местах были размещены огнетушители. На палубе стояла в полной готовности помпа со шлангом.

Не был забыт и необходимый ледовый инструмент: ледовые пилы длиной от двух до шести метров, пешни и буры.

Мы везли с собой много научных приборов. Профессор Нансен и Хелланд-Хансен не один час посвятили нашему оборудованию для океанографических работ. А потому мы и тут были обеспечены образцово. К тому же Престрюд и Ертсен прошли необходимую подготовку по океанографии у Хелланд-Хансена на биологической станции в Бергене. Я сам провел там лето и прослушал океанографический курс. Хелланд-Хансен – прекрасный учитель. К сожалению, не могу утверждать, что я был столь же блестящим учеником.

Профессор Мун снабдил нас комплектом метеорологических приборов. Из инструментов «Фрама» назову маятниковый прибор, отличный астрономический теодолит.[20] и превосходный секстант[21] Лейтенант Престрюд обучался работе с маятниковым прибором у профессора Шеца, а обращению с астрономическим теодолитом – у профессора Гельмюйдена. Кроме того, у нас было несколько секстантов и искусственных горизонтов, как стеклянных, так и ртутных. И бинокли всех типов, от самых больших до самых маленьких.

До сих пор я говорил об основном экспедиционном снаряжении, теперь перейду к специальному снаряжению зимовочного отряда. Дом, который мы везли с собой, строился на моем участке в Бюндефьорде, так что я мог следить за работой на всех стадиях. Строили его братья Ханс и Ерген Стюбберюд, и они по праву могут гордиться великолепным результатом. Стройматериалы были превосходного качества. Дом был 8 метров в длину и 4 в ширину. Высота от пола до конька – около трех с половиной метров. Обыкновенный дом, с двускатной крышей и двумя комнатами. Одна, длиной в 6 метров, должна была служить спальней, столовой и гостиной. Другая комната, длиной в 2 метра, предназначалась для кухни, это были владения Линдстрема. Из кухни через люк можно было попасть на чердак, где предполагалось хранить часть провианта и снаряжения.

Стены были из трехдюймовых досок с воздушной изоляцией. Воздушная прослойка отделяла от досок наружную и внутреннюю обивку. Для изоляции использовали картон. Пол и потолок двойные, крыша одинарная. Толстые, крепкие двери стесаны по краю наискось, чтобы плотнее закрывались. Два окна: одно, в торцевой стене, с тройной рамой, другое, на кухне, с двойной. На кровлю мы взяли толь, для полов – линолеум. В комнате были две вентиляционные шахты: одна вытяжная, другая для поступления свежего воздуха. Вдоль стен шли в два этажа койки для десяти человек: у одной стены шесть, у второй четыре. Осталось только назвать стол, табуретки для каждого и керосиновую лампу.

Половину кухни занимала плита, вторую половину – буфет и полки. Дом основательно просмолили, все части тщательно пометили, чтобы легче было его собрать. Для крепления дома к грунту, чтобы его не снесли антарктические бури, я попросил ввинтить по крепкому рыму[22] в обоих концах коньковой балки и в каждый из четырех угловых столбов. Мы взяли с собой шесть метровых рым-болтов, намереваясь вбить их в лед барьера. Эти болты и рымы на доме мы думали соединить стальными тросами, которые натягивались винтовыми талрепами. Кроме того, имелись запасные цепи, их можно было перекинуть через крышу с обеих сторон, если буря станет очень свирепствовать. Обе вентиляционные шахты и колпак над дымоходом прочно крепились снаружи оттяжками.

Как видите, были приняты все меры, чтобы дом был уютным и теплым и прочно стоял на земле. Кроме того, мы везли множество больших и малых досок.

Помимо дома у нас было 15 шестнадцатиместных палаток. Десять из них старые, но совсем крепкие. Мы получили их от военно-морского интендантства. Остальные пять были новые, купленные на военных складах. Палатки должны были служить временным жильем. Они легкие, их можно быстро поставить, и в то же время крепкие и теплые. Пока мы шли на юг, Ренне снабдил пять новых палаток полом из толстого брезента.

Все ящики с продовольствием, предназначенные для зимовья, пометили и сложили в трюме отдельно, чтобы их быстро можно было выгрузить на лед.

Мы взяли 10 саней работы одной спортивной фирмы в Кристиании, сделанных по образцу нансеновских, но несколько шире, длиной около трех с половиной метров. Полозья из лучшего американского гикори[23] со стальной оковкой. Остальные части – из доброго, прочного норвежского ясеня. К каждым саням была приложена пара накладных полозьев, которые легко крепились скобами и так же легко снимались, когда они были не нужны. Стальная оковка была промазана суриком, накладные полозья – дегтем. Сани на редкость крепкие, пригодные для всякой работы на любом рельефе. Тогда я еще не знал обстановку на барьере так хорошо, как изучил ее позже. Естественно, сани были очень тяжелые.

Лыж мы взяли двадцать пар, все из гикори высшего качества, длиной около двух с половиной метров, сравнительно узкие. Я нарочно подобрал лыжи подлиннее, учитывая обилие трещин в ледниках, которые нам предстояло пересечь. Чем больше площадь опоры, тем больше шансов пройти по снежным мостам. К лыжам у нас было сорок бамбуковых лыжных палок с эбонитовыми кольцами. Крепления представляли собой комбинацию креплений Витфельда и Хейер-Эллефсена. Кроме того, у нас был большой запас ремней из свиной кожи.

Мы взяли с собой также шесть трехместных палаток, сшитых в мастерских военно-морского ведомства. Работа отличная, трудно назвать более крепкие и удобные палатки. Они были сделаны из очень плотной ткани вместе с полом. Даже при самом сильном ветре один человек мог без посторонней помощи поставить такую палатку. Я знаю по опыту, что, чем меньше шестов у палатки, тем легче ее ставить. Это вполне естественно. В комплект данной палатки входил всего один шест. Часто читаешь в описаниях путешествий в полярных странах, что понадобилось много времени, даже несколько часов на то, чтобы поставить палатку. И когда она наконец натянута, люди лежат в ней, опасаясь, что ее каждую минуту может повалить ветром. Мы были свободны от таких забот. Палатка ставилась в два счета и не боялась никакого ветра. Можно спокойно лежать в спальном мешке, какая бы буря ни бушевала.

Вход был оформлен в виде рукава, такая система теперь признана единственно пригодной для полярных областей. Как и всякое дельное приспособление, оно отличается простотой. В палатке вырезается отверстие нужных размеров. Затем берут мешок, открытый с обоих концов, и одним концом пришивают к краям отверстия в палатке. Получается рукав, который и служит входом в палатку. Забрался внутрь – завязываешь конец рукава, как обычный мешок. В палатку со сплошным полом и таким входом даже в самый сильный буран не проникнет ни одна снежинка.

Провиантные ящики для санных переходов были сделаны из тонких и крепких ясеневых досок. Этот материал вполне оправдал себя. Размеры ящиков – 30 сантиметров в ширину, 40 в высоту. Наверху – небольшое круглое отверстие, закрывающееся алюминиевой крышкой, как молочный бидон. Я предпочел такой вариант, потому что большие крышки делают ящики менее прочными. И не нужно развязывать ящик, чтобы открыть крышку, а это великое удобство. Когда захотел, тогда и открыл. А с большой крышкой, да еще прихваченной веревкой, всегда много возни. Приходится развязывать веревку из-за каждой мелочи. Это не всегда сподручно. Когда устанешь и намаешься, так и тянет отложить на завтра то, что следовало бы сделать сегодня. Особенно если погода сырая и холодная. Чем легче снаряжение и чем удобнее оно уложено на санях, тем скорее заберешься в палатку и отдохнешь. А это играет немаловажную роль в долгом переходе.

Если говорить об одежде, по-моему, наше снаряжение было полнее и богаче, чем в какой-либо из прежних полярных экспедиций. Его можно разделить на два разряда: одежда для очень низкой и для более умеренной температуры. Никто еще не зимовал на Ледяном барьере, поэтому следовало быть готовым ко всему. Чтобы не бояться никакого мороза, мы взяли разную меховую одежду – толстую, среднюю, легкую. На изготовление этих костюмов ушло немало времени. Прежде всего надо было закупить оленьи шкуры. Это сделал для нас Цапфе в Тромсе, Карашоке и Каутокейно. Хочу воспользоваться случаем и поблагодарить этого человека за все, что он сделал для меня, когда снаряжалась экспедиция «Йоа» и третья экспедиция «Фрама». С его помощью я достал вещи, которых иначе ни за что не смог бы добыть. Он не жалел труда, искал, пока не находил то, что мне требовалось. Вот и на этот раз он достал 250 хороших оленьих шкур, обработанных финнами, и отправил в Кристианию. Не так-то просто оказалось найти здесь подходящего скорняка, но я его все-таки нашел. И мы принялись шить по образцам одежды эскимосов, шили день и ночь – толстые и тонкие анораки,[24] толстые и легкие штаны, зимние и летние пимы. Кроме того, сшили дюжину легких спальных мешков, которые я предполагал использовать как вкладыши для больших, толстых мешков, если будет очень уж лютый мороз. Все было закончено, как говорится, в последнюю минуту. Наружные мешки шились у скорняка Брандта в Бергене; лучшего материала и лучшей работы в мире не найти. Образцовая работа. Мы сделали для защиты чехлы из ткани для наперников. Чехлы были намного длиннее спальных мешков и завязывались вверху, так что снег не попадал внутрь днем, во время перехода.

Мы особо проследили за тем, чтобы наши спальные мешки шились из лучших сортов меха; тонкие участки вырезались. Я видел, как спальные мешки из превосходных оленьих шкур сравнительно быстро изнашивались, потому что в них попадались куски тонкой шкуры с брюха. Естественно, здесь легче проникает холод, от испарений эти участки становятся влажными, покрываются инеем. Отсыревая каждый раз, когда человек находится в мешке, тонкая шкура начинает линять, влага распространяется все шире, словно прель в дереве, и в один прекрасный день вы лежите в совершенно облысевшем спальном мешке.

Отбирать шкуры надо очень придирчиво. Для экономии фабриканты обычно шьют спальные мешки из меха ворсом к отверстию. Это лучше согласуется с формой шкуры, но тому, кому спать в мешке, это неудобно. И без того не так-то просто забраться в спальный мешок, сшитый чуть ли не в обтяжку, а если еще лезть в него против шерсти, трудность возрастает вдвое. Я распорядился шить все мешки одноместными, с завязкой вокруг шеи. Такое решение не всем пришлось по душе, я к этому еще вернусь позже. Чтобы можно было плотно затянуть мешок вокруг шеи, верхняя часть делалась из более тонкого меха. Толстый мех так хорошо не затянешь.

Для более умеренной температуры предназначалось нижнее платье из плотной шерсти, а сверху – костюм из ветронепроницаемой материи. Я специально заказал такую одежду и сам проследил за тем, чтобы была взята чисто шерстяная ткань. Ветронепроницаемые костюмы были из двух различных сортов материи – английской и обыкновенной, зеленой, употребляемой у нас зимой. Для санных переходов, когда нужно экономить на весе и работать в свободной, удобной одежде, решительно рекомендую английскую материю. Она очень легкая, прочная и совсем не пропускает ветра. Для тяжелых работ предпочитаю зеленую материю. Она не хуже английской защищает от ветра, но не так легка, и в ней не так удобно совершать долгие переходы. Наши штормовки из английской материи состояли из просторного анорака и штанов. Зеленая материя тоже пошла на штаны и куртки с капюшоном.

Варежки были у нас по большей части самые обыкновенные, какие можно купить в любом магазине. На зимовье мы в других и не нуждались. Правда, они хоть и теплые, но не очень прочные, и, чтобы не снашивать их слишком быстро, мы надевали сверху рукавицы из ветронепроницаемой ткани. Сверх того, у нас было десять пар обыкновенных кожаных рукавиц, купленных в одном перчаточном магазине в Кристиании. Они оказались на диво прочными. Мои служили мне на всем пути от Фрамхейма до полюса и обратно и потом во время плавания до Тасмании. Правда, подкладка местами лопнула, но швы на коже оставались такими же, какими были в тот день, когда я приобрел рукавицы. Если учесть, что к полюсу и от полюса я шел на лыжах, прилежно работая палками, можно судить о качестве рукавиц. Еще у нас был запас перчаток. Странное дело, другим они очень нравились. Я не мог в них ходить, пальцы замерзали.

Но важнее всего, конечно, обувь. Ведь ноги наиболее уязвимы, и их особенно трудно защитить. С руками проще. Замерзли – похлопал хорошенько и отогрел. Иное дело ноги. Обуваешься с утра, и столько сил на это уходит, что предпочитаешь не разуваться до вечера, когда нужно ложиться спать. Так и не увидишь ступни за день, полагаешься только на ощущение. А оно-то как раз и может подвести. Сколько раз люди, сами того не зная, отмораживали себе ноги! Ведь сознательно никто до этого не допустит. Дело в том, что на осязание тут полагаться не стоит. Ноги теряют чувствительность. Есть, правда, промежуточная стадия, когда чувствуешь, как холод щиплет пальцы ног. Тогда начинаешь притопывать ногами. Вот тут-то и наступает критическая минута неустойчивого равновесия. Обычно все кончается благополучно: тепло возвращается, кровообращение налаживается опять. Но иногда чувствительность пропадает как раз в ту секунду, когда человек начинает топать. Только опытный работник поймет, что случилось. Многие, избавившись от неприятного жжения, заключают, что все в порядке. И только вечером, глядя на побелевшую ступню, обнаруживают, что она отморожена. Такое происшествие может свести на нет все усилия, затраченные на подготовку экспедиции, а потому ноги требуют предельной заботы.

Известно: если можно все время носить мягкую обувь, риск обморожения гораздо меньше, чем если приходится надевать жесткую обувь. Естественно, в мягкой обуви легче шевелить ногой и сохранять тепло. Но ведь, чтобы как следует передвигаться на лыжах, нужна хотя бы твердая подметка для крепления. Какой толк от хорошего крепления, если им нельзя по-настоящему пользоваться? Я считал, что для предстоявшего нам долгого перехода необходимо жесткое крепление. Ничто не утомляет меня так, как плохое крепление, когда нога болтается в ремнях. Мне нужно, чтобы лыжа составляла одно целое с ногой и хорошо слушалась меня. Остерегаясь слишком жестких креплений в мороз, я перепробовал разные конструкции. Все они в конечном счете оказывались никудышными. И я решил испробовать комбинацию твердой и мягкой обуви, чтобы можно было употребить великолепное крепление Витфельда – Хейер-Эллефсена. Это оказалось нелегко. Из всего снаряжения эта обувь причинила мне больше всего хлопот, и в экспедиции мы с ней повозились. Но все-таки задача была решена. Я обратился к одному из наших самых уважаемых фабрикантов спортивной обуви и объяснил ему, в чем состоит наша проблема. К счастью, он проявил явный интерес. Мы сошлись на том, что он попробует сшить пару лыжных ботинок по образцу беговых. Подошва будет толстой и твердой, – может быть, нам придется пользоваться кошками, – а верх возможно мягче. Кожа на морозе делается жесткой и ломается, поэтому верх должен был быть комбинированным: головка – кожаная, голенище – брезентовое.

Мерку сняли с моей ноги – у меня размер далеко не детский, – добавив два толстых чулка из оленьего меха. Всего я заказал десять пар таких ботинок. Хорошо помню мое первое свидание с этими ботинками в цивилизованной Кристиании. Они были выставлены в витрине обувного магазина, и после того я нарочно делал крюк, чтобы меня не видели в обществе таких чудовищ! Все мы немного тщеславны и не любим, чтобы наши слабости выставлялись напоказ. Если я когда-нибудь и связывал понятие «маленькая стройная ножка» со своей особой, могу заверить вас, что последние иллюзии развеялись у меня в тот день, когда я увидел в витрине собственные лыжные ботинки. Я никогда больше не ходил мимо этого дома, пока не узнал, что витрина переоборудована. При всем при том ботинки были сделаны прекрасно. Дальше вы узнаете, какую трансформацию претерпели ботинки, прежде чем их размер стал удовлетворять нашим требованиям. Да-да, ботинки-великаны оказались слишком малы.

Из прочего снаряжения назову наши замечательные примусы. Вместе с комплектом запасных частей они были получены от одного оптовика в Стокгольме. В санных переходах примус превзошел все другие нагревательные приборы. Он дает большой жар, потребляет мало керосина и не требует никакого ухода. Эти преимущества примуса всюду играют большую роль, а в долгом санном переходе особенно. Этот прибор никогда не подводит. Он приближается к совершенству.

У нас было с собой пять котелков Нансена. Они греются лучше других котелков, но у них есть один минус: они занимают много места. Мы пользовались ими, когда выезжали устраивать склады, однако вынуждены были отказаться от них в переходе к полюсу. В палатке было столько людей, что я не стал их брать из-за тесноты. А если места хватает, лучших котелков, по-моему, не придумаешь.

Мы везли десять пар лыж-ракеток и сто комплектов собачьей упряжи, сделанной по образцу аляскинской. Эскимосы Аляски запрягают собак в сани цугом. При таком способе вся сила тяги направлена по прямой, а это, несомненно, самое эффективное решение. Я решил пользоваться на барьере этим способом. Мало того, что лучше использовалась тяга, еще одно большое преимущество заключалось в том, что собаки пересекали трещины поодиночке, и риск, что они провалятся, был гораздо меньше. И собакам удобнее работать в аляскинской упряжи, чем в гренландской, потому что первая включает узкий подбитый ошейник, и главная нагрузка ложится на плечи, тогда как гренландская упряжь сжимает грудь, и от нее часто бывают потертости, которых аляскинская позволяет почти совсем избежать. Всю упряжь нам изготовили в мастерских военно-морского ведомства. Она нисколько не износилась после долгого пользования; нужна ли лучшая рекомендация?

Из инструментов и приборов для санных переходов мы взяли два секстанта, три искусственных горизонта,[25] из них два с темным стеклом и один ртутный, и четыре спиртовых компаса, изготовленных в Кристиании. Компасы небольшие и очень хорошие, но, к сожалению, их нельзя употреблять в сильным мороз, при температуре ниже 40 °C, жидкость замерзает. Я предвидел это и просил изготовителя использовать возможно более чистый спирт. Не знаю уж почему, но спирт в его компасах оказался сильно разбавленным. Это лучше всего подтверждается тем, что жидкость в наших компасах замерзала раньше, чем водка в бутылке. Естественно, нам это доставило много неприятностей. Кроме названных приборов у нас был обыкновенный карманный компас, два бинокля – Цейсса и Герца, и снежные очки доктора Шанца. Очки были со сменными стеклами, надоел один цвет – ставь другой. Лично я за все время работы на Ледяном барьере пользовался одной парой обыкновенных очков с тонированными, чуть желтоватыми стеклами. Они обработаны химическим препаратом, который поглощает вредные тона в солнечных лучах. Насколько хороши эти очки, убедительно говорит то, что я ни разу за весь переход на юг не страдал снежной слепотой, хотя очки мои были открытые и пропускали свет по бокам. Могут возразить, что я попросту меньше других подвержен этой болезни, но могу по личному опыту заверить, что это не так. У меня не раз бывала сильная снежная слепота.

Два фотографических аппарата, термометр для измерения температуры воздуха, два барометра-анероида со шкалой для высот до четырех с половиной тысяч метров и два гипсометра. Гипсометр, или гипсотермометр, – это прибор, с которым высоту места над уровнем моря определяют по температуре паров кипящей воды.

Медицинское снаряжение для санных переходов было подарено нам одной лондонской фирмой. О качестве его говорит уже упаковка: несмотря на большую влажность, на иглах, ножницах, ланцетах не было ни одного пятнышка ржавчины. А отечественное снаряжение, закупленное нами в Кристиании, вскоре вышло из строя.

Несколько слов о продовольствии для санных переходов. О пеммикане я уже говорил. Я никогда не стремился брать с собой на санях целую бакалейную лавку. Что-нибудь простое и питательное – вот и все. Роскошное и разнообразное меню – для людей, которым нечего делать. Кроме пеммикана у нас было печенье, сухое молоко и шоколад. Печенье было подарком одной норвежской фабрики, и этот подарок делает ей честь. Оно было приготовлено специально для нас – овсяное печенье, чуть сладкое, с прибавкой сухого молока, чрезвычайно питательное и замечательно вкусное. Благодаря добросовестной упаковке, оно все время оставалось свежим и рассыпчатым. Печенье составляло немалую часть нашего повседневного пайка и, несомненно, в большой мере содействовало нашему успеху. Порошковое молоко.[26] у нас сравнительно новый продукт, но оно заслуживает большого внимания. Его нам поставила фирма Едерен. Ни тепло, ни мороз, ни сушь, ни сырость не вредили этому продукту. Мы держали много этого порошка в тонких полотняных мешочках при всякой погоде, и качество его оставалось одинаково хорошим до последнего дня[27] Кроме того, мы получили сухое молоко от одной фирмы в Висконсине. Оно было с примесью солода и сахара; отличное молоко, на мой вкус. И тоже все время хорошо сохранялось. Шоколад, поставленный всемирно известной фирмой, был выше всяких похвал; отменный подарок.

В благодарность за любезную помощь мы передаем всем поставщикам походного провианта образцы их продукции, побывавшие с нами на Южном полюсе.


Содержание:
 0  вы читаете: Южный полюс : Руал Амундсен  1  На юг : Руал Амундсен
 2  На барьере : Руал Амундсен  3  Зима : Руал Амундсен
 4  К полюсу : Руал Амундсен  5  На север : Руал Амундсен
 6  Использовалась литература : Южный полюс    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap