Приключения : Путешествия и география : По водным просторам : Неизвестен Автор

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

По водным просторам

(Литературная часть альманаха "Рыболов-спортсмен N" 7/1957)

С.Т.Аксаков

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ПОЗДНЕМ ОСЕННЕМ УЖЕНИИ

...Я люблю осень, даже самую позднюю; но не ту, которую любят все. Я люблю не морозные, красные, почти от утра до вечера ветреные дни; я люблю теплые, серые, тихие и, пожалуй, дождливые дни. Мне противна резкость раздражительного, сухого воздуха, а мягкая влажность, даже сырость атмосферы, мне приятна; от дождя же, разумеется не проливного, всегда можно защититься неудобопромокаемым платьем, зонтиком, ветвями куста или дерева. В это-то время года я люблю удить; ужу даже с большею горячностью и наслаждением, чем весною. Весна обещает много впереди; это начали теплой погоды, это начало

уженья; осенью оно на исходе, каждый день прощаешься с ним надолго, на целые шесть месяцев. Для охотников, любящих осень, хочу я поговорить о ней; я знаю многих из них, сочувствующих мне.

Осень, глубокая осень! Серое небо, низкие, тяжелые, влажные облака; голы и прозрачны становятся сады, рощи и леса. Все видно насквозь в самой глухой древесной чаще, куда летом не проникал глаз человеческий. Старые деревья давно облетели, и только молодые отдельные березки сохраняют еще свои увядшие желтоватые листья, блистающие золотом, когда тронут их косые лучи невысокого осеннего солнца. Ярко выступают сквозь красноватую сеть березовых ветвей вечно зеленые, как будто помолодевшие ели и сосны, освеженные холодным воздухом, мелкими, как пар, дождями и влажными ночными туманами. Устлана земля сухими, разновидными и разноцветными листьями: мягкими и пухлыми в сырую погоду, так что не слышно шелеста от ног осторожно ступающего охотника,- и жесткими, хрупкими в морозы, так что далеко вскакивают птицы и звери от шороха человеческих шагов. Если тихо в воздухе, то слышны на большом расстоянии осторожные прыжки зайца и белки и всяких лесных зверьков, легко различаемые опытным и чутким ухом зверолов..

Синицы всех родов, не улетающие на зиму, кроме синицы придорожной, которая скрылась уже давно,-пододвинулись к жилью человеческому, особенно синица московка, называемая и Петербурге новогородскои синицей, в Оренбургской же губернии - бсском. Звонкий, пронзительный ее свист уже часто слышен в доме сквозь затворенные окна. Снегири также выбрались из лесной чащи и появились в садах н огородах, и скрипучее их пенье, нс лишенное какой-то приятной мелодии, тихо раздастся в голых кустах и деревьях.

Еще не улетевшие дрозды, с чоканьем и визгами, собравшись в большие стаи, летают в сады и урсмы, куда манят их ягоды бузины, жимолости и, еще более, красные кисти рябины и калины. Любимые ими ягоды черемухи давно высохли и свалились; но они не пропадут даром: все будут подобраны с земли жадными гостями.

Вот шумно летит станица черных дроздов и прямо в пар:';.

Одни рассядутся по деревьям, а другие опустятся на землю и распрыгаются во все стороны. Сначала притихнут часа на два, втихомолку удовлетворяя своему голоду; а потом, насытясь, наб^з свои зобы, соберутся в кучу, усядутся па нескольких деревьях и примутся петь, потому что это певчие дрозды. Хорошо поют не все, а, вероятно, старые; иные только взвизгивают; но общий хор очень приятен; изумит и обрадует он того, кто в первый раз его услышит, потому что давно замолкли птичьи голоса, и в такую позднюю осень не услышишь прежнего разнообразного пенья, а только крики птиц, и то большею частью дятлов, снегирей н бесков.

Река приняла особенный вид, как будто изменилась, выпрямилась в своих изгибах, стала гораздо шире, потому что вода видна сквозь голые сучья наклонившихся ольховых ветвей и безлистные прутья береговых кустов; а еще более потому, что пропал от холода водяной цвет и что прибрежные водяные травы, побитые морозом, завяли и опустились на дно. В реках, озерах и прудах, имеющих глинистое и особенно песчаное дно, вода посветлела и стала прозрачна как стекло; но реки и речки припруженныс, текущие медленно, получают голубовато-зеленый, неприятный, как будто мутный цвет; впрочем, это оптический обман; вода и них совершенно светла, но дно покрыто осевшей шмарою, мелким, зеленым мохом или коротеньким водяным шелком - и вода получает зеленоватый цвет от своей подкладки, точно как хрусталь или стекло, подложенное зеленой фольгой, кажется зеленым. Весной (летом это не заметно) вода мутна сама по себе, да и весеннее водополье покрывает дно новыми слоями ила и земли, на поверхности которых еще не образовался мох; когда же, по слитии полой воды, запрудят пруды, сонные воды таких рек цветут беспрестанно, а цвет, плавая массами и клочьями по водяной поверхности, наполняет в то же время мелкими своими частицами (процессом цветения) всю воду и делает се густой и мутной, от чего и не заметно отражение зеленого дна.

Вот такую-то осень люблю я, не только как охотник, но как страстный любитель природы во всех ее разнообразных изменениях.

Те же самые причины, то есть постоянная жизнь в деревне и невозможность охотиться с ружьем, заставившие меня попробовать уженье так рано весною,заставили меня продолжать охоту с удочкой осенью, до последней крайности, несмотря ни на какую погоду. Сначала, до сильных морозов и до наступления холодного ненастья, рыба брала на прежних глубоких и крепких местах, как и во все лето. Мало-помалу клев в омутах переходил в береговой, то есть в клев около берегов; потом не крупная рыба, средней величины, начала подниматься в верховье пруда * и держалась более по средине реки, от чего и удочку надобно было закидывать далеко от берега. Уженье такого рода я продолжал до таких морозов, от которых вся моя речка, несмотря на родниковую воду, затягивалась довольно крепким льдом; лед же нс очень крепкий, на тех местах, где держалась рыба, я разбивал длинным шестом, проталкивал мелкие льдины вниз по течению воды или выбрасывал их вон, и на таком очищенном месте реки продолжал удить, ловя по большей части средних окуней и разную мелкую рыбу. Нередко уживал я при нескольких градусах мороза, стоя по колени в снегу и спрятав за пазуху коробочку с червями, потому что червяк замерзал даже при насаживании его на крючок. Очевидно, что насадку надобно было производить проворно; впрочем, я несколько раз видел, что замерзший и окоченевший червяк сейчас оттаивал в воде и начинал шевелиться. Покуда моя река замерзала только с краев, а по ее середине тянулась длинная, сплошная полынья, удить можно было везде, где была открыта вода, соблюдая только ту осторожность, чтобы леса не прикасалась к ледяным окраинам: потому что она сейчас примерзла бы к ним, и при первой подсечке можно было ее оторвать; надобно было так же соблюдать осторожность при вытаскивании рыбы, бережно вынимая ее па лед и потом уже выбрасывая на берег: такой двойной прием вытаскиванья драгоценной добычи нужен для того, чтоб об острые края бгреговых льдин не перерезать лесы. Когда морозы становились сильнее, то на реке не замерзали только те места, где больше было сильных родников и куда постоянно собиралась всякая мелкая рыба. Клевали по большей части окуни; но клев их терял свою решительность и бойкость, да и сами они, вытащенные как будто без сопротивления из воды, казались какими-то вялыми и сонными.

Может быть многие возразят мне: "что за охота добывать с такими трудностями несколько полусонных рыб?" На это я буду отвечать, что "охота пуще неволи"; что в охоте все имеет относительную цену. Я думаю, что в этом случае все охотники согласятся со мной. Где много благородной дичи или крупной рыбы лучших пород, там, конечно, никто и не посмотрит на днчь низшего достоинства, или на мелкую рыбу; но где только она одна и есть, да и той мало, там и она драгоценна.

1858. Января 3.

Москва.

----------

Напоминаю моим читателям, что я удил на речке Воре, которая вся состоит пли из прудов или из прудовых верховьев; настоящего, свободного течения речки, или, справедливее сказать, ручья, почти нет: оно продолжается не более как сажен на сто от мельниц; а потому мои наблюдения не могут быть прилагаемы к реке неирниружснкой, которая течет собственно" своей массой воды.

31 ОКТЯБРЯ 1856 ГОДА

Прощай, мой тихий сельский дом!

Тебя бежит твой летний житель.

Уж снегом занесло кругом

Л^ою пустынную' обитель;

Пруды замерзли, и слегка

Ледком подернулась река.

Довольно спорил я с природой,

Боролся с снегом, с непогодой,

Бродя по берегам реки,

Бросая в глубь ее крючки.

Метель вокруг меня кипела,

Вода и стыла и густела;

А я, на мерзнувших червей,

Я удил сонных окуней.

Прощай, мое уединенье!

Благодарю за наслажденье

Природой бедною твоей,

За карасей, за пескарей,

За те отрадные мгновенья,

Когда прошедшего виденья

Вставали тихо предо мной,

С своею прелестью живой.

----------------------

* * *

Н. Смирнов

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В январе 1858 г. в Москве вышел первый номер ежемесячного "Журнала охоты". Это был первый русский охотничий журнал (если не считать издававшегося в 40-х годах "Журнала охоты и коннозаводства", который в эначительной степени выполнял роль рекламного бюро по продаже кровных орловских и рязанских рысаков).

"Журнал охоты" (редактор-издатель Георгий Мин) выходил изящно изданными книжками в узорчатых обложках, с превосходными цветными "политипажами". Сейчас он является большой библиографической редкостью.

В течение 1858 г. Аксаков был деятельным сотрудником "Журнала охоты". В журнале км были напечатаны: "Несколько слов о раннем весеннем и осеннем ужены;" (№ 1), два стихотворения-"31 октября 1856 года" (.№ 1)

и "17 октября" (№ 2) и два "Письма к редактору"-о старинном охотничьем оружии-"Казарге" ("V" 4) и об одном "рыболовном случае" (,№ 10).

Из этих произведений наибольшую ценность представляет очерк "Несколько слов о раннем весеннем и осеннем уженьи". В очерке-классическое описание подмосковной осени. Это - образец художественного описания природы с научно-познавательной целью.

Очерк интересен II как одно из последних произведений основоположника русской охотничьей и рыболовной литературы. После него был написан лишь (декабрь 1858 г.) великолепный "Очерк зимнего дня".

В настоящем сборнике очерк "Несколько слов о раннем весеннем и осеннем ужсньи" печатается в сокращенном виде,-дастся вторая, наиболее интересная, половина (осень).

Очерк "предворяют" к "заключают" стихи С. Т. Аксакова, посвященные рыбной лозлс. Второе из них ("31 октября") в собрание сочинений С. Т. Аксакова обычно не входит.

Для читателя-рыболова несомненный интерес представляет "Письмо к редактору", напечатанное в 10-м номере журнала:

"Милостивый государь!

Позвольте на страницах Вашего прекрасного журнала рассказать происшествие, случившееся с одним известным и почтенным охотником, Н. Т. А-м, в начале сентября текущего 1858 года. Удил он на реке Инзе, которая служит живою границею между Симбирской и Пензенской губерниями. Оя закинул несколько удочек, наживленных маленькими рыбками. Поплавок одной из них начел тихо пошевеливаться, поворачиваться и, наконец, погружаться совсем; охотник подсекает и чувствует необыкновенную тяжесть: он выводит рыбу на поверхность воды и видит, что на удочку взяла порядочная щука, фунтов в шесть, и что она проглочена до половины другою огромною щукою;

он начинает водить се взад и вперед, подводит к берегу и подхватывает сачком; в это время большая щука выпускает из зубов ту щуку, которая действительно попала на крючок; пользуясь свободою, она стремительно бросается в сторону и срывается с удочки, но зато огромная щука, в двенадцать фунтов, остается в сачке, и охотник вытаскивает ее на берег. Хотя жадность щук мне хорошо известна и я не один раз видел, что щука, сцепившись зубами в рыбу, попавшую на удочку и нисколько не задев за крючок, допускала вытащить себя на берег, ио в рассказанном мною случае любопытно то, что щука, заглотившая крючок, спаслась от того, что другая щука, вдвое ее больше, вздумала ее проглотить. Вот еще новое доказательство, что щуки едят щук.

С истинным почтением 1;;,:ею че:ть быть ревностным читателем и почитателем вашего журнала".

С. Аксаков.

23 октября 1858 г.

Москва.

"Журнал охота", один из самых культурных русских охотничьих журналов, был первоначальной ячейкой той охотиичьс-краевсдческой литературной школы, начало которой связано с именем С. Т. Аксакова, а современное ее развитие-с именем М. М. Пришвина.

Целый ряд даровитых писателей из "Журнала охоты": АН. Васьков и И. Шведов, фл. Арсеньев и И. Бнльфельд, Н. Берг и Н. Бунакоп - испытывали в своем творчестве то или иное, но неизменно благотворное воздействие могучего аксаковского таланта.

Вместе с тем по содержанию "Журнал охоты" был значительно шире своего названия; он регулярно печатал рыболовные, деловые и описательные очерки и заметки, а также уделял значительное место путешествиям и приключениям.

Выдвигая русских писателей-краеведов, следопытов родной природы, журнал одновременно, систематически печатал и произведения зарубежных писателей. Он познакомил русского читателя с творчеством замечательного американского ученого-натуралиста Одюбопа, с рассказами Сент-Джона, с романами Майи-Рида, с охотничьими приключениями Жюля Жарара ч т. д.

Однако "Журнал охоты" издавался всего четыре года: в 1862 г. он прекратил существование.

Отсутствие достаточного количества читателей-подписчиков объяснялось тем, что "Журнал охоты" ориентировался не на охотников-аристократов, а на охотников-разночинцев, в то время еще довольно немногочисленных.

"Журнал охоты" возродился значительно позднее (в 70-х годах)-сначала под тем же названием, а потом под названием "Природа и охота" и под редакцией великого энтузиаста охотничьей и рыболовной литературы Л. П. Сабанеева.

------------------------

* * *

А. Шахов

Источник силы

На маленькой станции близ древнего города Углича из поезда вышли шесть московских рыболов-любителей и снежным полем, в предрассветных сумерках апрельского морозного утра, пошли на Волгу.

Среди них был сорокапятнлетний художник Никита Петрович Алмазов, человек маленького роста, скромный, с грустными глазами, почти всегда опущенными. Разглаживая короткие черные усы (такая у пего была привычка), он называл себя не иначе, как бывшим художником, и уже стал забывать, что его индустриальные и городские пейзажи когда-то были предметом творческих споров. О нем писали как об оригинальном н талантливом мастере. Это было давно, еще до того, как Людмила Ивановна, его хорошенькая и молоденькая жена, любившая страстно цветы и деревья и ненавидевшая работы мужа, ушла к молодому лесоводу, работавшему в тресте зеленого строительства.

Лесовод был его другом, и Алмазов безгранично доверял ему во всем... Уход жены Никита Петрович переживал как величайшее несчастье. Он страдал н от потери любимого человека, н от самолюбия, и от горестного сознания, что стар для Людмилы Ивановны, и от мысли, что может быть если бы он писал лесные пейзажи и был ближе к природе, он мог сильнее привязать к себе сердце жены.

После разрыва он замкнулся в себе и, отдавшись целиком живописи, почти не выходил из своей маленькой мастерской.

Через год жизнь его надломилась еще раз. Выставочный комитет отклонил большую картину, которую Никита Петрович начал писать незадолго до семенной драмы. Работал он с увлечением, и те, кто видел картину еще неоконченной, утверждали, что она даст художнику славу: картина великолепна по замыслу, оригинальна и хорошо исполнена. Ранее никто из художников не показывал тяжелую индустрию в таком тесном содружестве с природой. Металлургический завод, разделенный рекой, весь в деревьях, как бы растворился в тайге, природа и техника будто дополняли друг друга. Хотя природа была написана значительно слабее, чем заводские сооружения, но все же в целом произведение вызывало глубокое настроение. На таком заводе хотелось не только работать, но и жить.

Природа в картине и не могла получиться хорошо, потому что Алмазов не понимал ее, и если отвел ей много места, то только под влиянием друга-лесовода, который со страстью в голосе рассказывал о будущих городах-парках, селениях-садах и так красочно описывал лес, что Алмазову захотелось даже участвовать в зеленом строительстве. Людмила Ивановна всегда слушала лесовода с широко раскрытыми глазами. Но после се ухода Никита Петрович возненавидел и жену, и друга, и его вдохновенные рассказы о зеленом строительстве, и даже природа стала казаться ему не такой привлекательной. Чтобы картина не вызывала тяжелых воспоминаний, он стер в ней все, что было сделано под влиянием лесовода. Тайгу отодвинул от завода г.даль, вблизи же остались лишь кучи выкорчеванных пней да жалкая поросль. Зеленевшие между заводскими зданиями деревья исчезли, и на территории всего завода живую землю закрыл гудрон.

Теперь многоэтажные дома-близнецы казались четырехугольными каменными плитами: сплошь серые, без колонн, без орнаментов, с маленькими, железными балконами без зелени и без сквериков.

За цементной стеной завода чернела изрытая экскаватором обезображенная земля, рядом кладбище старых, изувеченных машин, за ними свалка заводских отбросов вперемежку с известью и коксом. Лишь под грудой железного лома выбивалась тщедушная трава.

Зато уходящая в небо стройная красавица-труба на утренней заре возвышалась как символ торжества техники. Она заслонила показавшееся над далекой тайгой солнце.

Из-за трубы несмело падали трепещущие, солнечные лучи.

Отражение их на реке, если сравнить с блеском оцинкованной крыши главного корпуса, было таким же жалким, как свет керосинового ночника на огненном закате солнца.

Жалкими казались и мутные облака на небе, по сравнению с красиво клубящимся, густым, совершенно черным дымом, поднимающимся из трубы. Расширяясь, он тянулся над заводом и постепенно застилал небо.

Главный корпус с огромными окнами, вернее с застекленными стенами, через которые виднелось множество огней'и отблеск раскаленного металла, напоминал дворец. А в нем будто бы шло большое празднество.

В прозрачную реку текли по широкой цементированной канаве заводские сточные воды. Лиловатый цвет их с зловещим блеском был более красочен, чем река.

Грандиозные корпуса, массивная труба и несколько других труб поменьше, и гудок (над ним поднималось белое облачко пара) настолько сильный, что люди, находившиеся поблизости от него, зажимали уши - все это говорило о мощи человеческого ума. Картина называлась "Торжество человека".

Два члена комиссии нашли пейзаж натуралистичным, двое других добавили, что он, кроме того, и идейно порочен: уничтожить вокруг лес, птиц, даже траву, загрязнить реку, заставить население завода дышать дымным воздухом - это не торжество человека, а глумление над ним и над природой.

Провал картины совсем подкосил Алмазова. А позже неудачи в живописи пошли одна за другой. Он пробовал свои силы в деревенских пейзажах, но они у него не выходили. Реже и реже брал он в руки кисть и все больше мрачно.7;: сознание утраты таланта переживается всегда тяжело. Сосед по квартире Алмазова - старик-столяр, добрый человек, захотел его развлечь и повезти на рыбалку.

- Может ты и ничего не поймешь, но душой отдохнешь,- сказал он.- Река и лес там - загляденье. Трава зеленая, кувшинки белые... Одним словом, для городского человека - праздник.

- Этот праздник, брат, вот где у меня встал,- ответил Никита Петрович, проводя пальцем поперек горла.- И чего там хорошего: комары и сырость.

На рыбалку все-таки поехали.

Но нн поэзия летнего утра, ни хороший клев плотвы не взволновали Алмазова. Вытаскивал он рыбешек со скучающим видом.

Столяр удивился: как можно скучать, когда берет рыба.

И решил действовать по-другому. Когда у пето взяла на спиннинг крупная щука, он, передавая художнику спасть, попросил вынуть рыбу.

Алмазов без волнения взял спиннинг и, по указке приятеля, подкручивая катушку, потащил к себе упирающуюся щуку. Сначала она шла легко, потом рванулась в сторону, выскочила из воды и, падая, звонко шлепнулась. Крутая волна пошла к берегу.

После этого щука устремилась было назад, но Никита Петрович потянул ее к себе с такой силой, что удилище от напряжения заскрипело.

- К черту такое дело! - закричал столяр.- Это тебе не кобыла на вожжах. Удилище поломаешь и лесу оборвешь. Отпусти ее, а потом опять подтяни.

Негодующий крик старика, сильные рывки щуки встряхнули Алмазова, и он уже с волнением еще минут пятнадцать возился с рыбой. Когда она, страшная, сильная, с острыми зубами в огромной пасти оказалась на берегу, Никита Петрович погладил черные усы, синим беретом вытер вспотевший лоб и, не отрывая глаз от щуки, весело засмеялся. Ему совсем не было стыдно, что он много раз бестолково спрашивал столяра:

- Как, брат? Ничего? Не сплоховал я-как думаешь?

Ночью от этих переживаний он долго не мог заснуть, а утром, как только поднялся, тотчас стукнул в дверь столяра и спросил, не собирается ли тот сегодня опять на рыбалку?

С того дня Алмазова нельзя было оттянуть от реки. Правда, тонкое и сложное искусство рыболова далось ему не сразу, но неудачи не огорчали его. Когда же рыбацкое счастье стало посещать и Никиту Петровича, он отдался своему увлечению целиком.

Чем больше времени проводил он с удочками, тем ближе и понятнее становилась ему природа. Иногда на рыбалке он писал пейзажи; однако большинство из них были неудачны. Чаще всего случалось так: он сидел за этюдом, работа спорилась, еще полчаса - и выйдет неплохой пейзаж, как вдруг у соседа-рыболова начинали клевать крупные окуни, и Алмазов, бросив кисть, бежал к своим удочкам. Спустя некоторое время он возвращался к холсту, но освещение, да и настроение были уже не те. Алмазов долго без движений сидел перед мольбертом, потом, огорченно вздохнув, складывал этюдник.

Писал он по-прежнему мало, и те работы, которые изредка приносил в Московское общество художников, принимались с оговорками, а то и вовсе не принимались. Жить стало трудно, и рыбалка волей-неволей заняла в его жизни главное место.

Никита Петрович почти все время возился с блеснами, удочками, лесками, крючками, а по ночам грезил о гигантских рыбах,

Приятели-художники постепенно сменились рыболовами, все интересы его стали сводиться только к рыбной ловле, разговаривал он лишь о рыбе, и, в конце концов, все окружающие, да и сам Алмазов, как будто забыли, что он художник.

Есть люди ничем не. увлекающиеся, а у других горит огонек, без устали наполняющий сердце желаниями. Такие живут ненасытно и с интересом.

Но увлечение нередко переходит в страсть, и человек становится рабом ее. Рабы страсти, кажется, чаще всего встречаются среди охотников, футболистов, филателистов, книголюбов, шахматистов, фотолюбителей, цветоводов...

Среди рыболовов Алмазов встретил одержимых полковников в отставке, актеров на пенсии, инвалидов, стариков преклонных лет...

От нормальных любителей рыбной ловли они отличаются тем, что, по-видимому, не замечают ни красот природы, ни тропической жары, ни ливня, ни трескучего мороза. Им дай только рыбу.

Таким стал и Алмазов. Иногда он как бы просыпался и понимал, что вокруг идет большая работа, каждый так или иначе участвует в ней, и ему хотелось не отставать от других, но побороть или умерить свою страсть он не мог.

В эту зиму грипп и осложнения на ухо продержали его в Москве около трех месяцев. И вот опять река, широкая Волга.

Раннюю весну Никита Петрович еще ни разу не встречал за городом, и теперь, после долгой московской зимы с короткими днями и сереньким небом, после городской тесноты, он с удовольствием ощущал простор полей и лесов, вдыхая чистый воздух, смотрел на розовую морозную зарю, на бледно-голубое очень большое небо.

В это погожее утро все в природе воспринималось им как нечто удивительное. И восторженное удивление не только не исчезало; напротив, по мере того, как восток становился лучистее и ярче, оно все больше разрасталось.

Под ногами хрустел снег и белый ледок на сухих лужах. Рыболовы шли быстро, почти бежали. Им хотелось не только размяться после города, по и скорее попасть на реку. Ведь в такую пору начинается клев судака. Как бы не прозевать!

Впереди всех шел нетерпеливый, горячий Алмазов.

Он испытывал двойное чувство: и ненасытную страсть рыбака, и светлое, поэтическое состояние, о существовании которого у себя он раньше и не подозревал. И он был бы очень удивлен, если бы ему сказали, что это утро в корне изменит его жизнь...

Рыболовы спустились на реку. По одинокому, человеческому следу, который они пересекли, можно было судить, что накануне была ростепель: человек проваливался в пропитанный водой снег до колен. А ночью мороз крепко сковал воду со снегом,

Когда они вышли на середину реки, из-за седого, зсгиндев.еашего леса выглянул край солнечного диска, и поля, и ледяная дорога, и река, и иней на деревьях засверкали. Сразу стало видно, что день будет па славу.

Поблизости от деревни, одним краем подходившей к реке, рыболовы рассыпались на льду и принялись рубигь лунки.

Рубили долго, с напряжением: лед был метровый, мокрый - самый трудный. В лунки они опускали блесны и коротким удилищем ритмично подергивали их. Но рыба не клевала, рыболовы переходили с места на место.

Прозрачный воздух с каждой минутой становился зэлотистее и теплее. Постепенно рыболовы подошли к деревне совсем близко и уселись кто на ведро, кто на чемоданчик под высоким отвесным берегом, откуда за исключением крыши крайнего дома и верхушки березы ничего не было видно, зато слышалось кудахтанье кур, мирное и благодушное, какое можно услышать только весной на солнечном пригреве. И это куриное довольство жизнью наполнило Алмазова спокойствием.

От убаюкивающего кудахтанья он притих, размяк, стал прислушиваться к тишине. И когда за деревней закричали прилетевшие с юга на днях грачи,-тоже самые обыкновенные птицы, ему показалось, что они кричат громче, чем всегда, и в их криках слышатся радостные призывы.

Чтобы посмотреть грачей, он повернул голову к деревне, но, кроме серой, тесовой крыши дома и вершины березы, ничего не увидел. Он загляделся на березовые ветви. Какой четкий рисунок на светлом небе! Не ветви, а кружева! Поэтому-то и старая скворешница среди них кажется такой поэтичной.

Рыба не ловилась, и приятели Алмазова один за другим ушли к противоположному берегу, в залив. Раздумывая, идти к ним или нет, Никита Петрович глянул вперед и увидел одинокую птицу, летевшую над Волгой. В те дни, когда всюду еще лежит снег, появление каждого живого существа всегда заметно. Что это за птица? Похожа на голубя, по полет не голубиный. Редко и плавно взмахивая крыльями, она легко тянет над рекой. Неужели чайка?

Да, это она-новая вестница весны!

Минуты через две чайка снова пролетела мимо него. Глаза, провожая ее, остановились на лесе, что начинался неподалеку от деревни, и Алмазову почудилось, что с вершины крайней ели посыпалось на землю множество листьев. Но какие же листья на ели? Услыхав едва уловимое веселое щебетанье, он понял, что это были маленькие птички, п вспомнил их название - чечотки.

Стайка вспорхнула, скрылась в лесу, звонкий писк прекратился, а вокруг-только ласковое сияние солнца п тишина.

Алмазов снова залюбовался березой. Теперь на ветвях ее и на скворешнице виднелись скворцы. От усталости после длинного путешествия они сидели неподвижно, молча и, вероятно, испытывали, как думал Никита Петрович, то радостное чувство, которое испытывают все возвращающиеся в родной дом после долгого отсутствия. Может быть, они вспомнили, как росли в этой скворешнице, как учились летать, как подкарауливала их кошка...

На пригорок, черневший над белым склоном близ этой березы, припрыгивая вбежали трое ребят, остановились у кручи, стали рассматривать сверху Волгу, рыболовов, потом принялись прыгать и кувыркаться, и баловались до тех пор, пока не пришел белобородый старичок в черном треухе и нс унял их. Старичок принес с собой пук соломы, сел па него и приковался \ взглядом к заливу. Алмазов тоже невольно ^ перепел туда глаза.

Рыболовы скучились. Это означало, что они нашли рыбу и ловят ее. Никита Петрович хотел идти к ним, по тут дед, громко шикнув на ребят, предостерегающе поднял руку, и он, и ребята запрокинули головы.

Алмазов, стараясь понять в чем дело, тоже стал смотреть в голубую бездну, но ничего не увидел. Только спустя полминуты до пего донеслись чудесные звуки необыкновенной чистоты, будто звенел ручей. Переливаясь над полем, над деревней, звуки приблизились к Волге.

Никита Петрович весь отдался им, понимая, что это поет птица, но какая? И огорчился, что он совсем не знает природы.

Художник чувствовал, что от этой музыки у него постепенно распахивается душа, а губы сами раздвигаются в улыбку.

Пссскка в небесах не смолкала и делалась все громче. Старший из мальчиков, порывисто взмахивая руками, воскликнул:

- Жаворонок!

В конце утомительно-долгой зимы сердце даже от одного этого слова радостно замирает. А тут не только слово, тут живой жаворонок с песней в теплом солнечном потоке. Сама жизнь поет в нем!

Невидимый, он пролетал над Алмазовым, держа путь на север.

Песенка давно улетела, а рыболов, сидя на ведре, все еше продолжал улыбаться. Он совсем забыл о своем решении идти в залив.

И вдруг песенка, вернее строфа из нее, возвратилась, но через мгновение внезапно растаяла, вслед за ней послышался нежный свист, затем скрип колодезного журавля и снова свист, на этот раз легкомысленный и задористый. Это старались скворцы. Отдохнули и запели.

Они вели себя так, будто никаких забот у них не было. Да и какие могут быть заботы, когда кругом еще снег. Остается только глядеть на солнце и петь. И вообще, не осуждайте пас, скворцов, за легкомыслие: жить беззаботно, когда забот полон рот,- это тоже искусство.

Солнце разморило Алмазова. Подниматься не хотелось: отрадная теплынь, овевающий лицо ласковый воздух - куда же спешить? Никита Петрович сидел, щурился и удивлялся, до чего ярким стал свет, а сверкающий снег так ослепителен, что нс выдерживают глаза. И Алмазов надел дымчатые очки, взятые по совету столяра.

А вскоре солнце стало таким горячим, что рыболов повернулся к нему спиной. Снег напитался водой, и когда Алмазов, потягиваясь, попробовал сделать несколько шагов в сторону от лунки, то сразу провалился до самого льда и едва не зачерпнул воды в резиновый сапог.

А вот, пересекая Волгу, пролетел черный дрозд, обычно появляющийся под Москвой значительно позже скворцов. Вслед за ним высоко над рекой пролетела небольшая стая гусей.

Весна запоздала, и этот теплый день после холодов был как окно, которое вдруг открыли, н столпившиеся перед ним птицы полетели в него.

Потемневший снег таял, и бугры на высоком берегу обнажались на глазах. На льду под берегом появилась длинная, узкая полоска воды. Прозрачный воздух казался недвижимым/но и снежной дали вдруг заволновался, заиграл, и переливчатые струи его, сплетаясь и расплетаясь, потекли над полем.

Это было такое удивительное, еще невиданное художником зрелище, что он не сразу поверил глазам. Зримое движение воздуха! Если это передать на холст... И показать грачей с раскрытыми клювами... так, чтобы послышались крики их. Это тоже может быть чудом живописи.

Легкий удар по блесне прервал его мысли. Алмазов подсек и потянул к себе тяжелую рыбу. Но вытащить ее не удалось: она ушла у самой лунки.

- А, черт! - с досадой прошептал Алмазов и стал рассматривать якорек, у которого рыба сломала кончик одного из крючков. Пока он менял якорек, а потом белую блесну на желтую, прошло не менее получаса. За это время к удивлению рыболова обнажился неподалеку от игравших ребят новый холм под кручей. На нем, попыхивая папиросой, стоял высокий парень в черном ватнике и безмятежно разглядывал дали. И вот рядом с ним незаметно появился ручей. Спускаясь по ложбипе в реку, он громко булькал. Полоска воды стала шире и длиннее.

Между дедом и парнем, которых разделяла ложбинка с ручьем, издали показалась голова толстенькой девушки в синем платке, потом и вся она. С ведрами на коромысле, покачиваясь, она утицей осторожно стала спускаться из ложбины к проруби, но, увидев воду у берега, повернула назад.

Парень сверху ей крикнул:

- Обожди! - и исчез.

Минуты через две, делая огромные прыжки, он подбежал к берегу, положил через воду доску. Девушка прошла по ней и, набрав в проруби воду, повернула обратно. Парень, вероятно, пошутил, потому что до Алмазова донесся громкий смех девушки, который слышался до тех пор, пока она неожиданно не оступилась. Парень, он шел сзади, растопырил руки: то ли хотел поддержать ее, то ли обнять.

- Эй, эй!- шутливо крикнул старик и, обнажая беззубый рот, укоризненно замотал головой.

- Ладно, ладно,- смущенно улыбаясь, отступая, сказал парень.

- Не боишься обжечь руки? Ты чтото, Максимка, стал смелый. Видно весну почуял.

- Ладно, ладно...- повторил Максимка, но на этот раз шутливо и без смущения.- Твое дело теперь, дед, знаешь какое? Спокойное. Поглядывай на нас, молодых, да радуйся. А хочешь - завидуй.

Нам все равно.

И снова расставил было руки. Девушка, взвизгнув, опустила ведра на снег и с хохотом убежала в деревню.

Максимка посмотрел ей вслед и, сказав старику "тяжелое наше дело", взял ведра и пошел в гору.

Мальчишки хором звонко и долго дразнили его, потом, как это бывает перед чем-то необыкновенным, вдруг притихли и повернули головы в сторону Прилук.

Над красной церковью высоко летели шесть больших ослепительно белых птиц. Их крылья сверкали в солнечных лучах.

Лебеди летели на север. Когда они превратились в маленькие точки, от них до Алмазова донесся короткий звук - будто кто-то на мгновение дотронулся до струн арфы. Но лебедь оборвал песню в самом начале.

А воздух все переливался, все струился, жирная земля на буграх дымилась. Стало еще теплее. Никита Петрович снял ватник, расстегнул ворот и, уже не заботясь о рыбе, наблюдал, что делается на реке и берегах.

А вокруг происходили чудеса. Шагах в пяти от лунки незаметно появилась большая лужа. Па край ее опустилась птичка, серая с черным, и замахала длинным хвостиком. Вверх, вниз!

Вверх, вниз! Добро пожаловать, милая трясогузка!

И вдруг - не показалось ли? - перед самым лицом пролетела муха. На льду-и муха!

Алмазов хотел проследить, где она сядет, но муха словно растворялась в зыбком воздухе. Незаметно исчезла и трясогузка, и над лужей запорхала краснокрылая бабочка.

- О, животворящее солнце! Недаром тебе поклонялись и пели гимны! продекламировал Никита Петрович.

Он хотел еще сказать что-либо в этом роде: такое у него было торжественное настроение, но крылья бабочки напомнили красную косынку жены, и он задумался.

В такой косынке она поливала цветы, ездила за город... Теперь он способен был бы понять восторги Людмилы Ивановны, когда она гфиходила в лес, на реку. Прав ли он в своей ненависти к пеи^

И вражда мало-помалу уступила место другому чувству, которое принесли с собой птицы и весна.

Высоко в небе раздался крик, звучный и такой красивый, что у Алмазова дрогнуло сердце. Ничего подобного ему не приходилось слышать. Он встрепенулся, весь отдался вниманию, но звук, разлившись над полями и лесами, замер. А жаль! Это был голос победы, настолько сильный, что заполнил собою небо, и оно, казалось, запело.

И Алмазов, и ребята, и дед завороженно смотрели вверх, и всем им хотелось, чтобы крик повторился. Но чуть видимый журавль спешил на север.

Никита Петрович так и не понял, что это было, по сердце па таинственный крик отозвалось музыкой.

После журавля птицы уже показывались то там, то сям, поодиночке и стаями. Они летели со своими песнями. Казалось невероятным, что молчавшие всю зиму мерзлые поля и холодное небо вдруг ожили, наполнились теплом и запели.

Алмазов почувствовал, что это пение разбудило от долгой спячки и его. Он уже не мог сидеть и поднялся во весь рост.

Потом стал на ведро, и если бы была высокая лестница, полез бы по ней до самого неба: так ему хотелось быть там, где летели птицы, чтобы заглянуть в их счастливые глаза.

Все больше и больше росло светлое и теплое, какое-то незнакомое чувство, заставившее его прошептать:

- Весна-а!

И это слово прозвучало, как любовь или счастье, что одно и то же.

Теплые волны воздуха продолжали расправляться со снегом.

Ручьи становились говорливее, полоска воды у берега росла, с кручи по снегу поползла глина. В ложбине, где недавно поднималась девушка с ведрами, ручей уже не булькал, а гремел.

Снег на реке таял и обнажал ноздреватый, крупнозернистый лед.

Удивляясь силе весны, победившей в несколько часов метровый снег на холмах и разбудившей землю от полугодового сна, Алмазов не заметил, как к нему подошли приятели. Из их рюкзаков торчали хвосты крупных рыб. Столяр, подойдя к своему другу, жалостливо спросил:

- Как же это ты, Никита Петрович, нынче-то опростоволосился? Мы ж тебе махали. Аль не видал? Судак брал почем зря.

- Видел, да понимаешь, брат... Как сел, так и вставать не захотелось. Тут, брат, такое дело было. Весна на глазах шла.

Первый раз в жизни видел.

Столяр слушал его, не веря своим ушам.

Один из рыбаков осуждающе заметил:

- Хэ, весна! Что толку в том? Зачем мы сюда приехали? За рыбой или...

Он не договорил. Его удивило лицо Алмазова: оно светилось.

И рыболов понял, что Никита Петрович поймал больше, чем все они вместе, поймал нечто такое, отчего глаза всегда горят счастливым блеском.

Слушая рассказы приятелей об их удачах. Алмазов по привычке подергивал удочку. Вдруг он почувствовал удар по блесне, после чего, по выработанной привычке, сделал рукой резкое движение вверх. Рыба стремительно потянула леску вниз. Спустя несколько минут он с трудом, под изумленные возгласы своих спутников, вытащил огромного радужного судака. И это было ему как бы наградой за то, что в тот день он не проявлял жадности к рыбе.

Совсем незаметно подошла вечерняя заря, но не розовая, как утром, а тусклая, с расползающимися полосками мутных облаков, заря, предвещающая дождь.

Стало совсем тепло. И когда рыболовы, идя в деревню, подошли к круче, они увидели, что лед уже отошел от берега и полоска воды стала такой широкой, что ее не перешагнуть. Брод все-таки нашли, но Алмазов, прыгая чс-рез трещину, поскользнулся и ухнул в нее до пояса. Но холодное купание не омрачило его радужного настроения. Он шагал, наполненный чем-то большим и светлым.

Приехав утром в Москву, художник в задумчивости весь день ходил по комнате, к вечеру загрунтовал большой холст, поставил его на мольберт, подготовил краски, кисти, но работать уже было нельзя: наступили сумерки.

Ночь Никита Петрович провел в полусне, в творческом возбуждении, а на рассвете, еще не совсем одетый, подошел к мольберту, взял кисть, но вместо того, чтоб обмакнуть в краску, завертел ее в пальцах. Нет, он еще не готов выполнить задуманное!

Кисть выпала из руки. Чтобы ее поднять, он опустился на колени и, глядя на кисть, поник головой, задумался. Тот, кто взглянул бы на ею лицо, заметил бы мучительное напряжение мысли.

Эти творческие муки не оставили его и тогда, когда он сел за холст. Сначала нерешительно сделал контур, другой, потом несмелый мазок, еще мазок... Большая пауза. А затем кисть быстро и размашисто запрыгала по холсту. И мертвый, сырой холст стал оживать, преображаться. Сначала на нем показалась пробуждающаяся, сияющая под солнцем река. По тающему снегу н каким-то другим, неуловимым признакам было заметно, что она готовится к великому путешествию. Потом заблестел снег на полях, заструился над ними воздух, потянули к себе заманчивые голубые дали, и, мазок за мазком, на черном бугре у кручи появился белый, бородатый, в нагольном дырявом полушубке старичок и с ним три мальчика разных лет.

Стоя на коленях со склоненной на плечо головой и подставив к уху ладонь ребром, старик слушает небо. На губах его - улыбка. На старом морщинистом лице она краше цветка в пустыне, лучше игры солнечного луча на тихой воде. Это как бы улыбка жизни. В ней столько тепла, что она способна расплавить льды.

Толстогубый мальчик лет четырнадцати, в солдатской старой папахе, прислушивается, раскрыв .рот и глядя удивленными глазами на небо.

Второй, поменьше, остроносый, в большом отцовском ватнике, слушает, опустив голову и сдвинув брови. Третий, лет шести, смотрит на старика и ребят вопрошающими добродушными глазами: "Не понимаю, что вас там заворожило?"

Алмазов назвал картину "Первый жаворонок". В скором времени она попала на выставку. Перед картиной всегда толпился народ. Товарищи по кисти поздравляли Никиту Петровича с большим успехом и спрашивали друг у друга:

- Как это случилось, что наш Алмазов опять засверкал?

Каждый вечер, когда закрывалась выставка, Никита Петрович читал в книге отзывов многочисленные записи посетителей о своей картине:

"Алмазов сделал большое упущение, отчего картина сильно проигрывает,писал один инженер.- Он не показал на реке рыболовов. Эх, в такой денек да рыбку бы половить, душа сразу размякла бы".

Какой-то искусствовед написал: "Никому не следует забывать: человек неотделим от природы, как дерево от земли. Дерево берет соки из земли, человек черпает силы из природы.

Великое спасибо тем, кто подобно Алмазову, напоминает об этом.

"Первый жаворонок" созвучен с картинами Поленова и Васильева. Художник в своем произведении показал не только мастерство, но и подобно всем влюбленным поведал с нескрываемой восторженностью о красоте любимой природы, которую не все замечают. Картила будит большое, чистое чувство. А нам это и нужно, и в этом секрет ее успеха".

Неизвестный композитор, по-видимому из молодых, сообщил, что "Первый жаворонок" вдохновил его на лирическую симфонию, и теперь он приходит смотреть картину чуть ли не каждый день.

Девушка с фабрики химических изделий в своем отзыве изливала чувства благодарности: и природа, и старик с ребятами, и крыши дома с березой напомнили ей колхоз, из которого она ушла на фабрику недавно, после окончания семилетки. При виде родного пейзажа она всплакнула, но зато с каким хорошим настроением работала потом.

"Я пришла еще раз взглянуть на вашего "Жаворонка",- писала она.Удивительное дело - его не видишь, а слышишь.

Товарищ Алмазов, извините меня, но расскажите хотя бы через газеты, как вы сумели все это сделать?"

Дома, вспоминая эти отзывы, Никита Петрович в смущении не мог понять, чем он заслужил такой горячий отклик народа?

Он знал одно: ему хотелось сейчас же, немедленно сесть за работу и писать, писать, не покладая рук.

* * *

Александр Полухин

ЗАХАРКИ Н КЛЮЧ

По тропинке, заросшей цепким кустарником, Мария вышла на пригорок. Подойдя к шалашу, оглянулась по сторонам.

Кругом стоял лес, еще голый, но готовый в первый погожий день выпустить зелень молодых листочков.

Сквозь просветы между деревьями блестела гладь большого озера. Вода стояла неподвижно. Лишь там, где вытянулся рукав заводи, вздрагивали затопленные веточки лозняка и слышался ровный приглушенный шум.

Мария осторожно приоткрыла дверцу шалаша, заглянула внутрь и, снова прикрыв се, спустилась к озеру.

- За-а-ахарыч! - протяжно закричала она и прислушалась.

Где-то за кустами послышался всплеск. Вскоре показалась лодка. В ней, широко расставив ноги, стоял Захарыч. Он упирался длинным веслом в илистое дно. Лодка легко скользила по воде.

- Чего кричишь на весь лес?

- А шут тебя знает, где ты. Вроде дома, а никого не видать.

Так могут из шалаша все повытаскивать.

- А что у меня тащить? Мое богатство вот где,- Захарыч указал на озеро.- Не сразу утащишь.

Он привязал лодку.

- Зачем пришла? - коротко спросил, посматривая на корзину, которую Мария держала в руках.

- Председатель, Иван Петрович, велел килограмма два рыбки принести.

- А он что, свою кладовую тут завел?

- Гостей ждет. .Деньги прислал,-Мария протянула свернутую бумажку.

Захарыч отстранил ее руку.

- Что же он в селе не купит?

- А у кого там купишь? Всех рыбаков обошла. Говорят, в этом году что-то не ловится.

Сплетенным из ивы черпаком Захарыч стал вылавливать из садка рыбу.

Мария с восхищением смотрела на'больших тупоголовых карасей и, желая смягчить Захарыча, сообщила:

- Скоро тебе веселее будет. Бригада девчат сюда приедет.

- Я вроде никого не приглашал. В плясках пока не нуждаюсь.

- А говорят, эту полянку под огороды определили. На днях пахать собираются.

- Пахать? - переспросил Захарыч.- Это кто же додумался?

- От самого председателя слышала. Место, говорит, удобное.

Захарыч бросил на землю черпак и так посмотрел на Марию, что она невольно отступила назад. Потом неожиданно вырвал у нее корзину и вытряхнул обратно в садок еще трепыхавшихся карасей.

- Скажи, что нету. Пусть к чувашам на Суру посылает,- Захарыч тяжелым шагом направился к шалашу.

Когда ушла Мария, Захарыч вышел на пригорок и долго смотрел на полянку. Потом медленно спустился вниз, сел на свое любимое место под крутоберегом у подводной коряги н задумался.

Со всех сторон из лесных чащоб впадает в озеро множество ручейков, а излишек воды сбрасывается в реку Алатырь только через одну протоку, которая называется "Захаркиным ключом".

Откуда произошло это название, доподлинно неизвестно. Одни уверяют, что повелось это с давнишних пор, когда в ближайшем селе Чукалах жил предприимчивый мужик Захаркин. За гроши он снял у волостного старшины в аренду озеро и занялся рыбным промыслом.

Рассказывают, что в первое время брал он столько рыбы, что диву давались. Бывало, закинет раза два невод, выгрузит целую подводу карасей и линей, переложит их лещугом и крапивой и по ночной прохладе доставит в степные села, а утром бойко торгует прямо на улице.

Потом, когда выгреб всю рыбу и промысел стал невыгоден, Захаркин построил на озере водяную мельницу. На протоке сделал запруду, а на перешейке насыпал земляной вал. Полукругом огибая озеро, вал одним концом полого опускался к Алатырю.

Так произошло отделение в самостоятельный водоем большого мелководного залива, куда обычно выходила на нерест рыба.

Залив со временем пересох, и образовалась поляна.

С тех пор рыба в озере почти совсем перевелась. Мельница давно сгорела, а озеро пришло в полное запустение.

Другие говорят, что это место "Захаркиным" называется потому, что много лет живет тут одинокий старик Захарыч.

Ему под семьдесят, но он еще крепок и здоров. Лицо его почти сплошь заросло курчавой с проседью бородой, нависшие брови сошлись на переносице в одну косматую линию. Всем своим обликом Захарыч напоминает кряжистый пень с узловатыми обрубками сучьев и буйной порослью мха на вершине. Только глубоко посаженные маленькие серые глаза, подвижные и зоркие, светятся приветливо и весело.

Знал Захарыч озеро так, словно это его собственный двор.

Безошибочно ставил снасть в нужное место, в положенное время и на определенную рыбу.

Любил старик в свободное время посидеть на берегу или притаиться у кустов в лодке. Со стороны поглядеть - задремал человек. А он смотрит и прислушивается к жизни озера. Там осока у берега зашевелится: карась или линь ходит,- любят они такие места, где в траве всякая живность водится. А вот дождем брызнула в разные стороны мелкая рыбешка - значит, окунь пошаливает. Не видно его в глубине, но ухватка не щучья. Плеснет где-нибудь среди кувшинок - это линь вышел поболтаться в чистой воде.

Любит Захарыч и реку. И река для него - открытая книга.

Изучил он ее до каждой подробности, как будто это не река, а широкая дорога, по которой он проходил сотни раз.

Только рыбой и жил старик, менял ее на продукты или продавал, если случалась острая нужда в деньгах.

Но рыбы в озерах с каждым годом становилось все меньше.

Особенно опустели реки и озера с войны, когда люди не признавали никаких запретных правил лова и даже баловались взрывчаткой. Наконец, дело дошло до того, что на рыбалку стали смотреть как на детскую забаву, а взрослому человеку стыдно стало показываться с удочками.

До сих пор Захарыч не забыл обиды на Ивана Петровича, хотя и появилась она еще в 1942 г.

Как-то повстречались они вдвоем. В обычное время председатель на старика не обращал никакого внимания, а тут остановил:

- Рыбкой промышляешь? Люди жизни отдают, бабы работой надрываются, а ты бы хоть судачка принес.

Захарыч смущенно достал из сумки рыбину и протянул ему.

- Спасибо,- отказался Иван Петрович.- Не о том речь веду. И, не сказав больше ни слова, зашагал дальше.

Захарыч тут же вернулся к озеру, собрал все свои пожитки и ушел в село. Как родного приютила его мать Марии. Но она вскоре умерла. И на его руках осталась девочка-подросток.

Три года работал Захарыч на колхозных полях и лишь по воскресеньям отводил душу на озере. А как только кончилась война, он снова ушел в лес и обосновался на прежнем месте.

Мария к тому времени стала самостоятельной девушкой. С тех пор на него махнули рукой. Даже кличку лодырям по селу пустили "захарычев помощник".

Никто не понимал страсти Захарыча и не знал, что жизнь его была не так уж легка.

Чуть ли не круглый год проводил он в заботах. Особенно много хлопот приносила весна. С тревогой ждал старик начала нереста. В это время рыба теряет осторожность, собирается стаями на мелководье, и тогда ее всю можно выбрать чуть ли не черпаком. Захарыч ночи не спал, оберегая ее от чужого глаза.

А после нереста от зари до зари копошился в заводи, спасая икру от неминуемой гибели.

Не меньше опасностей грозит молоди. Как только заблестит она на мелководьи, так уже кишмя кишат там же пучеглазые лягушки, снуют окуни, а сверху долбит ее птица. Не дает покою малькам и щука.

Кроме Захарыча, нет у рыбешки никакой защиты. Но и его старания могли принести не так уж много пользы.

И вот в этом году он решил было поставить дело иначе, но все планы неожиданно рушились.

Забежав в шалаш, наспех надев чистую рубаху и подпоясавшись, Захарыч зашагал в село.

Прежде чем войти в правление колхоза, старик еще на пороге снял засаленный картуз, осмотрелся, тихонько приоткрыл дверь и почтительно попросил разрешения.

За столом сидел рыжеватый парень и бойко щелкал на счетах. Он взглянул на Захарыча, пригладил рукой и без того старательно уложенные пряди волос, одернул шелковую рубашку, достал из ящика пачку "Казбека" и молча закурил.

"Не иначе гармонист",- сделал про себя вывод Захарыч.

- Мне бы Ивана Петровича повидать...

- Как раз в эту пору он будет тут сидеть и тебя поджидать,- язвительно ответил счетовод.

- Ну ежели он не поджидает, то я подожду,- Захарыч сел на стул.

- А ты по какому вопросу, старина? Может я могу дать ответ?

- Правда, что полянку у Захаркина ключа под огороды определили?

- А что она тебя заинтересовала? Зайцев ты не ловишь, а рыба в бурьянах нс водится.

- У меня будет водиться! - раздраженно ответил Захарыч.

- Да у тебя и так, наверно, ее девать некуда. Иной раз из лесу тухлой рыбой несет. Хоть бы разок карасиком угостил.

Захарыч рассердился.

- А ты что ж свининкой не угощаешь?

- Свининка еще поросенком называется. За 1К'й походить надо.

- А караси из грязи вылезают?

- Даровое добро!

- Пу тогда пойди да набери!-Захарыч резко встал.

- Мне лодыря гонять некогда,- с важной миной закончил счетовод и принялся выстукивать на счетах.

Захарыч вышел на улицу. Решив во что бы то ни стало дождаться председателя, он подошел к пожарной каланче, что стояла невдалеке между правлением и колхозными амбарами. Долго и терпеливо сидел на скамейке. Время тянулось медленно и нудно.

Клонило ко сну. Захарыч изредка перебрасывался короткими фразами с пожарником, маячившим на невысокой каланче.

- Не видать? - все чаще спрашивал его Захарыч.

- Нету,- неизменно отвечал тот.

- А может проглядел?

- Проглядеть никак нельзя. У меня все село как на ладони.

Приехал Иван Петрович с поля только поздно вечером и пошел не в правление, а к амбарам и там стал давать какие-то указания работающим колхозникам,

Чтобы не потерять его из виду, Захарыч поспешил туда.

- Иван Петрович, у меня разговор к тебе есть.

- Ну выкладывай.

Захарыч посмотрел па колхозников и неуверенно сказал:

- Мне бы лично. По-серьезному поговорить надо.

- Тогда обожди минутку. Сейчас в правление зайду.

В правлении Изан Петрович сел на скамью, устало облокотился на стол и, не глядя на старика, равнодушно спросил:

- Что у тебя за секреты?

Ему, видимо, хотелось спать. Захарыч тоже устал от ожидания. За день, мысленно споря со счетоводом, он уверил себя в правоте своего дела так, что ему казалось: стоит теперь только намекнуть председателю о важности задуманного дела, как тот сейчас же согласится, а возможно, и поможет рабочей силой.

Да и нс терпелось скорее попасть на озеро; мало ли что там могло произойти без догляду. Поэтому он нс стал вдаваться в подробности и сказал прямо:

- Секретов у меня никаких нету. А насмешек над собой я не хочу терпеть... Я насчет Захаркина ключа поговорить хотел. Ничего там расти не будет, мочажинистое место. А для рыбы - золотое дно. Отдай эту полянку мне, я ее под разведение рыбы приспособлю.

- Что же тебе, озера мало стало? Или там не особо густо?

- Вот об этом и речь веду. У меня не густо, а в других озерах совсем пусто - одни лягушки водятся.

- Не только у нас, по всему Алатырю не лучше,- проговорил председатель,- это, дорогой мой, большая проблема и не нам ее решать. Пустяками заниматься нам некогда да и некому.

Рабочих рук в колхозе и так не хватает, а мы ершей разводить станем.

Иван Петрович встал, считая разговор законченным, но Захарыч схватил его за рукав.

- Нет, подожди. Не такую линию взял. Выходит, будем ждать, когда из центра бумажка поступит, вроде как с кукурузой?

Иван Петрович нахмурился.

- Бестолковый у пас разговор получается! - проговорил он решительно.Вопрос этот обсуждался на правлении и я не могу менять планы ради твоей затеи.

- Ради моей? Мне рыбы до скончания века хватит! А вот для людей она привозным фруктом стала. До каких же пор в водоемах одни головастики жировать будут? Загородился ты планом, а что само в руки плывет, брать не хочешь. А река тогда глубока, когда много в себя ручьев вбирает.

Чтобы поскорее отделаться от надоедливого старика, председатель сказал:

- Придет время и рыбой займемся. А пока я бы тебе посоветовал: заступай сторожем к амбарам. Работа легкая, стариковская, времени и на рыбалку хватать будет.

Даже отказ председателя организовать рыбоводство не так обидел Захарыча, как его совет. Он стремительно вскочил со стула и глубоко надвинул картуз.

- Крыс боюсь! И из ружья стрелять не умею! - зло проговорил он и, не попрощавшись, выскочил на улицу.

На дворе уже стояла ночь, было прохладно, небо обволокло тучами, и тьма сгустилась так, что нс видно вытянутой руки.

Захарыч шагал, не разбирая дороги и давая волю чувствам:

"Буду я тебе замки по ночам стеречь! На, выкуси! А насчет рыбки забудь, какой она вкус имеет. Хвоста больше не дам!"

Дойдя до высшей точки раздражения, Захарыч вдруг завернул в глухой переулок, подошел к крайней избе, перелез через изгородь палисадника и. громко постучал в окно.

- Мария, отопри!

Девушка впустила старика, зажгла лампу и выжидающе посмотрела на него. Она недоумевала, зачем в такую пору пожаловал он к ней. Хотела было предложить постелить постель, но Захарыч опередил:

- У тебя тетрадка есть?

- Есть,-удивленно ответила Мария.

- Садись, пиши! - категорически заявил он, присаживаясь к столу.

Мария приготовилась, а Захарыч уперся узловатыми руками в колени, наклонил голову и молчал.

- Что писать-то?

- А ты не мешай. Это тебе не здравствуй да прощай. Дело изложить надо. Чтоб в сознание в полной мере взошло.

Прошло еще несколько минут. Захарыч сидел неподвижно, лишь шевелились косматые брови.

- А ну, что раздумывать! Пиши по простому, как оно есть,- наконец проговорил он, вытер рукавом мокрый лоб и начал диктовать:

"Уважаемый Афанасий Ильич, товарищ Пинясов! Во-первых строках сообщаю, что дело у меня большой пользы и отлагательства не терпит. Я как есть колхозник "Памяти Ленина" решил на старости лет поставить для колхоза водяное хозяйство, а иначе говоря, обрыбить водоемы. Но наши начальники нс хотят взять это в соображение и думают без рыбы коммунизм построить, а для рыбы вроде время не пришло. А без этого ни хрепа не выйдет".

Мария остановилась.

- А может этого не надо? Ведь председателю райисполкома пишешь.

- Пиши все. Что ты понимаешь?

Диктовал он то быстро, и тогда Мария еле успевала записывать, то останавливался и, морща лоб, мучительно думал.

Письмо получилось длинное. Он заставил Марию два раза перечитать все, что-то соображал, потом взял у нее исписанные листки и долго сам рассматривал их.

- А это что у тебя тут в конце? - ткнул он пальцем в последние строчки.

- А это для авторитета. Я, как депутат сельсовета, от себя приписала, что предложение поддерживаю и обещаю тебе комсомольскую помощь.

Захарыч подумал и согласился:

- Ну, если для авторитета, пускай остается.

Он взял ручку, поставил внизу корявую подпись, сам заклеил конверт и, не поблагодарив Марию, торопливо зашагал обратно к центру села, где жил письмоносец.

Со дня на день Захарыч поджидал ответа и часто посматривал на тропинку: не идет ли Мария.

Вначале он был уверен, что Пинясов тотчас же вызовет к себе председателя колхоза и закатит ему выговор за бесхозяйственность. Но вот проходят дни, председателя, видимо, никто не вызвал, к Захарычу никто не приходил и надежда постепенно гасла.

Иногда в грустных размышлениях он бросал работу, садился на пенек и молча смотрел на озеро. Но приближение нереста не давало покою, и он снова уезжал на лодке в заводь, часами копошился там, готовя места для икрометания рыбы.

Стояли погожие дни, вода быстро прогревалась. Пройдет еще несколько таких дней и будет уже поздно, если даже Пинясов и прикажет осуществить его идею.

- Похоже и в верхах ни черта не понимают! - негодовал Захарыч. Иногда у него появлялась мысль бросить эту затею и жить по-старому, но теперь внутри у него будто что-то сдвинулось, чего он уже никак не мог поставить на место.

Наконец, Мария прнщла. Захарыч сидел у ручья и стирал рубаху. Впереди лежало озеро, оно казалось огромным. Правого берега не было видно, а лишь стояли полукругом, словно выбеленные, частые стволы берез, а слева, освещенные, солнцем, опрокинулись верхушками вниз в бездонную глубь прибрежные деревья.

Озеро словно заснуло: ни вода не плеснет, ни кустик не шелохнется. Вдруг на мелководье, поросшем камышом, с шумом плеснулась рыба.

- Ишь, проклятущая, разгулялась! - пробормотал Захарыч.

Он заметил, как недалеко от коряги закачался камыш. Всмотрелся. Огромная щука, лениво пошевеливая хвостом, тихо скользит в воде. Подплыв к коряге, остановилась, как бы в раздумье, и выпучила неподвижные глаза на человека.

Долго они глядели друг на друга. Но вот щука чуть заметно шевельнула хвостом и, как потом уверял Захарыч, по-своему, пощучьи, приоткрыв пасть, беззвучно засмеялась и прямо мимо него спокойно пошла под берегом.

- Ах ты, тварь! - выругался старик и в сердцах бросил в нее ком земли. Щука стрелой метнулась вглубь.

Захарыч и до этого не раз видел, как она играла на просторе пли по зорям гонялась за мальками по мелководью.

Давно возненавидел он ее, как лютого врага. Сколько труда вложил в охоту за ней, сколько сетей она порвала, сколько крючков утащила! Как пи ухищрялся, а перехитрить старуху не мог.

Встреча со щукой взбудоражила Захарыча. Он погрозил кулаком.

- Погоди, я до тебя доберусь!

При каждом всплеске Захарыч хмуро поглядывал на заводь и с досадой бормотал:

- Ишь, тварь, близко ходит.

В озере ее поджидала поставленная им снасть.

- Даи-ка я.- Мария взяла у Захарыча рубаху. А то сейчас к тебе гости нагрянут.

- Это кто же? - равнодушно спросил Захарыч и прилег на траву.

- Пинясов приехал. В правлении с ним разговаривала, обещал зайти.

Захарыч приподнялся и возбужденно посмотрел на нее.

- Я так и знал: обязательно должны заинтересоваться. Дело не шуточное!

- Вроде не заинтересовался. На правление письмо передал.

Захарыч снова опустился на траву, насупился и замолчал.

Мария искоса взглянула на него и поняла, какая буря бушевала в душе старика.

- А ты нс расстраивайся. Похожа, председатель со счетоводом его сбивают. А вот когда сам посмотрит, может по-другому все обернется.

Но Захарыч разразился бранью.

- К черту в зубы, раз такая петрушка! Ничего я делать не буду и разговоров больше не желаю!

Он схватил весло и хотел было вскочить в лодку, но Мария взяла его за руку.

- Не горячись раньше времени. Дело твое не пропадет. Я с ребятами говорила, согласны хоть ночью работать. Если что, так и без председателей обойдемся.

Захарыч так же быстро остыл, как и вскипел. Взглянув на Марию, уже другим тоном проговорил:

- А ну-ка давай мы начальство "на живца" попробуем. Берн ведро!

Он направился к садку и стал ловить черпаком линей, одних пускал обратно, других выкидывал на берег. Лини упруго подпрыгивали на траве. Тупоголовые, толстые, они выскальзывали из рук Марии, трепыхались и норовили снова бултыхнуться в воду.

Пока варилась рыба, Захарыч то и дело выходил на пригорок и посматривал на тропинку, а потом, чтобы скоротать время, принялся чинить сеть.

Пинясов и Иван Петрович остановились у шалаша.

- Здорово, Захарыч, пойди сюда! - окликнул его Иван Петрович.

Захарыч бросил работу и не спеша подошел к ним.

- Вот Афанасий Ильич по твоей жалобе на меня пришел поговорить. Покажи нам, что ты тут надумал.

- Что тут показывать? Вот все на виду,- развел он руками.- Конечно, насчет рыбы нам еще никто директивы не присылал,- подкинул он гостям шпильку.

- Дело не в директивах,-обиженно проговорил Иван Петрович.- Из хозяйственных возможностей исходить нужно. Вот поглядим...

- А что ты увидишь? Вон вода, а в ней головастики плавают,-сорвал зло Захарыч и пригласил к сбитому из досок столу:- Давай-ка вначале на вкус попробуем, тогда может больше увидишь.

Мария наложила в большую деревянную чашку еще горячен рыбы, и гости принялись за еду.

Пинясов с аппетитом уплетал толстые ароматные куски и похваливал.

- А ведь не плохо было бы размножить таких поросяток во всех водоемах? - обратился он к Ивану Петровичу.

- Дело хорошее, но специалиста требует.

А где его взять? Без научной основы ничего не получится.

Захарыч нахмурил броси.

- Ты отдай мне полянку, а потом думай об ученых рыбоводах.

- А разве тебе озера мало? - спросил Пинясов.

- В этом озере мальков водить, что цыплят в лесу.

- Что же ты на это скажешь?-обратился Пинясов к председателю колхоза.

- Я не сторонник в мутной воде клады искать. Выскочим, нашумим, а потом в район носу не показывай, засмеют. Если дело делать, то надо как следует, для этого и капитальные затраты и рабочие руки нужны. А без того и рублевому делу грош цена будет.

- Какие затраты?-вспылил Захарыч.-Да что мне твои капиталы! Мне воды из озера на полянку налить надо.

- Нечего из пустого в порожнее переливать. Огород посадим-дело вернее будет.

Иван Петрович собрался было уходить, но Пинясов предложил пройтись и посмо1реть па месте. Захарыч провел их по б регу и с жаром рассказывал, что нужно будет сделать. Пинясов подробно расспрашивал. Иван Петрович ходил следом и молчал.

- Ну, так какое же ваше решение будет? - спросил Захарыч у Пинясова, когда они возвратились к шалашу.

- Я ничего нс могу решить. Хозяин колхоза - правление.

А вы обсудите,- обратился он к Ивану Петровичу.

- Какой же ты тогда председатель району, ежели такого дела решить не можешь! - вышел из терпения Захарыч.- Имение что ли я себе выпрашиваю? Со своим трудом навязываюсь на общую пользу, а тут свет клином сошелся, кроме полянки огорода в колхозе негде развести стало. Если на ю пошло, так я к самому партийному секретарю района пойду. Пока ваши ученые рыбаки объявятся, так у меня тут рыбы будет, что галушек в котле.

Иван Петрович понял, что старик своего дела так не оставит.

- Ты погоди,- примирительно проговорил он.- Денег и рабочую силу я тебе не обещаю, а насчет огорода завтра на правлении обсудим. Приходи вечерком.

На берегу около коряги тихонько звякнул колокольчик. Захарыч, не говоря ни слова, неожиданно сорвался с места и что было духу побежал к озеру.

Он нащупал спрятанный в траве конец шнура, отмотал его от сука и сразу почувствовал, что он натянулся так, что стало больно рукам. Шнур со свистом резал поверхность воды.

- Гостья пожаловала,- еле переводя дух, сообщил он подошедшим Пинясову и Ивану Петровичу.

Где-то в глубине рыба металась из стороны в сторону, то на минуту затихала, тогда шнур ослабевал и Захарыч осторожно выбирал его на себя, то снова делала рывок в сторону, и шнур опять скользил из рук.

- Тащи скорее! Давай помогу! - в азарте крикнул Иван Петрович, когда щука чуть не наполовину выбросилась из воды.

Но Захарыч легонько оттолкнул его, поотпустил шнур, и рыба, вспенив воду, нырнула вниз.

- Не мешай, Петрович, сам управлюсь. Крепко села!

Борьба продолжалась долго. Наконец, щука стала сдавать, и Захарыч повел ее на отлогий берег. Рыба покорно шла, прижимаясь ко дну. И только у самого берега, когда уже показалась на поверхности ее спина, она вдруг изогнулась, прыгнула вверх, хотела было снова повернуться головой к озеру, но Захарыч придержал шнур и выволок ее по илистой отмели.

Изгибаясь, щука подпрыгивала иа траве, потом затихла, лениво шевеля жабрами. Она раскрыла усаженную шипами пасть и неподвижно уставила налитые яростью немигающие глаза.

Захарыч снял картуз и вытер рукавом вспотевший лоб.

- Бери, завтра в бригаду отправишь,- обратился он к Ивану Петровичу.

- Что ж, колхозники не откажутся, благодарны будут.

- Благодарить пока рановато. Годика три-четыре подождать придется,-улыбнулся Захарыч, и глаза его просветлели, словно он уже видел, как растут и нагуливают вес жирные лещи и золотые лини в новом питомнике...

* * *

Юрий Александров

Случай у Городища

До слуха мальчика донеслись один за другим три глухих взрыва.

"Опять",- у Глеба даже невольно сжались кулаки. Хотел было встать и идти туда, откуда загремело, потом безнадежно махнул рукой.

Скоро мимо поплыла рыба. Сотни мальков, десятки серебристых плотичек, верховодок, несколько довольно крупных голавликов. Некоторые из рыб были еще живые, слабо двигали хвостами и жабрами, бессильные уже бороться с течением.

Глеб невольно вспомнил: в прошлом году хорек забрался в колхозный птичник и передушил сотни цыплят. Мальчик видел эту груду загубленной птичьей молоди. Но там разбойничал зверек, а здесь?

Скоро вернулся Игорь. Он был весел и... почти гол. Рубашку держал в руке высоко над головой.

- Гляди, удильщик! Это тебе не над поплавком киснуть!

Я вот руками больше твоего наловил - килограмма два!

Он расстелил на траве мокрую рубаху. Действительно, в ней было завернуто несколько десятков небольших рыбок.

Глеб молча сворачивал удочки.

- Понимаешь? - рассказывал Игорь.- Приехали какието двое на велосипедах... они не первый раз уже. У них тол. Стал помогал рыбу собирать, и мне всю мелочь за работу отдали.

Теперь мы с ухой!

Глеб поднял голову. Только сейчас Игорек увидал, до чего сердит его товарищ.

- Заработал подачку?.. А сколько они своим толом рыбы сгубили? Так только свинья в поле делает: на копейку сожрет, на сто рублей напакостит. Ты смотри - еще до сих пор глушеная плывет...

Игорь с удивлением смотрел на необычно злое лицо Глеба.

- Тысячи! - прошептал уже Глеб.- Вредители твои велосипедисты, вот они кто. Преступники!

- Ну, а я тут при чем? Я только глушеную рыбу собирал.

Все равно она пропала бы.

Глеб досадливо махнул рукой:

- Значит, если бандиты будут людей резать, а ты убитых раздевать, ты тоже не виноват... мол, все равно люди уже мертвые, а одежда на них пропадет?!

- Пу, сравнил тоже!

- Заработал... к преступникам примазался,- не щадил друга разгневанный Глеб.

Игорь уже понимал, что глупо и необдуманно поступил, связавшись с глушителями. Но самолюбие мешало ему в этом сознаться.

- Развел мораль! Просто тебе обидно, что у меня улов.

больше твоего. Брось, Глеб! Давай ссыпать рыбу "до кучи". Пошли на городище. Хватит.

Глеб домотал удочки. Игорек спокойно глянул на вынутую товарищем из воды снизку с четырьмя окуньками и одиноким голавликом - его, Игорева, добыча солиднее этой пятерки.

Но вот большая щука трепеща повисла в воздухе на кукане.

- Ого! - Игорь был неприятно поражен.

Конечно, нехороша вся эта история с помощью глушителям.

Но до сих пор он старался утешить себя тем, что "зато они с ухой", теперь же уха могла быть и без его рыбы.

Мальчик понуро опустил голову и поплелся вслед за Глебом на Кудеяров стан...

Нехороший день был вчера у Игорька: он, действительно, позарился на подачку... Но и сегодня нс лучше.

Археолог, всегда такой точный, аккуратный, на этот раз заставил себя долго ждать: он приехал не в три часа, как обещал.

а перед вечером. Конечно, без него обедать не садились.

За ухой дернула деда нелегкая рассказать ученому о том, что снова были взрывы на реке. При этом старик очень крепко и нелестно честил вредителей.

^Всегда спокойный и выдержанный, Дмитрий Павлович в тон деду назвал глушителей мерзавцами, по которым плачет решетка, и добавил что добьется привлечения их к судебной ответственности.

Игорек вспыхнул. Ему подумалось, что Глеб все рассказал, что дед и Дмитрий Павлович, понося глушителей, имеют в виду именно его, помогавшего браконьерам. Плохо отдавая себе отчет в том, что говорил, он выпалил какую-то глупость, вроде того, что святых изображать из себя легче всего, а покопаться да разобраться, так никто никого не хуже и не лучше.

Разволновавшись, он вскочил, бросил ложку и убежал. И не вернулся, несмотря на зов Дмитрия Павловича. Убежал с твердым намерением никогда не возвращаться на городище. Пасмурно, сумеречно было у него па сердце.

В селе Игорь и до десяти часов не усидел. Не нашел себе ни дела, ни места. Поплелся к реке, побродил бесцельно вдоль берега, против воли поминутно посматривая на высокий мыс городища. Потом искупался на тихой золотой отмели, лег на песок.

Отсюда хорошо были видны площадка, курень, бугры выброшенной из раскопа земли. У куреня возле костра сидел дед, р.идпо кулеш варил. Глеб, примостившись у раскопа с планшетом, чертил что-то или рисовал. Вера орудовала веником. Дмитрия Павловича не видать. Никто нс копал. Неужели потому, что он, Игорек, не явился на работу?

Вот Вера приложила руку ко лбу, защищая глаза от солнца, и посмотрела в его сторону.

- А, ну их! Подумают, что нарочно торчу перед курганом и глаза им мозолю: жду, чтобы позвали!

Игорь вскочил и, на ходу одеваясь, ушел вверх по реке, дальше от городища. Долго сидел, полный невеселых дум, у глубокого омута, смотрел, как кружит по поверхности воды и не может никуда вырваться из водоворота легкое утиное перышко.

Захватило... Затянуло...

Встал, и ушел еще дальше... Эх! Велика река, а тесно. Нет, места нс найти спокойного, когда в себе неспокойно.

Зол. На кого? На себя и на "тех" чертей.

И как раз "черти" свой голос опять подали: снова загремели взрывы в стороне городища. Верно, у того омута, где только-что кружило перышко там рыбно.

Игорь постоял на месте и бросился к омуту.

Они были действительно здесь. Двое - те самые. Один - долговязый, с длинным носом, голый плескался поодаль омута:

складным сачком на короткой ручке собирал полуживую рыбу.

Другой стоял у омута в светлой рубашке в полосочку. При галстуке даже, а колени голые! Стоял, одной рукой ухватясь за ствол прибрежной ивы, а в другой держал зеленую ветку и подгребал ею рыбу к бг-регу.

В омуте кружило десятка два оглушенных крупных рыбин, ни мелочи вокруг - нс счесть.

На высоком берегу над омутом лежали новенькие велосипеды п одежда глушителей. Рядом Игорь увидел два кирпичика тола.

Полуодетый мужчина услыхал шум шагов, повернул к мальчику полное коротконосос лицо. Смешно топорщились куцые усики. Углы рта в довольной улыбке:

- А! Старый знакомый! Помогай, паренек, забегай пониже, перехватывай. Одного сегодня возьмем!

Да, Игорь и сам видел - удача. Рыбы сегодня набили против вчерашнего вдвое.

И вдруг он поднял с травы желтый, похожий на мыло кусок взрывчатки, размахнулся и с силой швырнул им в человека с веткой. Тот шарахнулся в сторону, полетел в воду.

Игорь рассвирепел... Что им еще сделать? Поломать велосипеды? Потоптать спнцы в колесах? Или вот... утоплю их барахло!

Он сгреб руками одежду, поднял ее высоко над головой, что-то сообразил и, сорвавшись с места, кинулся по лугу, к городищу.

Сзади послышались крики, брань, угрозы. Игорь некоторое время бежал, не оборачиваясь. Потом остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся.

Рано еще торжествовать! Глушители гнались за ним на велосипедах. Эх, маху дал! Надо было бы бежать в обход, кустами!

До городища было еще с полкилометра. И с этой стороны, с раскопа, его никто не видел: заслоняли кусты по краю мыса.

Преследователи отстали шагов па двести, но они на велосипедах. Хоть и не очень ровна дорога, а все же велосипедисты катят и здесь быстро. Догонят!

- Глеб! - закричал Игорь.- Глеб! На помощь!

Далеко еще. И ветер от городища - не услышит друг... А бежать уже тяжело, и преследователи близко...

- Глеб! Глеб!

Глеб был возле городища, в овраге: он пришел по воду.

Место чудесное! Над студеной струёй родника с двух сторон опускались ольховые ветви. Возле самого источника лежал громадный камень, под струёй - другой. В нем углубление, выбитое очень давно. И Глеб, и Игорь были убеждены, что выбили его древние обитатели городища. И Дмитрий Павлович не отрицал такой возможности.

Глеб наполнил у ключа ведро. Он очень торопился: его ждали с водой; только что на городище приехали на двух машинах экскурсанты из района несколько служащих и ребята из ремесленного училища. Сейчас там, наверху, Дмитрий Павлович досказывал о раскопках, о славянах, населявших некогда Кудеяров стан.

Но как ни спешил мальчик, с полным ведром не разбежишься в чаще. Вышел он на тропу и шел в обход городишенского склона. И тут послышалось ему, что его кто-то зовет. Прислушался: опять отчаянный призывной крик:

- Глеб! Выручай!

"Игорь"! - Глеб узнал голос товарища. Он бросился на зов, расплескивая воду, обогнул мыс и увидел Игорька и его странных голых преследователей.

- Это они! - тяжело дыша, крикнул Игорек.- Глушители...

Вот их одежда!

Мальчик споткнулся, чуть не упал, велосипедисты уже шагах в тридцати.

Глеб бросился наперерез:

- Беги! Я их задержу! - Не то в кино, не то в одном из фронтовых рассказов так говорил герой, солдат, готовый, если нужно, пожертвовать собой, спасая в бою товарища.

И гордый своим решением, Глеб через несколько секунд оказался между Игорем и его врагами. Он вдруг выплеснул воду из ведра в лицо переднему, странно одетому велосипедисту. Тот от неожиданности потерял равновесие и упал. На него сналета наехал второй. Глеб выронил ведро и побежал вслед за Игорем.

Преследователи бросили велосипеды, но продолжали погоню.

Конечно, Глеб легко спрятался бы от них в кустах. Но Игорек карабкался на склон из последних сил, спотыкался, цеплялся за кусты, не выпуская, однако, из рук похищенной одежды.

Глеб схватил пригоршню голубоватой мсргслевой щебенки и швырнул ее в лица разъяренным мужчинам. Те, громко и отвратительно ругаясь, упрямо лезли вверх.

Спасла ребят громкая брань браконьеров. Ее услыхали на раскопе. Сверху послышались голоса, смех, удивленные возгласы.

Игорь поднял голову. У края обрыва стояли Дмитрий Павлович и почти все экскурсанты. Женщины, правда, сразу отошли.

- Спасены! - облегченно вздохнул Глеб.

Миг - и возле него несколько шустрых ребят-ремесленников.

Они с любопытством и очень бесцеремонно стали рассматривать опешивших преследователей,

- Никак первобытные? - удивился один.

- Дикие...- предположил другой.- Кольца бы им еще в ноздри,- и дабавил солидно, обращаясь к долговязому: - Хоть ветками прикрылся бы,- женщины увидят.

"Первобытные" первую минуту молчали, не зная, что им предпринять. Ввязываться в драку было безрассудно: в лучшем случае они могли бы побить двух-трех подростков, но одежда уже была наверху, где стояли взрослые.

Между тем мальчиков вокруг злосчастных глушителей собралось уже около десятка.

- Ребята,- рассказывал ремесленникам Глеб.- Они рыбу тут взрывчаткой губят... вот эти. Раза два в неделю приезжают, а то и чаще. Вчера тоже были. Столько уже напортили - страсть!

- Валя, что же это будет?! - простонал полуодетый.

Ребята прыснули со смеху.

- Оставьте их, друзья - проговорил Дмитрий Павлович. Он не торопясь спустился вниз. Видно было, что он очень доволен и тоже рассмешен, но старался казаться серьезным.

Приход археолога вывел из оцепенения долговязого:

- Ваши ребята? - закричал он.

- Нет, я бездетный.

- Вы не шутите, гражданин,- кипятился голый браконьер.- От меня не отвертитесь! Я знаю! Вы - зачинщик. Вы уже к нам однажды приставали! Это ваши штучки!

Голый долговязый шагнул ближе к Дмитрию Павловичу. А у того лицо вдруг побледнело, глаза не по-доброму сузились и крепко сжались кулаки.

- Ох, смотри, Валя, даст тебе сейчас леща товарищ ученый,- предостерег один из ребят,- да так даст - сразу побежишь пенсию оформлять.

- Вот что, гражданин,- процедил сквозь зубы долговязый, обращаясь к Дмитрию Павловичу.- Я вас не знаю и знать не желаю. Я представитель местной власти. Понятно? Я требую...

Он так и не успел договорить, чего требует, заметил приближавшихся двух экскурсантов, сразу обмяк и опустил голову.

- Меня Снежков, видимо, знает? - спросил один из подошедших.

- Да и со мной он уже знаком немного, Степан Иванович,- договорил за глушителя археолог.- Беседовали мы с ним несколько дней назад. Они, как сегодня, набили рыбы и с добычей домой на велосипедах возвращались. Я их догнал, спросил - кто такие? Так вот этот гражданин любезно посоветовал мне ехать своей дорогой и не совать носа не в свои дела.

- Ошибаетесь вы, Снежков. Это общие дела. И товарища археолога они касаются, и паренька того, что привел вас сюда, как бычков, на веревочке.

- В толк не возьму,- залепетал браконьер в сорочке.- В воду меня кидали, водой обливали, дрянью какой-то глаза чуть не выбили. И я же виноват? По ведь существует же определенный порядок!

Все засмеялись.

- Видите ли,- спокойно пояснил Степан Иванович,- не всегда жизнь послушно укладывается в приготовленные для нее формочки. Конечно, глаже бы получилось, если бы сперва выписали ордер на ваш арест, а потом вас культурненько доставили в милицию. Что поделаешь - не так вышло. А паренек, что дорогу вам сюда указал, тоже советский гражданин. Других средств посодействовать вашему задержанию у него не было...

Он действовал, как подсказали ему смекалка и совесть. И, надо сказать, хорошо действовал. А вот у вас, дорожный мастер, позволительно спросить: давно ли вы казенный тол бросать в воду начали?

- Экономия у меня образовалась, товарищ секретарь,- неуверенно пролепетал голый.- Это не в ущерб производству, ей-богу.

- Бога вспомнил,- вставил один из ремесленников.- Значит, не ждет доброго!

- Что полагается, то и получит,- подтвердил С-Гепап Иванович.- Я уж обещаю...

Игорек почувствовал, что он снова нашел свое. место в кругу друзей. Он стоял рядом с Глебом. Стоял еще бледный, взволнованный, тяжело дышал, плечом тесно прижимался к плечу товарища. Теперь опять все хорошо!..

* * *

Валентина Потемкина

КОРОТКОЕ ВЕСЛО

В этом году мы решили на все лето поехать рыбачить на озеро.

Собственно, настоящими рыболовами были только двое: профессор живописи Федор Иванович Каштанов и молодой художник Вася Кулик.

Дочь Каштанова Ирина и ее подруга Лиля - молодые актрисы - мечтали о купанье в холодной озерной воде, об отдыхе вдали от суматошных городских улиц, о робинзонаде в шалаше.

Но шалашом оказался новый двухэтажный дом "Рыболоваспортсмена", где в светлых комнатах, пахнущих свежими бревнами, подавали самовар и толстые граненые стаканы. Позади террасы буйно разросся салат, и директор базы, в смятеньи перед таким обилием, предлагал его всем приезжающим. Иногда мы отправлялись на лодках на другой конец озера, километров за семь, ловить леща, и тогда появлялись и костер, и шалаш, и традиционная картошка, печеная в золе.

Но большей частью рыбачили неподалеку от дома в устье речушки, покрытом белыми кувшинками, где бойко хватал 'окунь, а иногда попадалась довольно крупная плотва с розовеющим брюшком, похожая на подъязков. Здесь удили с лодок на вечерней заре, а днем каждый занимался своими делами.

Каштанов и Вася уходили писать этюды, я запиралась в комнате и переводила с английского, девушки шли купаться и загорать. С озера вместе с ветром доносились их голоса: звонкий, пронзительный Лили и низкий, грудной Ирины.

Иногда же Ирина уходила на этюды с Васей. Она несла его скамеечку или этюдник, а Вася краснел и улыбался. Он удивитсльно краснел - нежно, по-девичьи. Они шли полем, плечо к плечу, почти одного роста, оба светлоголовые, чем-то неуловимо похожие друг на друга.

С субботы на воскресенье дом оживал, наполнялся шумом, мужскими голосами, табачным дымом. Это собирались из города рыболовы. К лодкам выстраивалась очередь, бойко торговал ларек, всюду слышались милые, сердцу рыбачка рассказы о тонкостях ловли и хитрой рыбьей повадке. Энтузиасты приезжали пораньше и вечернюю зорю уже встречали на воде, другие успевали раскинуть удочки или распустить кружки только под утро.

В полдень возвращались с уловом, варили уху, шумно перебивая друг друга, рассказывали о своих волнениях, радовались удаче и скорбели о потерях.

А в понедельник в доме снова наступала тишина, наполненная только шуршанием волны, набегающей на песчаный берег.

Пустые лодки стайкой жались к мосткам, озеро по-прежнему голубело чистой далью, а в воде возле берегов отражались темные ветлы и далекие клубящиеся облака. Нам всем очень по душе была эта невозмутимая тишина.

Однажды, когда мы после обеда из дежурной ухи и жареной мелкой плотички обсуждали план вечерней ловли, к террасе подошел человек. Он был высок, крепок, ладно скроен. За плечами висели рюкзак и удочки в аккуратном чехле. Человек широко улыбнулся, показав ровные, белые сверкающие зубы.

- Здравствуйте, Ирина Федоровна! Не узнаете? А я вот сказал, что приеду, и - приехал. Неужели, забыли?

- Нет, щзчему же? - как-то слишком спокойно произнесла Ирина.-Папа, это тот товарищ, что помог мне на выставке.

Помнишь, я говорила? - И добавила, обращаясь ко всем: - На Дрезденской было столько народу! Жара, духотища. А я так напряженно смотрела... Когда, наконец, протискалась к "Венере"

Джорджоне, у меня закружилась голова... И вот товарищ...

- Корольков,- подсказал человек.

- Товарищ Корольков помог найти стул и...

- Я сказал: если б перед спящей Венерой закачался мужчина, я это понял бы, но девушка...

- В общем, будьте знакомы.

- Очень давно мечтал встретиться с вами...- почтительно поклонился Корольков Каштанову.- Я горячий поклонник вашей живописи.

- Художник? - спросил Федор Иванович, окидывая гостя пристальным зорким взглядом.

- Нет, я инженер. Но ваше имя...

- Рыбак?

- О, да! Рыбалка - это моя страсть. Недавно мне привезли из Чехословакии спиннинг...

Сияя великолепными зубами, Корольков поздоровался со мной и Лплей и подошел к Васе. Тот неловко встал из-за стола, толкнув соседний стул.

- Кулик.

- Простите... как?

- Кулик,- повторил Вася и покраснел.

- Это мой друг,- сказала Ирина, глядя прямо в глаза Король кову.

- Очень приятно! - холодно сказал он и тряхнул Васину руку.

Прошло две недели. Девушки но-прежпему с утра уходили на озеро. Но теперь с ними шел Корольков. Он отлично плавал, и они вдвоем с Ириной заплывали на островок. Ирина, загорелая, очень оживленная, как-то вдруг похорошела за последние дни. Она все реже ходила на этюды с Васей и чаще звала его на озеро. Он отговаривался хорошей погодой - каждый день могут начаться дожди, освещение изменится, но все-таки убирал свои Г1ЦНК с красками и, как-то особенно часто спотыкаясь, брел на берег. Там садился на сломанную ветлу и старался не смотреть в ту сторону, куда широкими бросками, смеясь и перекликаясь, дружно уплывали Ирина и Корольков.

- Безумно нравятся смелые люди! - глядя им вслед, мрачно говорила Лиля.

Вася молчал.

- Как это можно-не уметь плавать!..-продолжала она и окидывала презрительным взглядом сутулую фигуру соседа.

- Сами-то вы тоже... не умеете,- слабо защищался тот.

- Я - женщина!

Она яростно плевала па зеленый листок, прилепляла его на свой остренький носик и ложилась на песок загорать.

Теперь за обедом у нас стала появляться жареная щука и даже судаки, которых ловил на спиннинг Корольков. Рыба как-то удивительно охотно шла на его снасти. И чистил он ее легко и ловко, словно играя ножом.

- Удачник,- говорила Лиля и вздыхала.- В жизни, как и на сцепе, есть люди, которые рождаются, чтобы стать героями.

А другие всегда на ролях характерных или комиков. Они никогда не будут героями,это не их амплуа.

- Ничего, Лилька, мы еще сыграем Жанну д'Лрх! - смеялась Ирина.

- Ты - может быть. А у меня вершков не хватает.- И маленькая Лиля вздыхала еще безнадежнее.

Прежде в те вечера, когда не ездили на рыбалку, мы, поскучав в сумерках, расходились по своим комнатам спать. Теперь же Корольков заменил на террасе давно перегоревшую лампочку новой, и на приветливый свет собирались не только ночные жуки и бабочки, но и все обитатели дома, вместе с директором и уборщицей. Корольков затевал общие игры, пение и даже танцы. Оказалось, что директор - очень загорелый, угрюмый человек, контуженный на фронте,- умеет играть на баяне, а продавщица киоска Нюра пост арии из опер, но почему-то главным образом мужские партии. Особенно же любит "Смейся, паяц, над разбитой любовью". А сам Корольков показывал фокусы. Он болтал всякую чепуху н сиял улыбками, а хлебные шарики тем временем незаметно перелетали из-под одной шляпы в другую. I !отом втирал в руку гривенник и заставлял бутылку висеть в воздухе на краю стола.

Ко всем людям Корольков относился равнодушно-приветливо.

Только в его отношении к Васе всегда сквозила плохо скрытая ирония. Однажды на террасе он при всех зло раскритиковал Васин пейзаж. Нашел его скучным, примитивным, серым.

- Советую вам, по дружбе, бросить живопись. Вы же сами видите, что это не ваше дело,- закончил он.

Вася ничего не сказал. За него ответил Каштйчоз.

- Слишком просто, говорите? А ведь все великие художники в конце концов отказывались от эффектов. Передавая природу совсем простой, они делали ее тем самым более величественной.

Вот, например, Ренуар писал: "В природе мы поражаемся зрелищем заходящего солнца, но если бы этот эф)фект продолжался постоянно, он утомил бы нас, тогда как все, что не эффектно,- не утомляет". Так-то, молодой человек! А вы говорите: слишком просто! К счастью никакие глупости, которые приходится нам слышать от критиков, не заставят художника бросить живопись.

Каштанов озорно блеснул своими молодыми глазами и взял ящик с красками:

- Хочу оседлать вечернее солнце. Ириша, ты не пойдешь со мной, дружок?

- Пет, папа, я...-начала Ирина и посмотрела на Королькова.

- Ну, как знаешь.- Каштанов уже спускался с террасы.

- Можно мне с вамп? - Вася схватил свой этюдник и. стараясь не. встречаться глазами с Ириной, побежал за профессором.

В начале августа вдруг потянул северо-восточный ветер и совершенно перестал брать судак. Плохо ловилась и другая рыба.

- Ушла в ямы,- решил Каштанов.

Ночи стали прохладными и особенно темными.

- Надо ставить донки на налима,- сказал Федор Иванович, и тут же оказалось, что Корольков уже знает прекрасные места, где непременно должен быть налим.

- Помните, Ирина, холодные ключи у островка!..

- Да, да!-радостно отозвалась девушка.-Знаешь, папа, там плывешь, все хорошо, теплая вода и вдруг-ледяная струя.

Даже обжигает. Так неожиданно!

- Что ж, попробуем,- согласился Каштанов.

И к вечеру мы перебрались на лодках на островок. Корольков с яростным наслаждением рубил ветки для шалаша. Они покорно падали под сильными ударами топорика. После особенно ловких взмахов Корольков оборачивался к Ирине. И ее взгляды невольно тянулись в его сторону. Оба они, что бы ни делали, о чем бы ни говорили, казалось, видели в этот вечер только друг друга.

Вася и Лиля ушли в глубь островка собирать хворост. Вскоре с визгом и хохотом, но совершенно без хвороста прибежала Лиля.

Оказывается, Вася, о чем-то глубоко задумавшись, наступил на осиное гнездо. Осы накинулись на юношу.

- Бегите зигзагами! Зигзагами бегите!-кричала Лиля.

Вася бежал по всем правилам, но все же одна оса-мстительница нагнала его почти у самого шалаша и ужалила в щеку.

Кожа сразу вспухла, и глаз как-то жалостно скривился.

Трудно было удержаться от смеха. Даже Ирина, обычно переживавшая неловкости Васи, как свои собственные, сегодня смеялась, пожалуй, громче всех.

Ночью я проснулась от тихого разговора. Сквозь отверстие шалаша виден был догорающий костер. Около него сидели Вася и Ирина. Неподалеку сонно набегала па берег вода.

- Может быть мне уехать? - спрашивал Вася. Голос его был необычно глух.

Ирина молчала, вороша хворостиной тлеющие угли.

- Скажи, уехать?

- Колокольчик...-сказала Ирина и пошла к удочкам. Там на берегу чернел силуэт Королькова.

- Хорошо, я уеду. Завтра!-громко бросил ей вслед Вася.

Ирина остановилась. Она словно колебалась, затем решительно направилась к берегу. Корольков уже вынимал севшего на донку налима.

На другой день мы вернулись в Дом рыбака, но Вася не уехал. Не уехал он и в следующие дни, потому что случилось событие, разом все изменившее.

Было раннее воскресное утро. Сквозь сон я услышала какойто шум. Кто-то пробежал по коридору.

- Люди тонут!

Набросив халат, я выбежала на террасу. Откуда-то издалека с озера доносились слабые голоса:

- Спасите! Помогите!

На террасе Нюра показывала уборщице:

- Видишь, чернеет? Видно, лодка перевернулась...

- А кто в лодке-то?

- Кто ж его знает.

- Спа-си-те!..-снова донеслось с озера.

-- Что же вы стоите! - крикнула Лнля и бросилась к причалу. Но там стояла только одна старая с разбитыми веслами лодчонка на замке. Лиля рванула цепь.

- Лиля! Подожди! - хотела я ей помочь.

Но девушка не слышала. Она сорвала замок, оттолкнула лодку от берега и вскочила в нее на ходу.

На террасу выбежали Каштанов и Ирина.

- Что случилось?

- Не знаю,- сказала я.- Очевидно, с кем-то несчастье. Вот и катер пошел на помощь.

Моторка "Рыболова-спортсмена", пыхтя, отчаливала от берега.

- Пока дойдет...- задумчиво бросил Каштанов.

Мы поняли его опасения.

- Спа-си-те! - голос явно слабел.

- Неужели там нет никого поблизости? - нервно воскликнула Ирина.

- Как нет! Эвон рыбачок сидит. От него рукой подать,- сказала уборщица.- Видите, лодочка?

- Так что же он?..- Ирина даже топнула ногой.

- Вот груз поднял... За весла взялся... Поехал.

Мы все следили за темной точкой, и только глазастая уборщица различала в лодке человека.

Действительно, точка зашевелилась и пошла, но... в противоположную сторону.

- -Что такое? - Каштанов поправил очки.- Послушайте! Да ведь лодка-то уходит!

- Стало быть так. Связываться не хочет,- объяснила уборщица.

- Как не хочет связываться? Почему?

- Да ведь утопающего спасать, того и гляди сам в воду нырнешь.

- Негодяй!.. Вот негодяй!..-шептала Ирина.

- Глядите-ка, другой рыбачок на выручку спешит!

Теперь и мы увидели, как к тонущим приближалась откудато появившаяся лодка. Вот обе точки соединились. Что там происходит? Крики прекратились. Но, может быть, люди уже погибли?

- А этот-то за мыс улепетывает,- сказала Нюра! - Ишь, шкандыбает, словно одно весло короче другого.

Рыболов-спортсмен, кн. 7

- Ничего, он ответит еще! - грозно пообещал Каштанов.- На базе известно, кто лодки сегодня брал.

- Это, конечно,- неопределенно протянула уборщица.- Только ведь день воскресный, рыбачков выехало много...

В это время катер подошел к месту аварии. Но даль расстояния по-прежнему скрывала от пас события.

И только позднее удалось узнать все, что случилось на озере.

Муж и жена поехали рыбачить. Мы видели их накануне вечером.

Она - крупная, седовласая, румяная женщина, часто заразительно громко смеялась. Он - кругленький, коротенький человечек, долго обстоятельно выбирал лодку, "чтобы не текла".

Утром они встали на якорь, подождали - не клюет. Решили переменить место. Стали вынимать груз, оба наклонились, и лодка перевернулась. Тогда-то мы и услышали крики о помощи.

Катер привез пострадавших супругов и, ко всеобщему удивлению, Васю Кулика. Это он бросился спасать. Но перепуганные супруги разом схватились за борт его лодки, стали карабкаться в нее и тут же опрокинули вместе с Васей. Когда подошел катер, все трое барахтались в воде. Вася совсем было захлебнулся. Ему сделали на катере искусственное дыхание.

В доме его растерли спиртом и уложили в постель. Он краснел и смущенно улыбался, уверяя, что чувствует себя прекрасно.

Ирина поила его отваром из сухой малины.

С озера возвращались рыболовы и, узнав всю историю, заходили к Васе, жали его руку, хлопали по плечу, предлагали коньяку и водки.

Приехал Корольков с букетом водяных лилий для Ирины. Он очень жалел, что в заливе, где все утро таскал окуней, ничего не было слышно. Ирина ушла, чтобы поставить кувшинки в глубокое блюдо с водой, но тотчас же вернулась к постели Васи и уже весь вечер не отходила от него. Тут же сидела Лиля с забинтованными пальцами. Она сорвала кожу, когда сбивала замок с лодки, а потом гребла, не замечая ссадин.

- Ты-то, пигалица, зачем бросилась? - спрашивал с притворной суровостью Каштанов.- Сперва подумала бы, какой от тебя толк будет утопающим?

- Некогда думать было, Федор Иванович.

Теперь всех интересовало, кто же был в лодке,- тот, что трусливо скрылся за мысом?

Весь остаток дня Дом рыбака гудел, как улей. Все негодовали, требовали от директора, чтобы он нашел дезертира,

- Среди рыбачков таких нет,- решительно заявляли одни.

- Значит, есть. Лодка была "Рыболова-спортсмена", люди видели,поправляли другие.

- Паршивая овца все стадо портит,- сказал директор. Он был особенно огорчен: все его поиски оказались напрасными.

Рыболовы возвращались, но никто не сознавался в постыдном поступке.

- Странно,- говорил Каштанов - что за такое нельзя даже привлечь к ответственности. Считается, что это только этическое преступление, и суду не подлежит.

- Эх, попался бы он мне где-нибудь один на один!..-директор расправил плечи под старой выгоревшей гимнастеркой.

На другой день база опустела.

Я вышла рано утром на берег, В прохладном ли воздухе, или в чуть посветлевшей зелени, или в крикс птиц, потянувшихся к югу, неуловимо чувствовалось приближение осени.

Под старым тополем стояли Ирина и Корольков. Против обыкновения, он не улыбался. На лице его было горестное недоумение. Ирина что-то горячо говорила, до меня долетели слова.

- И чтобы никогда, слышите? Чтобы никогда я вас больше не видела!

Он молчал, покусывая травинку. С тополя медленно слетел лист: жёлтый с одной стороны и седой - с другой. Наконец, Корольков спросил:

- Ну хорошо, допустим. Допустим, все было именно так. Но вы-то почему сердитесь? Ведь если бы в лодке были вы... Тогда я разумеется ни минуты нс колебался бы, это ясно! И вы это знаете.

Ирина резко обернулась к нему. Удивление, презрение, гнев прошли по ее лицу. Она молча быстро направилась к дому.

- Ирина!

На террасе хлопнула'дверь.

В тот же день Корольков уехал. Он сказал, что его неожиданно вызвали на работу до окончания отпуска. Прощаясь, сиял своей ослепительной улыбкой и каждому сумел сказать чтонибудь приятное. Только с Ириной простился молча.

Вечером, увидя девушку одну возле потемневшего озера, я подошла и обняла ее. Она доверчиво прижалась.

- Скажи, Ирина, почему ты подумала, что это был он?

Она невесело усмехнулась. Покосилась на меня и вдруг, сбежав к лодкам, прыгнула в старенькую однопарку. Взяла лежащие на дне весла и показала мне. Одно весло было короче другого.

- Много народу приехало. Хорошие лодки разобрали. Вот ему н пришлось...

Она брезгливо бросила весла, посмотрела вверх н как-то особенно тепло сказала:

- Вася проснулся...

В доме, действительно, светилось окно Васиной комнаты.

* * *

Алексей Никитин

ПО ГОРНЫМ РЕКАМ ВОСТОКА

НА ЧЕРЕМШАНКЕ

Несколько лет назад в конце августа я был командирован на отдаленный участок горной тайги Нижнего Амура, где прокладывалась шоссейная дорога. Как всегда, в моем походном рюкзаке лежали на всякий случаи несколько лесок и десяток крючков с поводками. Но особенных надежд на рыбалку я не питал: никакой реки в том районе, куда я ехал, не было.

Маленький поселок строителей дороги расположился между сопками в живописном распадке. По долине, в зарослях ивняка и черемухи, протекала небольшая речонка, почти ручей, известная под названием Черемшанки. Черемша, этот вид дикого чеснока, обильно росла по заболоченным берегам речки, откуда та и получила свое название.

Первые три дня я даже и не пытался ловить рыбу, но потом все же не вытерпел, в один из свободных вечеров вырезал небольшое удилище и решил наловить на уху хоть пескарей да гольянов.

Горстка не без труда добытых червей, тоненькая жилкозая леска с маленьким крючком составили все мое. "вооружение".

Отправился я вниз по течению. Берега густо поросли кустарником, пробираться сквозь него было почти невозможно. Я шел прямо по каменистому руслу. Воды хватало едва по щиколотку.

Местами речушка круто поворачивала из стороны в сторону, образуя небольшие ямки. Здесь течение было слабее, глубина доходила до метра. В прозрачной, как хрусталь, холодной воде не было видно ни одной рыбешки...

"Надо же, однако, где-нибудь начинать",- подумал я и наугад забросил удочку в одну из таких ямок. К моему изумлению, почти мгновенно по дну метнулась тень, и леску резко повело под берег, подмытый водой. Короткая подсечка - сырое жидкое удилище согнулось в дугу, и на берег, сверкая радугой чудесного оперения, вылетел довольно крупный хариус. На душе сразу стало веселее. Оправив червя, я забросил удочку вторично. Не успел крючок опуститься на дно, как из-под берега выскочило сразу несколько хариусов, и они стали отнимать червяка друг у друга, взбаламутив воду. Вот один, более ловкий, высвободился из мути и потащил за собой леску. Подсечка... Хариус перевернулся несколько раз в воде и сошел. Постояв секунду, он бросился в бегство вверх по речке, временами с шумом вылетая из воды. А недавние его соперники \оже кинулись врассыпную. И снова в неглубокой ямке наступило спокойствие, как будто здесь вовсе и нс было рыбы.

К следующему повороту ручья я подходил уже осторожнее.

Вылез на берег и, раздвинув кусты и высокую, в рост человека, траву, осторожно опустил леску в воду... Мгновенный рывок - рыба сама засеклась и кидается из стороны в сторону. Поднять се на жиденьком сыром удилище невозможно. Я тихо сползаю в воду и, намокнув по колено, вывожу буяна к отмели. Это ленок грамм на семьсот. Красавец! Весь в крапинках, спина зеленоватая, под цвет дна, а плавники оранжевые.

Вот и уха! Но солнце еще только склоняется над далекими сопками. Еще дышат дневным жаром заросли. И только по долине речки чуть веет первой вечерней прохладой. Сейчас должен начаться самый лучший клев!

Закукаиив свой улов, я стал пробираться дальше. Трудно представить себе более непролазное бездорожье. Краснотал заплел, как паутиной, тонкими и гибкими прутьями берега речки. Нога то и дело проваливается в водомоины между кочками, скрытыми под слоями прошлогодней травы. Мириады мошек вьются над головой и лезут в нос, в глаза, в уши... Кажется, идешь в сером облаке.

Вот новый поворот речки, маленькая каменистая отмель и против нее-ямка метра три шириной. Течение ручья образует слабый водоворот. Тихо кружатся в воде первые сухие листики - грустные вестники наступающей осени... Тишина леса нарушается только журчанием холодной, чистой воды да удивленным беспокойным попискнванием трясогузки, которая бесстрашно прыгает почти у моих ног и, раскачивая изящным хвостиком, поглядывает на меня бисерным черным глазком... Девственная тайга, где из года в год по берегам ложатся умирать нетоптанные травы,- царство нестреляных птиц и сильной, нспуганой горной рыбы!

Насадив па крючок лучшего червя, я тихим взмахом удилища плавно положил леску к противоположному берегу. Легкое грузило медленно тянет ее вниз. Но что это? Леска идет все быстрее, быстрее и струной натягивается против течения. Не без волнения я подсек и почувствовал, как крупная рыба повернулась в глубине омутка, тускло сверкнув беловатым брюхом, и с силой бросилась вниз по течению. "Спокойно,- шепчу я себе,- поменьше шуму!"

Минута или десять минут борьбы - в эти" мгновения забываешь счет времени,- и вот крупный, килограмма на полтора ленок, наконец, в руках. Крючок засел глубоко в мясистой пасти.

Не так просто его отцепить.

Чуть дрожащими от волнения руками я насаживаю нового червя и закидываю удочку в вершину ямки. Грузило легло на дно - это видно по чуть дрогнувшей леске. Но в чем же дело? Проходит пять, десять минут - поклевки нет.

Между тем рядом несколько раз всплеснул хариус, охотясь за комарами. Я потянул было леску, чтобы перезакинуть удочку, и в этот момент откуда-то снизу, как молния, выскочил хариус и схватил червя.

Так вот в чем дело! Рыба горных речек не любит летом подбирать пищу на дне. Но она хватает все, даже соринки, которые несет ей навстречу с переката течение. Червяк в движении - вот метод!

Когда солнце, в последний раз осветив косыми лучами стволы деревьев, скрылось за сопками, шнурок кукана с пойманной рыбой уже порядочно резал руку. Но за каждым поворотом манит новый омуток, новая ямка, сулящая неизвестные переживания!

В сумерках, продираясь сквозь кусты и царапая лицо и руки сухими сучками, спешу я к последнему омутку с последним червяком па крючке.

...Вода льется через ствол затонувшего дерева и, вскипев мелкими пузырьками, растекается по омуту. Над водой низко склэнился густой куст черемухи. Тихо, без всплеска, закинутая леска описывает круг, я то поддергиваю, то опускаю червя, и вдруг снова рывок - ожидаемый и вместе с тем внезапный. В темной воде на крючке ходит что-то большое, тяжелое и медлительное.

"Хорош! - проскальзывает радостная и тревожная мысль.- Как бы не порвал!.."

В этот миг рыба резко потянула в сторону, бросилась в глубину... Леска остановилась.

"Зацеп!" - сообразил я, но было уже поздно: тонкая жилка лопнула, и в моих руках остался обрывок поводка, закрученный противным поросячьим хвостиком,- так умеет лопаться только жилка, когда ее закрутит и хорошенько дернет крупная рыба.

"Эх!.."-вскрикнул я в величайшей досаде. Но только испуганная сойка ответила мне своим стрекотом. И долго еще перелетала она с дерева на дерево и все посматривала бочком, так и не поняв, почему так жалобно кричал этот двуногий гость.

Вершины гор еще были освещены отблеском зари, а в долине, в кустарнике, уже сгущались сумерки. Обратно шел я около часа, так далеко увела меня в этот вечер рыболовная страсть. Наконец, впереди, у подножия темной горы, мелькнул огонек, залаяла собака, и через несколько минут я уже раскладывал свою добычу в палатке дорожников.

Прошло три года. Прямая и ровная, как стрела, шоссейная дорога прорезала тайгу, и где когда-то с трудом можно было пробраться пешком, теперь на полной скорости мчатся автомобили.

На Черемшанке давно поросло травой место, где стоял лагерь дорожников, но речка все так же бежит, журча в зеленом грсте.

Иногда я приезжаю сюда на мотоцикле, и всякий раз скромная речушка награждает меня увлекательными уловами.

Теперь я никогда не пренебрегаю таежными ручьями, а иногда даже и предпочитаю их большим рекам.

ПАМЯТНАЯ НОЧЬ

Сентябрь на Дальнем Востоке - самое благодатное время года. Кончаются моросящие августовские дожди, и прочно устанавливается ясная, сухая погода. Чуть заметной желтизной схватываются березки, начинает лететь паутина. По ночам иногда выпадают легкие заморозки, но днем бывает тепло, даже по-летнему жарко. На склонах гор поспевает червонная россыпь брусники. Жиреют молодые глухари и рябчики. После летних паводков быстрые горные речки входят в межень, вода в них становится прозрачной, как хрусталь, и первые стайки рыбы - ленка и хариуса - уже начинают спускаться из вершин ручьев в глубокие ямы крупных рек. В это время клев бывает очень хорошим.

В это-то золотое для рыболовов время навестил меня проездом страстный хабаровский рыболов и охотник П. Е. Самарин.

- Эх, ты, спортсмен,- сказал он мне,- и на спиннинг-то ты ловишь, и нахлыстом, а вот про "мышку" не знаешь!

- Слышал... Да возни больно много с этими мышами, где их наловишь-то? Не кот же я, в самом деле!

Он расхохотался.

- Чудак человек, я же говорю о пробковых, искусственных!

Знаешь, как на них ленки в это время, в лунную ночь, хватают!..

Ну, просто, как собаки! Причем самые что ни на есть крупные, от килограмма и выше.

И он стал с увлечением рассказывать, как надо делать мышку, как обтягивать ее беличьей шкуркой, какое нужно удилище и в особенности как здорово выскакивают из воды ленки и какое наслаждение ловить их таким способом.

- А вы... много ловили на мышек? - полюбопытствовал я.

Рассказчик немного смутился.

- Да нет... не ловил я еще. Про этот способ я от одного старика в Приморье слышал... А если соединить мышку со спиннингом, тут будет просто что-то невероятное!..

Он уехал... В следующий же вечер мы с приятелем изготовили по одной такой мышке: обтянули овально выструганную пробку серой беличьей шкуркой, потом обстригли волосы, чтобы остался только серый подшерсток, и, продев сквозь наше изделие проволочку, прикрепили к ней с одной стороны якорек, а с другой - жнлковый поводок.

В субботу вечером, собрав незатейливые пожитки, со спиннингами и ружьями за плечами мы помчались на большую горную реку Лнмури. До нее было километров сорок, но что значит это расстояние для двух страстных рыбаков, в распоряжении которых прекрасная, словно лишь для охоты и придуманная машина, мотоцикл ИЖ-49. На нем можно ездить и по дорогам, и по таежным тропкам, а если где-нибудь и завязнешь в болоте, то не тяжело его и вытащить.

Решено было ловить рыбу там, где в Лнмури впадает ключ Амуркан, названный так по имени старого брошенного прииска.

На месте, где стояли когда-то старательские домики, все поросло бурьяном и молодым кустарником... Тайга властно наступала, отвоевывая обратно то, что когда-то отнял у нее человек.

Дороги дальше не было. Мы спрятали мотоцикл в кустах и километра три шли вниз вдоль ключа пешком . На болотистой почве тропки почти не было заметно. Давненько не ступала по этим местам нога человека! Но тем интереснее - какие же там впереди, на реке, места?

Вскоре сквозь деревья блеснула полоска воды. Повеяло свежестью, и мы вышли в речную долину. Никем не тронутая и уже пожелтевшая, стояла высокая трава. Наша тропинка бесследно терялась в ней.

Амуркан при впадении в Лнмури образовал довольно глубокую и спокойную протоку. Вправо, теряясь в кустах, отходила вторая протока - пошире. Главное же русло, стремительное и бурное, где-то далеко, внизу за поворотом, разливалось спокойным, широким плесом.

- Здесь и остановимся,-оглядывая живописный берег, сказал Павел и сбросил с плеч рюкзак.

Уже смеркалось. Потянуло холодком. Ночь обещала быть ясной, с заморозком. Поэтому мы засветло заготовили сухих дров.

Вечером Павел поймал на удочку десяток мелких хариусов для легкой ушицы, которую мы и нс замедлили заварить, когда уже совсем стемнело.

Славно сидеть около яркого костра, отдыхая душой и телом после целой недели напряженной работы! Лучшего отдыха не может и быть. Впереди - почти целые сутки скитаний по неизведанным берегам с удочкой или спиннингом в руках, много переживаний, больших и маленьких рыбацких радостей и огорчений.

Ничто так не обновляет силы, не освежает голову, как наше охотничье бродяжничество по таежным дебрям, ночевка у костра, ужин с ухой и куском черного хлеба.

За рекой из-за густых зарослей ильмов и верб поднималась неяркая полная луна, тускло освещая речную долину и притихшие сопки. Природа будто замерла во сне - ни звука, ни ветерка.

Прицепив к нашим удочкам мышек, мы, крадучись, пошли вдоль протоки. Крутой берег подмыт водой. Кое-где над рекой склонились кусты. Луна отражается в спокойной воде, как в зеркале.

- Кидай!..-шепчет Павел, проходя дальше.-Вон туда, под кустик!..

Легкая мышкз без всплеска ложится на воду и плывет, пуская чуть заметную рябь. Тишина... Кажется, и в реке все умерло.

Вот мышка уже подходит к кусту... Тишина... И вдруг - бах!..

Со страшным всплеском, будто бы кто-то веслом по воде ударил, бьет невидимый хищник хвостом по мышке. Крупные волны разбегаются в разные стороны. Мышка исчезает. Потяжка... Подсечка!.. Сильное, упругое тело крупной рыбы заходило в глубине.

- Ты что там, в воду упал, что ли? - бежит ко мне Павел по берегу, спотыкаясь о кочки.

Удочка гнется в дугу, звенит тонкая леска. Несколько минут напряженной борьбы - и двухкилограммовый ленок в руках.

Изо рта торчит растрепанная мышка, якорь крепко впился и мясистые губы. Павел безмолвно всплескивает руками и бежит со своей удочкой к следующей ямке. Отцепляя свою добычу, я вижу, как он, напряженно изогнувшись, ведет по воде мышку.

Ведет, ведет... Шлеп! Слышу, как у него на удочке громко бултыхается рыба.

Уже полночь, а у нас ловля в полном разгаре. Почти на каждой новой ямке, под каждым кустиком выскакивают и бьют но нашим мышкам ленки. Просто непонятно, откуда они здесь взялись, в этой маленькой проточке. Ведь с вечера, пока Павел ловил на уху хариусов, я вдоль и поперек избороздил эту проточку спиннингом - и ни одной поклевки.

Но в самый разгар ловли у нас сразу происходит два несчастья. У меня крупная рыба сломала удилище. С трудом поймал ныряющее верхнее колено. Но поздно! Рыба уже сошла.

А Павел идет ко мне с обрывком поводка в руке:

- Понимаешь, он как бултыхнется, ну, просто, как человек прыгнул! Я его-р-раз!.. А он-дерг!.. Видишь?.. Начисто оборвал!..

Запасных мышек нет. Делаем из двух удочек одну и остаток ночи рыбачим по очереди. Один ловит, а второй стоит рядом и переживает.

Под ногами шуршит трава, зябнут ноги. Подморозило. Перед рассветом клев прекращается. Луна светит откуда-то сбоку, из-за деревьев, и становится темнее. Усталые, но счастливые, мы возвращаемся к пепелищу нашего костра, разводим огонек и согреваемся чаем.

Потом мы расстилаем плащи, разводим пожарче костер и, прижавшись друг к Другу, дремлем, укрывшись ватниками. Во сне все мерещатся мышки, внезапные всплески и возня крупных рыб.

Под утро чертовски холодно. Костер давно потух. За ночь вся долина поседела от инея. Мы совершаем с гиканьем вокруг костра "танец диких", вскидывая высоко руки и ноги.

- Ну как, оттаял?

- Нормально!

Восход солнца встречаем со спиннингами. Еще несколько ленков добавилось в наш рюкзак. А когда обогрело, мы сменили спиннинги на легкие удочки и отправились на перекаты ловить хариусов. Клевало на редкость хорошо, и мы не заметили, как солнце поднялось уже довольно высоко.

Снова костерок, пахучий чай. Какой-то особенный, чуть помятый и отдающий рыбой, но необычайно вкусный хлеб... Отблески солнца зайчиками играют на берегу. Давно обсохла и согрелась пожелтевшая осенняя трава,так приятно поваляться на ней, глядя в бездонное голубое небо. Незаметно задремываем - вте равно днем плохо клюет - и просыпаемся уже после полудня.

Павел идет в прибрежный березняк погонять рябчиков. Через несколько минут слышу раскатистый выстрел, потом второй, уже значительно дальше.

А я никогда не променяю удочку ни на какое огнестрельное оружие...

Уже вечереет, когда мы пускаемся в обратный путь. Мешок с рыбой и дичью до стоянки мотоцикла несем по очереди.

К сожалению, в этом году нам уже нс удалось больше порыбачить. Привалило много работы, а там захолодало, и наступила ранняя дальневосточная зима. Так и не пришлось приспособить "самаринскую" мышку к спиннингу. Эту мысль я не оставляю и обязательно осуществлю ее в следующий рыболовный сезон.

Как быть с грузом? Ведь мышка легкая, без груза нс забросишь, а груз ее потопит...

Придумаем что-нибудь!

СО СПИННИНГОМ

Раннее августовское утро. Над хребтами гор чуть светлеет край неба. Холодеет воздух, роняя капли росы на деревья, на травы. Плотным пологом тумана окутываются горные распадки...

Еще в субботу все приготовлено к рыбной ловле. Проверен и заправлен мотоцикл. Увязаны в чехол спиннинг и удочки. В рюкзаке - коробочка с разнообразными блеснами, искусственными мушками, запасными лесками и крючками, непременный рыбацкий котелок и краюха хлеба.

Тихо, стараясь не будить домашних, выскальзываю во двор, включаю мотор и, разрезав предутренний мрак голубым лучом фары, как ветер, мчусь мимо спящих домиков таежного поселка к реке. До нее сорок километров по шоссе. Но у нас на востоке это обычное расстояние до соседней деревни. Час езды. Проносятся мимо кусты, лесная глушь, мостики, мелькают телефонные столбы... Мотор то рокочет, преодолевая крутые подъемы, то отдыхает с мягким выхлопом, спускаясь с горы. Вокруг становится все светлее. Блекнет впереди пятнышко света от фары.

Просыпаются птицы - их звонкие трели слышны даже сквозь треск мотоцикла. Вот последний перевал - ив долине река, окутанная туманом. Свернув с шоссе, я по едва приметной тропке медленно еду к знакомым местам. Потянуло влагой, уже слышен рокот и звон перекатов.

Лимури! Это имя как нельзя больше подходит к дикой.

холодной и быстрой реке, со скалами, нависшими над стремниной, с заломами из вековых ильмов, где бурлят и пенятся холодные струи, с непролазными зарослями берегов, с быстрой и ловкой красавицей-рыбой. Можно и день, и неделю бродить по ее берегам, пить ее кристальную воду, дышать таежными ароматами, ловить рыбу до самозабвения - и не встретить ни одного человека. Разве, редко-редко проскользнет, как тень, ульчская оморочка и, мурлыкая свою народную песню, похожую на журчанье воды, проедет старик ульч да окликнет ласково:

- Здравствуй-ка, друг-паря! Как живее, как ловис?..

И нет ничего привлекательнее для меня, как провести здесь весь выходной день, вернувшись потом домой с полным рюкзаком рыбы, немножко усталым, немножко опьяненным воздухом, светом, движением, но отдохнувшим и вполне счастливым.

От густого тумана на реке пасмурно. Поставив мотоцикл в сторонку и раскатав сапоги, я отправляюсь со спиннингом вниз по реке. Вот яма, огромный омут, который я называю черным.

Мощная пенистая струя бьет с переката в противоположный берег и уходит вниз вдоль скал, оставляя сбоку водоворот со спокойным обратным течением. С легким свистом ложится к противоположному берегу ниточка шнура, и невидимая бежит в глубине моя уннверсалка. Для схожести с маленьким хариусом я привязал на якорь пучок красных и желтых шерстинок. Пробую " первый раз это нововведение. И вот вижу: уже у самого берег:} что-то крупное, темное гонится за блесной. Поворот!.. Мимо!..

Ленок уходит обратно в глубину. Второй заброс. Не успел повернуть несколько раз катушку, как почувствовал удар. Леска заходила з разные стороны. Но сопротивление слабое. "Рыба крупная",- и я форсирую подмотку... Вот он! Обессиленный, ошалевший, ленок килограмма па полтора без бою сдается.

В яме больше ничего не берет. Обращаю внимание на то, что па плесе ниже омута, хотя там и мелко, то и дело всплескивает рыба. Перебираюсь ниже. Долго выбираю место и целюсь, чтобы не зацепить за кусты. Взмах - и серебристая жилка, описав дугу, бесшумно ложится на воду. Здесь сильно несет, вращать катушку можно медленнее. Блесну сносит вниз по течению, она разворачивается... Рывок! Высоко в воздух взлетает крупная рыба, потом кидается под берег. "Не уйдешь!" - Несколько минут борьбы - и ленок уже на берегу...

Поднимается туман, в разрывы его мутной пелены видно голубое небо. Еще небольшое усилие солнца, и в природе начинается бесшумное и какое-то незаметное глазу движение: туман вдруг тает, остатки его, цепляясь за вершины береговых скал и деревьев, уходят вверх; расплавленным серебром вспыхивают, искрятся в лучах солнца перекаты. Сразу теплеет.

Время браться за удочку. Сейчас ловить первых проснувшихся мошек выходит хариус. Начиная с конца июня хариуса лучше всего ловить на искусственную мушку - днем на рыженькую, а вечером на белую. Удочка для хариуса у меня легкая, гибкая, с жилкой 0,3. Ни поплавка, ни грузила не нужно. Плавный взмах - и мушка бесшумно ложится на воду. Ее немного сносит, и она идет по кругу, пересекая течение. И вдруг - чмок! В этот момент - не зевай: если промедлить хоть долю секунды, хариус выбросит мушку. С чмоканьем, высовывая только нос, берут обычно крупные хариусы "лапти". Хариус помельче, грамм на 200-300, с шумом выпрыгивает из воды и падает на мушку своим телом, топит ее, а уж потом хватает. Иногда за мушкой выскакивает сразу несколько рыб, мушка прыгает из стороны в сторону, пока самый ловкий не ухватит ее и не поплывет прочь.

Особенно хорошо ловятся хариусы летом не в главном русле, а в боковых рукавах - протоках. Видимо, летом здесь больше пищи - бабочек, личинок. Но какая же глухомань по берегам таких проток! Не шелохнутся, стоят огромные ильмы и седые аянские ели и пихты. А под ними, в густом подлеске, звенят неумолчные хоры птиц. Идти тяжело: под ногами валежник, густой краснотал и черемушник цепляются за ноги, за одежду, сбрасывают фуражку. Зато каждый омуток впереди сулит рыболову добычу.

Вот и полдень. Становится жарко. Приятная усталость разливается по телу, хочется посидеть, умыться, съесть что-нибудь.

С пойманной рыбой едва выбираюсь из зарослей на главное русло реки, где оставлены спиннинг, утренний улов и рюкзак.

Ярко светит солнце. На небе - ни облачка. Вдоль реки чуть тянет прохладный ветерок. Пора бы и ехать, но жалко расставаться с рекой.

Собрав вещи и перекусив, я больше ради тренировки, чем в надежде что-нибудь поймать в это время дня, начинаю забрасывать спиннинг. В чистой воде отлично видно, как бежит блесна.

Делаю разные манипуляции, чтобы она "играла". Ведь тренировка для спиннингиста так же необходима, как и для всякого спортсмена, а на спиннинг я ловлю только второй сезон и еще иногда, в дни сомнений, предпочитаю ему простую удочку...

Вот получился удачный заброс - метров за 70 без всплеска легла блесна. Но что это?.. Удар... Леска натягивается и останавливается. Полное впечатление глухого зацепа. Дергаю и так, и эдак - ни с места. "Пропала блесна!" Но только я решился потянуть посильнее, как у противоположного берега из воды показалась огромная голова рыбы. Сверкнул на солнце широкий светлый бок, затем огненно-красный хвост, и леска медленно пошла против течения.

"Таймень!"-мелькнула мысль, и сердце забилось радостно и часто.

Медленно трещит катушка. Чуть придерживая ее пальцем, я по шнуру чувствую, как мощно и плавно двигает хвостом рыба.

Пять метров, десять... Движение прекращается. Таймень "залег" - не надо его тревожить. Я закуриваю. Главное - не волноваться. Малейшая оплошность - и испуганный хищник порвет леску, или сломает якорек, или кинется в коряги, нагроможденные у противоположного берега.

Вот он сам начинает сдавать назад. Трудно ему стоять на быстром течении. Метр за метром подматываю шнур. Вот таймень уже поравнялся со мной, вот спускается ниже... Лишь бы он не повернулся головой вниз по течению и не пошел бы во всю силу - тогда не удержишь.

Плавно нажимая, веду рыбу к своему берегу, где мельче и РИДНО дно. Таймень тяжело ворочается, но не рвется. Да вот он!

В прозрачной глубине отчетливо вижу метровое, как торпеда, тело с красными плавниками. Около губы сверкает блесна.

Опасно - значит, зацеплен только за губу. "Спокойно",- говорю я себе, а самого так и пробирает охотничья дрожь и немного трясутся руки. Еще оборот катушки. Будто опомнившись, таймень легко виляет хвостом, уходит в глубину, тянет против течения, увлекая за собой метров десять шнура. Маневр повторяется снова: рыба ложится, потом начинает медленно сдавать назад.

"Нужно намутить воду",- соображаю я и бесшумно, но энергично работаю ногами. Широкая полоса мути облаком спускается вниз по течению.

На этот раз уставший таймень без сопротивления подходит к берегу. Вот он стоит в мутной воде у моих ног. Сачком не взять - слишком велик. Медленно подвожу руки... Чувствую, как колеблется вода от движения жабр. Решающий момент! Одной рукой хватаю рыбу за загривок, второй - обнимаю за туловище. Мощные удары хвостом, каскады брызг - но поздно! В две секунды выскакиваю на берег и бросаю свою добычу на траву. Таймень медленно движет ж


Содержание:
 0  вы читаете: По водным просторам : Неизвестен Автор    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap