Приключения : Путешествия и география : Дни на вершине мира : Лазарь Бронтман

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35

вы читаете книгу

Дни на вершине мира

26 мая — первый день на полюсе

Итак, мы на Северном полюсе. В окно видны бегущие к самолету юношески подвижной Шмидт, Водопьянов, Бабушкин, Папанин. Построившись коридором около трапа, мы пропустили вперед командира корабля Василия Сергеевича Молокова. Таков неписанный обычай: капитан сходит на новую землю первым. Друзья кинулись к нам, обнимали, горячо жали руки, поздравляли. [124]

— Как замечательно, что вы прилетели, Василий Сергеевич! — говорил Шмидт. — Тот факт, что вы прилетели сюда и так четко нашли лагерь, лучше всяких документов подтверждает каше место. Нас найти можно было только пройдя точно через полюс. Какой молодец ваш штурман!

Услышав последние слова, Алеша Ритсланд поспешно отошел в сторону. Глаза у него сразу стали пугливыми и дикими, как у молодого медвежонка. Этот замечательный человек очень не любил похвал. Когда его отмечали, он ощетинивался и был готов, казалось, защищаться до конца.

— Да, мы развернулись вокруг полюса, как у телеграфного столба, — подтвердил Молоков.

Сопровождаемые гостеприимными хозяевами здешних мест, мы осматривали ледовую территорию будущей зимовки. Она производила чрезвычайно внушительное впечатление. На большом ледяном поле, окаймленном торосистыми нагромождениями, стояли два громадных самолета. В стороне от них прижалось к земле несколько разноцветных палаток, лежали груды вещей дрейфующей станции. Но детальный осмотр льдины пришлось отложить. Папанин нетерпеливо тащил нас в свою кухню. Усадив экипаж на банки с продуктами, он вынул откуда-то из-за пазухи бутылку коньяку. Закуска была уже готова: еще издали увидев наш самолет, Иван Дмитриевич распалил керосиновую плиту и зажарил огромное блюдо колбасы.

Мы выпили, закусили. Молоков поблагодарил за внимание и кивком головы пригласил экипаж к выходу.

— Машину-то забыли, — сказал он нам укоризненно. — Давайте чехлить скорее! [125]

Мы укрыли моторы теплыми чехлами. Подошла четверка зимовщиков и начала разгрузку самолета. Банки с продовольствием, трубы зимней палатки, агрегаты ветряной электростанции, радиооборудование… Мы поразились — сколько вещей покоилось в недрах самолета. Раскинутые по всей громадной площади машины, они как-то не производили такого впечатления. Сейчас возвышалась куча в несколько метров.

— Целый склад! — сказал Сережа Фрутецкий с явным уважением к возможности своего самолета.

Уже десять часов утра. Нестерпимо хотелось спать, руки опускались от усталости. Но где остальные самолеты? О них ни слуху, ни духу. Стромилов и Иванов не выпускали ручки приемников, но сигналов не было. Впрочем, Алексеев скоро нашелся. Оказывается, дойдя до полюса, Анатолий Дмитриевич решил сразу сесть, считая, что найти лагерь вероятия очень мало, а пережег бензина гарантирован. Выбрав подходящую льдину, Алексеев сел столь спокойно и расчетливо, точно садился на центральном аэродроме в Москве. Николай Михайлович Жуков неторопливо и внимательно определился и затем кликнул по радио Стромилова. Тот откликнулся. Жуков сообщил лагерю, что у них все в порядке и начата расчистка аэродрома для взлета. Как только она будет закончена, самолет Алексеева вылетит на соединение с эскадрой. (Забегая вперед, следует указать, что Алексеев сел ближе всех к полюсу. Первое определение Жукова показало, что они находились от геометрической точки полюса всего в девяти милях к западу. Последующая сверка секстанта Жукова с точным теодолитом Федорова выяснила, [126] что секстант ошибается на четыре минуты (минута равна миле), притом как раз к западу. Таким образом, Алексеев сел всего в пяти милях от геометрической точки Северного полюса.) Несколько успокоившись, мы решили отдохнуть. Погода испортилась, небо прикрылось облаками, начиналась пурга. Разбив палатку под крылом самолета, мы обнесли ее валом из снежных глыб для защиты от ветра. Палатка казалась миниатюрной, но, когда мы забрались в нее, оказалось, что там вполне достаточно места для четырех человек. Насосом надули резиновые матрацы, покрыли их оленьими шкурами, уложили сверху спальные мешки. Сначала мы забрались в мешки в меховых костюмах, лишь стянув с ног торбаза (меховые сапоги). Заглянувший в палатку Шмидт жестоко высмеял нашу арктическую простоту.

— Спальный мешок — это дом, печкой которого являетесь вы сами, — поучал он нас. — Пока вы не нагреете своим теплом мешок, он греть не будет. А посему нужно раздеваться до белья. Еще лучше — спать голым, но неприятно раздеваться на морозе.

Слушая старших, умудренных опытом, мы покорно разделись и, оставшись в одном белье, ежась от холода, юркнули в мешки. Поеживание продолжалось не более двух-трех минут. Вскоре в мешке стало тепло и на редкость уютно. Мы чувствовали себя на седьмом небе. Мешки оказались отличного качества. Они были сделаны из меха молодого оленя и крыты байкой. Внутри каждого мешка находился шерстяной вкладыш. Голову и плечи можно было укутать специальным клапаном. Спать в мешке исключительно приятно. Недаром, вернувшись потом на остров Рудольфа, многие из участников [127] экспедиции отказались от своих коек в жилом доме и поселились в палатках. Шелковые, с двойными стенками, с затягивающимся входом, они превосходно защищали от ветра, в то же время обеспечивая великолепную вентиляцию и обилие свежего, чудесного арктического воздуха; в этом воздухе нет ни одной пылинки, он славится полным отсутствием бактерий, и поэтому в Арктике так редки простудные и инфекционные заболевания. Несколько необычен только свет внутри палатки. Стенки ее сшиты из розового шелка, и в наших походных домах всегда царил лукавый розовый полумрак, как в будуарах французских герцогинь, с таким вкусом описанных в романах Александра Дюма.

Самое неприятное в палаточной жизни — подъем. Ой, как не хочется вылезать из теплого спального мешка! Вначале, в углу всех палаток стояли обыкновенные кухонные примуса. После долгих препирательств кто-нибудь набирался храбрости, высовывал руки из мешка и разжигал примус. Через две-три минуты в палатке становилось тепло. Тогда вылезали остальные. Однако со временем мы закалились и обходились без примусов.

27 мая — второй день на полюсе

Проснулись «на рассвете», если считать по московскому времени. Местного же времени на полюсе, как известно, нет, ибо там сходятся воедино все меридианы со всеми местными временами. Орлов и Гутовский приготовили великолепный обед: суп из куриных потрохов, свиную отбивную, чай с лимоном. Улетая с Рудольфа, мы заменили свои продуктовые запасы продовольствием Папанина. Он его заготовил [128] столько, что запасы еле умещались в складе. Сейчас все отдают должное предусмотрительности Папанина. Чего там только нет? Наши «повара» блаженствовали, глядя на эти концентраты. Вот только хлеба у нас было мало. Перед стартом на полюс мы захватили на каждый самолет по нескольку караваев. Предусмотрительный Василий Лукич Ивашина еще в Нарьян-Маре, оказывается, засунул в плоскость пять буханок ржаного хлеба. Он замерз и отлично сохранился. Стоило его подогреть, и на стол (плоский бак для антифриза), покрытый чистым чехлом с аварийного двигателя, ложился ароматный свежий каравай. Однако, как мы ни экономили, хлеба хватило лишь на пять-шесть дней. Позже мы питались сухарями.

После обеда, состоявшегося утром, спокойно и неторопливо выкурили по папиросе. Табачное довольствие нас никогда не смущало. Во время всего перелета участники экспедиции курили отличные папиросы «Ява». Затем Василий Сергеевич предложил устроить аврал по очистке самолета от грязи и снега. В течение трех часов мы ползали по всей машине, наводя блеск и чистоту. Вымыли всю посуду. У входа повесили плакаты:

«Вытирай торбаза! Вход разрешен только побывавшим на полюсе».

К слову сказать, на полюсе жило уже двадцать два человека — много больше, чем пролетало над ним и бывало на подступах к этому заповедному месту за всю историю человечества. На самом полюсе до нас находился только Пири в сопровождении врача-негра и проводников-эскимосов. Отправляясь в последний этап, Пири не пожелал взять с собой белых спутников. Он их оставил на расстоянии нескольких [129] десятков миль от полюса, ибо, будучи истым янки, не хотел делить ни с кем славу достижения полюса. По понятиям «цивилизованных» американцев, негры и эскимосы людьми не считались, а посему официальная буржуазная история завоевания Северного полюса считает американца Роберта Пири единственным человеком, побывавшим на полюсе. Пробыл Пири там (вернее, здесь) 30 часов.

На своем самолете мы доставили в лагерь ветряной двигатель. Зимовщики немедленно принялись за его установку. Аккумуляторы радиостанции Кренкеля уже порядком разрядились, и Эрнст жаждал как можно скорее восстановить их работоспособность. Разумеется, зимовщики работали не одни. Они кликнули клич, и на него сбежались участники экспедиции со всего лагеря. Папанин шутливо выстроил нас, заставил рассчитаться и скомандовал: «В две шеренги стройся!» Первой шеренге он дал кирки и пешни, второй — лопаты. Установка ветряка оказалась очень трудоемкой работой. Воткнуть в снег ветряк ничего не стоило, важно было закрепить его. Мы начали рубить во льдине ямы для оттяжек. Для этого потребовалось сначала вырыть траншею в мертвом слое снега, покрывавшем льдину. Снег был плотный, слежавшийся до крепости льда. Его рубили топором. Добравшись до льда, мы вырубили в нем две глубокие ямы и снизу соединили их коридорчиком. Получился ледяной мост. За этот мостик закрепили стальные оттяжки и потом всю яму безжалостно завалили снегом и ледяным щебнем. Так укрепили три оттяжки. На это ушло шесть часов непрерывного труда. Затем в течение пятнадцати минут установили ветряк. [130]

Ветер был слабенький, почти незаметный. Но широкие лопасти двигателя немедленно начали вращаться. Загорелась контрольная лампочка. Электростанция работала! Еще до нашего прилета зимовщики построили из снежных кирпичей радиорубку для Кренкеля. Верх обтянули парашютной материей. В рубке было светло и тихо. На снежном столе Кренкель установил свою радиостанцию и аккумуляторы. Едва ветряк начал работать, Эрнст пробил дыру в снежной стене рубки, протянул сквозь нее провода и немедля начал зарядку аккумуляторов. Ветряк добросовестно накачивал в них энергию.

От Мазурука уже двое суток нет ни слуху, ни духу. Где он, что с ним — никто не знает. Не только наши радисты, но радиостанции всей западной Арктики непрерывно следят за эфиром, а никаких вестей от Мазурука нет. Мы тревожимся за судьбу товарищей. Мазурук отличный мастер летного дела, но мало ли что может случиться с самолетом в центральной Арктике. Шевелев почти не спит, проводя все время у корабельных радиостанций. Днем мы работали на центральной площадке, расчищая место для установки зимней палатки зимовщиков. Вдруг неистовый крик потряс воздух. Все обернулись. У лыжи нашего самолета прыгал Шевелев. Мы поняли: Мазурук нашелся! Опрометью кинулись к самолету. Так и есть! Диксон сообщал, что на мысе Челюскин слышали передачу Мазурука. Самолет цел, все здоровы, координаты уточнят, когда появится солнце. У нас отлегло от сердца.

Стромилов ведет регулярную связь с Жуковым. Штурман алексеевского самолета информирует о плохой погоде; как только она улучшится, они вылетят к нам. Днем ветер стих, в [131] облаках появились разрывы, потеплело (минус 8 градусов). Алексеев сообщил, что готовится лететь, мы настороженно ждали. Механики разметили флажками аэродром, Орлов и Бассейн выложили из спальных мешков посадочное «Т». В четыре часа дня все увидели летящий самолет. Он шел значительно правее нас, затем, услышав радиоокрик, повернул. Вот корабль уже над лагерем. Осторожный Алексеев сделал несколько кругов, внимательно осматривая аэродром, и только после этого зашел на посадку. Сел отлично. Мы обняли товарищей. Сейчас в советском лагере на Северном полюсе уже двадцать девять человек. Население растет необычными темпами. За два дня — прирост около ста тридцати процентов! Наскоро расцеловавшись с друзьями, Жуков надел лыжи и обошел льдину. Вернувшись, он удовлетворенно заметил:

— Наша льдина лучше вашей, ровнее. — И вежливо добавил: — зато ваша прочнее.

Летели они до нас всего 23 минуты. Пробыли на своей льдине 33 часа. Специальный корреспондент «Известий» Э. Виленский так описывал 33 часа, проведенные на льдине, где впервые сел самолет Алексеева:

«…Когда мы вышли из самолета, нами овладело странное чувство. Мы находились на Северном полюсе. Но мы были несколько разочарованы. Льдина ничем не выдавала своего почетного географического положения. Это была обычная льдина, довольно большая, покрытая таким крепким снегом, что лыжи почти не оставили на нем следов. И тишина, абсолютная тишина. Воздух был спокоен. Ни птичий крик, ни шум шагов, ни человеческий говор, ни даже движение льда не нарушали этого, какого-то совершенно удивительного безмолвия. После [132] семичасового рева винтов особенно остро воспринималась эта тишина. Механик Володя Гинкин открыл люк и стал выбрасывать чехлы. Другой механик, Ваня Шмандин, принимал их внизу. Первый механик, Константин Николаевич Сугробов, полез за инструментами. Жуков стал производить астрономические определения. И сразу стало шумно. Исчезло минутное романтическое очарование. Началась работа. Алексеева у самолета не оказалось. Этот, обычно спокойный и всегда размышляющий человек не стал тратить времени даром. Его стройная фигура темнела почти у самой торосистой гряды, окружавшей льдину со всех сторон. Он долго ходил вокруг, считал шаги, осматривался и, возвратившись, сообщил:

— Льдина хорошая. Может быть, взлетим без дополнительных работ.

И мы расположились на льдине Северного полюса. Мы зажили на нашей льдине так же, как жили на станции Маточкин Шар или на острове Рудольфа. Зачехлили моторы. Зажгли примус и натопили снега. Умылись и почистили зубы. Сделали записи в дневниках. Прошло три часа. Настал второй срок для астрономических наблюдений. Жуков, как всегда, сделал их точно, внимательно и объявил:

— Мы в девяти милях от полюса. Лететь до лагеря не более получаса.

Алексеев ничего не ответил. Жуков стал вызывать лагерь. Он сообщил Шевелеву наши координаты. Но лететь было нельзя. Погода испортилась. Сугробов мрачно возился возле лыжи.

— Что с вами, Константин Николаевич?

— Куда это годится, — быстро, словно спеша излить накопившийся в нем гнев, ответил Сугробов, — куда это годится, что мы сели в девяти [133] — подумайте! — в целых девяти милях от полюса. Как будто нельзя было сесть точка в точку?

— Конечно, нельзя! Ведь пока Жуков определялся в воздухе, мы уже отлетели от полюса на некоторое расстояние. Льдины на самом полюсе могли быть неподходящими для посадки. С научной точки зрения девять миль не играют роли. С географической — это величина микроскопическая. Да и вообще возможно, что мы сели на полюсе, а дрейфом за это время нас снесло в сторону, — терпеливо, едва скрывая улыбку, Алексеев пытался утешить огорченного Сугробова.

— Думаете, снесло? — недоверчиво спросил Сугробов.

Алексеев отвел глаза, — за три часа льдину не могло снести на девять миль, — и сказал:

— Может, и снесло…

Часы летели быстро, как минуты. Лег спать Сугробов, немножко вздремнул Алексеев. Весело шумел примус. За металлическими стенками самолета выл ветер. Не спал Жуков. Что-то испортилось в рации, и он терпеливо со схемой и вольтметром в руках проверял сложную аппаратуру, просматривая шаг за шагом, дюйм за дюймом всю цепь, контакты, лампы, детали. Четыре часа работал Жуков. Пот выступил на его высоком лбу. Проснулся Алексеев. Он стал ходить за Жуковым, взял у него схему, помогал разбирать и разъединять части рации. Оба отлично понимали, какое значение имела сейчас радиостанция.

— Есть, — внезапно сказал Жуков, — есть! — И он улыбнулся.

Повреждение было найдено и тут же исправлено.

Прошло пятнадцать часов. Механики Гинкин [134] и Шмандин спали уже двенадцать часов подряд. Мы пообедали без них, жалея прервать их отдых. Гороховый суп, поджаренные охотничьи сосиски и чай с шоколадом показались изысканными яствами. Кастрюлю и миску с супом завернули в мех, чтобы сохранить пищу горячей до пробуждения механиков. Через час они проснулись и попросили есть. Пурга начала стихать. Ветер разметал тучи и прогнал туман. Солнце осветило льдину. Жуков застучал ключом:

— Погода улучшилась. Через два часа моторы будут готовы. Когда вылетим, сообщим.

Зашумели лампы Семь человек возились возле моторов, готовя их к последнему перелету. Ровно через два часа Жуков снова связался с лагерем.

— Давайте пеленг! Вылетаем.

Самолет легко тронулся с места. Плавно обойдя вокруг площадки, он повернулся против ветра. Полный газ! Машина понеслась, подпрыгивая на снежных буграх и ледяных пригорках. Стрелка указателя скорости отмечает километры в час: 60, 70, 80. Мало! Нужно 100 километров в час, чтобы машина оторвалась. Газ выключен, но было уже поздно, нам казалось, что ропаки еще далеко, а в действительности они были совсем близко. Резко взлетев вверх, самолет перескочил через ледяную гору и всей своей тяжестью в полторы тысячи пудов обрушился на снег. Инерция не была потеряна, и машина еще дважды повторила прыжки. Казалось, что самолет сейчас рассыплется на части. Все грохотало. Стучали ведра, примусы, банки, инструменты. Похоже было на то, что шасси уже нет и самолет сидит на брюхе. Но когда машина замерла, мы вышли и убедились: все [135] было в порядке. Еще два разя пытался взлететь Алексеев, но площадка явно была короткой, и самолет не мог набрать нужной скорости.

В ход пошли лопата, кирка, пешня и саперная лопатка. Шмандин и Гинкин остервенело рубили ропаки и разбрасывали по сторонам голубые куски льда. Сугробов отрубил кусок доски и расщепил ее на палочки. Я разрезал чехол. Так появилось на свет первое оборудование нашего аэродрома — восемь флажков. Мы поставили их в 60–80 метрах друг от друга. Вдоль них надо было взлетать. Между седьмым и восьмым флажками Алексеев должен был выключить газ, если бы машина не оторвалась. Впереди были ропаки. Машина зарулила, обошла группу ропаков. Крылья мешали смотреть сквозь маленькое окошко вперед. Я считал флажки. Третий, четвертый, пятый, шестой. Самолет бежал, набирая скорость. Седьмой. Надо выключать газ. Неужели Алексеев забыл? Но над восьмым флажком мы уже летели. Алексеев чувствовал, что еще 30–40 метров — и машина оторвется. Поэтому он рискнул и не убрал газ на восьмом флажке. А через 23 минуты мы прилетели в лагерь…»

Разговоры и рассказы прервал Папанин. Подойдя к Алексееву, он деловито осведомился, что где лежит, и принялся за разгрузку. Имущество станции все увеличивалось и увеличивалось. На льдине росли новые горы продуктов, горючего, снаряжения. Папанин ходил с книжечкой вокруг всех самолетов, описывал груз, как бы проверяя наличие товара. Не откладывая дела в долгий ящик, зимовщики начали сборку своей палатки. Они свинтили вместе алюминиевые трубы, перетянули их шелковыми лентами, выложили фанерный пол, или, [136] по выражению Папанина, половичок. Он все любит называть уменьшительными именами. Окончив трудовой день, мы легли спать. В лагере царит мертвая тишина. Незаходящее полуночное солнце заливает ровным светом громадную льдину. Снег искрится и переливается тысячами огней. Все спят. Тишина нарушается только шумом передатчика: радисты ищут Мазурука.

28 мая — третий день на полюсе

Мы потеряли всякое представление о времени. Весь день светло, в любой час солнце стоит на одинаковой высоте, нет ни севера, ни запада, ни востока. Всюду, во все стороны, во всех направлениях — юг. Часто, проснувшись, недоумеваем: что сейчас четыре часа дня или утра? Наши вопросы разрешает Федоров. У него в палатке висит хронометр с двадцатичетырехчасовым циферблатом. Мы бегаем к нему определять время суток.

Сегодня зимовщики закончили, наконец, сборку своей палатки. Мы называем ее «Домом правительства». По сравнению с нашими палатками — у них дворец, высокий, просторный и, пожалуй, даже красивый. Там установлены настоящие койки, имеется настоящий стол, стулья. На стене висит портрет Сталина. Пол покрыт резиновыми матрацами и тройным слоем оленьих шкур. Решив зажить культурно, зимовщики пристраивают к палатке снежную кухню. «Дом правительства» воздвигнут в центре льдины. Вокруг расположились остальные двенадцать зданий поселка. Первой стоит палатка, в которой живет Шмидт с командирами. Компактной кучкой разбиты палаточные склады и мастерские, группирующиеся вокруг снежной радиостанции [137] Кренкеля. Остальные палатки установлены под крыльями самолетов. Василий Сергеевич и Шевелев сначала поселились было вблизи центра. Но затем им показалось нецелесообразным по нескольку раз в день пересекать все поле, ибо каждый экипаж кормился в своем самолете. Тогда Молоков и Шевелев вытащили запасную палатку из крыла машины и разбили ее под крылом нашего корабля. В ней поселились, кроме них, Ритсланд и я.

Днем свежий ветер принес пургу и леденящую крупу. Все спрятались в самолеты. Каждый корабль превратился в клуб. Идут разговоры о Москве, о Харькове, о Красноярске, о далеких городах родины, волнующую силу которой мы чувствуем даже здесь, на вершине мира, отделенные от страны тысячами километров ледяной безмолвной пустыни. Пережидая непогоду, вспоминаем отдельные этапы перелета, делимся впечатлениями от пребывания на полюсе.

— Очень я разочаровался во время этого полета, — с напускной печалью заявил Фрутецкий. — Оси земного шара, оказывается, не существует. Так он и соскочить может!

Общий смех.

По всем самолетам идет «аврал»: ищут книг. Их чрезвычайно мало. На острове Рудольфа мы безжалостно выкидывали все, кроме груза будущей станции. Молоков обнаружил у себя «Обрыв» Гончарова, преподнесенный пионерами и октябрятами одной московской школы. Немедленно образовалась очередь желающих читать эту книгу в то время, когда Василий Сергеевич уснет. Он не успел еще сомкнуть глаза, как Бассейн уволок драгоценную добычу в свою палатку. [138]

Вчера вечером Спирин определил новые координаты лагеря. Мы находимся на широте 89 градусов 14 минут и западной долготе 40 градусов. Самолеты все еще по ту сторону полюса, в другом полушарии земли. Теоретически, продвигаясь к югу, мы попадаем в датский сектор. Впрочем, это понятие здесь весьма условно. Тому или иному государству принадлежат только острова и земли его сектора, воды за пределами десятимильной береговой полосы считаются ничьими. Но лед — не вода. И сейчас юристы корпят над всевозможными положениями и законами, уточняя, к чему приравнять лед — к твердой земле или зыбкой воде. Одна из английских газет прислала по радио О. Ю. Шмидту запрос: кому по его мнению, принадлежит полюс? Запрос долго дебатировался в палатках лагеря. Шмидт, смеясь, резюмировал наши споры (не оглашая, однако, своего резюме по радио):

— Англичане говорят, что море принадлежит тому, у кого сильнейший флот. Мы можем сказать, что полюс принадлежит тому, у кого сильнейшая авиация.

29 мая — четвертый день на полюсе

Мы обжились и привыкли к полюсу. У всех сложился твердый режим, у экипажей завелись даже свои традиции.

— Быстро человек осваивается, — говорит Водопьянов, — кажется, век тут живем.

Все занимаются своими делами. Зимовщики безустали благоустраивают станцию и одновременно ведут научные наблюдения. Механики ковыряются в моторах, радуясь каждому пустяковому непорядку, лишь бы не сидеть без [139] дела. Штурманы приводят в идеальное состояние дорожные записи.

По обыкновению, с аппетитом позавтракали. На завтрак — гороховый суп, куриные котлеты, какао. Василий Сергеевич, шутя, советует варить невкусно: меньше будем есть. Зимовщики на нартах развозят все свои вещи по трем базовым кучам: если нечаянная трещина поглотит одну, две останутся.

Диксон сообщил координаты Мазурука, мы с ним до сих пор прямой связи не имеем. Командование решило послать на поиски наш самолет. Молоков с готовностью согласился. Начали собираться. Вместе с нами летит Шевелев и самые «глазастые» во всем отряде.

— Василий Сергеевич, палатки и опальные мешки брать с собой?

— Обязательно! И не забудьте винтовки и патроны. В Арктике летаем!

Взяли на всякий случай еще несколько банок папанинских продуктов, все подогревательные лампы, чехлы, стремянки, лыжи, нарты. Спирин принес Ритсланду последние координаты Мазурука: широта 89 градусов 30 минут, долгота западная — 105 градусов. Быстрый разбег, отрываемся легко. Алеша установил солнечный указатель курса. Машину ведет Молоков. В штурманской рубке — Шевелев и Гинкин, в центре фюзеляжа у окон — я и Гутовский, в кабине механиков — Ивашина и Фрутецкий. Все вооружены биноклями. Лед нестерпимо блестит, глаза ломит от яркого света. Впечатление такое, будто кто-то под веки насыпал песку. В поле бинокля — неисчислимое количество подозрительных точек, пятен и тире. Шевелев бегает от одного к другому, проверяет наблюдения. Внизу тянутся большие поля, размежеванные [140] трещинами. Постепенно лед становится мельче, разводья шире. Это странно. На таком небольшом сравнительно расстоянии столь разная ледовая обстановка. Слева от нас высится стена тумана. Солнце подергивается облаками, и вскоре пилоты переходят с солнечного компаса на гироскопические приборы.

Пролетев прямо по курсу около 100 километров, Молоков повернул направо. Самолета нигде не видно, хотя Ритсланд привел корабль точно в пункт, указанный координатами. Стромилов держит непрерывную связь по радио с лагерем и Диксоном, попутно выслушивая чуть ли не весь земной шар. Через шесть минут Молоков снова повернул корабль, на этот раз к лагерю. Таким образом получился треугольник с предполагаемым местом посадки Мазурука в центре. Но в центре Мазурука не было, как не было его и по сторонам. Видимо, координаты были неточны. Молоков высказал предположение, что самолет может находиться слева — в тумане, но искать его там было, конечно, бессмысленно. Лагерь мы увидели на расстоянии 25–30 километров. Вскоре мы были уже над ним. Молоков повел самолет на посадку. Стромилов сматывал антенну и в это время принял следующее:

«Алло алло говорит РК (позывные самолета Мазурука) работаю на волне 625 метров тчк нас все в порядке тчк работу РМ (позывные самолета Молокова) слышу тчк буду работать 20 часов».

Наконец-то мы непосредственно услышали друзей! За четверть часа до назначенного срока Стромилов сел за приемник. Параллельно на флагманском самолете слушал Иванов, на [141] самолете Алексеева — Жуков, в своей рубке — Кренкель. В 20 часов Стромилов заорал:

— Вылезает! Приготовьте передатчик.

По трапу молниеносно поднялся Шевелев.

— Всюду слышат! — прокричал он и исчез. Аккуратов передавал Диксону:

«Принял РМ слушал телефоном тчк возможность приема ограничена слабостью аккумуляторов тчк прошу сроки тчк передаю 10.30 и 22 принимаю в 23 часа не более десяти минут тчк прошу зону и пеленг Рудольфа тридцатого в 11 часов на 20 минут и координаты других кораблей на льдине тчк РК все в порядке здоровы бодры ждем распоряжений начальника экспедиции РК».

Ух, хорошо! Значит, самолет слышал не только наши радиотелеграфные вызовы, но и наш зов по телефону. Включили передатчик, Стромилов уселся удобнее и начал взывать в микрофон:

— Вызываю самолет Мазурука, вызываю самолет Мазурука. Говорит машина Молокова, говорит машина Молокова. Все самолеты находятся в лагере на полюсе. В лагере все в порядке. Скажите, каково состояние вашего аэродрома? Дайте ваши координаты. Повторяю: дайте ваши координаты. Когда собираетесь вылетать? Перехожу на прием. Прием. Прием.

Аккуратов ответил:

— Вас слышал. У нас все в порядке. Скоро заканчиваем подготовку аэродрома для взлета. С первой погодой идем на соединение с вами. Прошу дать пеленг для точного определения своего места. [142]

В течение получаса наши радисты работали на пеленг. Сначала они давали полагающийся в таких случаях счет: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… Затем начали вызывать самолет несколько иным тоном не столь регламентированным, но менее утомительным. Склонившись к микрофону, Сима Иванов напевал:

— РК, РК, говорит РВ, говорит РВ (позывные самолета Водопьянова). Пеленгуйте-е-е, пе-лен-гуй-те!

Затем радисты просто пропели в микрофон все частушки, которые пришли на память. Сидя в ста километрах от нас, Аккуратов давился от схема, но его радиопеленгатор работал педантично, нимало не смущаясь необычностью передачи. Пеленгатору было все равно, ему требовались лишь электрические возмущения эфира.

30 мая — пятый день на полюсе

Чудесный день. Солнце. Теплынь. Термометр на солнце показывает 0, в тени — минус 7. Всюду моются, бреются. Моются либо водой, вытопленной на примусах из снега, либо просто снегом; бреются безопасными и опасными бритвами. Молоков заявил, что небритых не пустит на корабль. Исключение он согласился сделать лишь для Отто Юльевича Шмидта.

— Весь мир привык к его бороде, — пояснил Василий Сергеевич.

Утром самолет Мазурука передал новые координаты, разнящиеся от прежних на 30 миль. Регулярной связи с самолетом установить никак не удается. Аккуратов не справляется с неполадками радиоаппаратуры, специального же радиста у них нет. Мазурук опасается, что с такой [143] нагрузкой не сумеет взлететь один. Шмидт решил послать на помощь наш самолет — взять часть его груза. Стоим наготове, но погода резко ухудшилась и лететь нельзя. Днем мы неожиданно услышали пение пуночки — маленького полярного воробья. Долго искали ее, обшарили весь полюс, но увидеть не могли. Идут бесконечные споры. До сих пор считалось, что на полюсе жизни нет. Ширшов высказывает предположение, что птица прилетела в крыле какого-нибудь самолета. Однако участники экспедиции скептически оценивают возможности такой транспортировки.

— Она бы умерла от гула моторов, — говорит Алексеев. — Нет, Петр Петрович, вы меня не убедите: птица здешняя. Я теперь, вообще, во все верю. Может, тут за торосами звуковое кино есть!

Гутовский и Орлов ходили гулять к трещине. Вернувшись, начали ее усиленно хвалить, организовали туда целую экскурсию и были посрамлены.

— Трещина, как трещина, на реку непохожа, купаться нельзя, пляжа тоже нет, — разочарованно жаловался Спирин.

Вечером, слушая Мазурука, Стромилов обнаружил, что Москва передает для нас специальный концерт. Все немедленно кинулись к наушникам. Просидели, согнувшись, три часа. Слушали с огромным наслаждением. Всех тронула не столько музыка, сколько забота о нас.

Несколько дней тому назад, сидя в палатке у Шмидта, я вслух всплакнул о шахматах. Отто Юльевич оживился, полез в рюкзак и с грустью обнаружил, что оставил свои карманные шахматы на Рудольфе. Выручил Кренкель, заявивший, что где-то в их багаже есть доска, не ручаясь, [144] однако, что она заполнена именно шахматными фигурами. «Не исключено, что мы туда уложили термометры». Два дня мы искали эту доску и, наконец, нашли в деталях запасного аварийного двигателя. Открыв доску, увидели внутри и термометры, и фигуры. Термометры бережно отложили в сторону, а шахматы немедленно утащили к начальнику экспедиции. Сегодня я сыграл с ним первую партию. Дабы порадовать шахматистов, можно отметить, что это была первая партия в шахматы, игранная на полюсе за все время его существования.

Уснули в полночь. Едва я успел сомкнуть глаза, как Водопьянов вытащил меня за ноги вместе с мешком из палатки.

— Вдохновение нашло, — сказал он, извиняясь. — Хочу статью в «Правду» написать. Я бы тебя раньше разбудил, да долго найти не мог, плутал по поселку.

Отправились к его самолету, уселись в хвосте. Водопьянов гостеприимно вскипятил чай, принес сгущенного молока, сухари. Лагерь спал, работа шла хорошо. Михаил продиктовал замечательную статью о героической работе механиков во время полета флагмана к полюсу. Мы закончили свой труд около четырех часов утра. Возбужденный Водопьянов решительно направился к палатке начальника экспедиции, разбудил Отто Юльевича и заставил его прочесть статью. Шмидту понравилось. Тогда Водопьянов поднял на ноги радиста и приказал:

— Немедленно передавай Диксону!

Стромилов сел за работу. Статью в 829 слов он передал в феноменально короткое время — за 46 минут. Затем запросил: как приняли? Диксон ответил — принято все, ни единого вопроса к передающему нет. Следовательно, [145] передача была безукоризненной, прием — также. На следующий день статья была напечатана в «Правде».

31 мая — шестой день на полюсе

Еще в Москве перед стартом флагманский радист Сима Иванов высказывал уверенность, что ему удастся установить прямую связь полюса с Москвой. Сейчас он все свободные минуты работает над осуществлением этой идеи, пробует, налаживает, экспериментирует. И сегодня с утра на флагманском корабле непрерывно стучит движок передатчика, слышны нервные восклицания. Иванов репетирует с Диксоном порядок трансляции телефонного разговора Северный полюс — Москва. В восемь часов вечера радист подбежал к палатке Шмидта и взволнованно доложил:

— Отто Юльевич, разрешите начинать?

— Сделайте одолжение.

Иванов вызвал по телефону Диксон. Следовали традиционные фразы: «Алло, алло… как вы нас слышите?.. даю для настройки: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь…» На Диксоне бушевала метель, ветер достигал девятибалльной силы. Пурга вносила помехи, осложняла разговор. Но настойчивые радисты силком протаскивали свои сигналы через эфир. И вот, наконец, Диксон сообщил, что все в порядке, он одинаково хорошо слышит и Москву, и полюс.

— Давайте Москву, — сказал Иванов неожиданно спокойно, словно он разговаривал со столицей ежедневно по нескольку раз.

Диксон включил Москву и транслировал передачу. Впервые Северный полюс заговорил. Властный человеческий голос несся над дикими, еще вчера казавшимися неприступными, [146] просторами Полярного океана, над морем, тундрой, лесами. Москва отвечала. Вот запись этого необыкновенного разговора:

Москва. Говорит московский радиоцентр Главсевморпути. Настраивайтесь. Даем счет: раз, два, три, четыре, пять…

Полюс. Алло, алло! Говорит радиостанция РВ самолета Водопьянова, настраивайтесь. Даем счет: раз, два, три, четыре…

Москва. Полюс, полюс! Говорит Москва. Слышим вас хорошо, громкость отличная, но недостаточно ясно. Еще раз даем настройку, настраивайтесь: раз, два, три…

Полюс. Алло, алло! Говорит Северный полюс. Москва, вы нас слышите неясно, повидимому, из-за шума мотора передатчика. Мы сейчас вынесем микрофон из кабины самолета на льдину и возобновим разговор в 23 часа 15 минут. Передайте согласие.

Москва. Алло, алло! РВ! Слышим вас прекрасно. С, вашим предложением согласны. В 23 часа 15 минут передачу продолжим. Разговора с вами ждем с большим нетерпением.

Полюс. Алло, алло! Говорит Северный полюс. Радиостанция самолета Водопьянова. По московскому времени 23 часа 35 минут. Настраивайтесь, даем счет: раз, два, три…

Москва. Алло, РВ! Слышим вас хорошо. Принимаем без трансляции радиостанции Диксона. Таким образом говорим непосредственно Москва — Северный полюс.

Полюс. Алло, Москва! Говорит РВ. У микрофона Шмидт. Мы все безгранично счастливы, что нам удалось оправдать доверие товарища Сталина, партии и правительства. Сюда на полюс докатываются мощные волны внимания нашей чудесной родины. Мы согреты этим вниманием [147] и заботой, глубоко тронуты, что наш труд так высоко оценен. Постараемся закончить порученное нам дело также успешно.

Полюс. У микрофона Молоков. Участники экспедиции сделали то, что должны были сделать. Иначе нас незачем было посылать в экспедицию. Привет вам, скоро увидимся.

Москва. Будем рады встрече, ждем с нетерпением.

Полюс. У микрофона Водопьянов. Привет Москве. Ждем не дождемся, когда снова увидим столицу. На полюсе обжились, чувствуем себя, как дома. Впрочем, были бы рады получить новое задание на работу в Арктике. У нас потеплело. Играем в преферанс, обыгрываем Шмидта. Бронтман просит позвонить в «Правду» Мехлису, сообщить о разговоре.

На этом пробный разговор с Москвой закончился. Передача велась на волне 33 метра.

Зимовщики сегодня закончили строительство кухни. Кухня по размерам равна почти всей жилой палатке. Любой москвич позавидовал бы такому помещению. В кухне есть все, что полагается иметь в приличном доме. В стенах сделаны снежные шкафы, на полках аккуратно расставлена чисто вымытая посуда. В углу стоят метелка и ведро. Весело шипит керосиновая печка. Она имеет две горелки: на одной варится борщ, на другой — куриное рагу. Ледничок устроен на чистом воздухе, за углом. Сейчас он заполнен двумя огромными кастрюлями с клюквенным киселем. Над шкафчиком вывешено меню на пятидневку. Оно было разработано еще в Москве при деятельном участии Института инженеров общественного питания. Вот это меню.

Первый день пятидневки. Завтрак — кофе, икра паюсная, омлет натуральный, белые сухари [148] с мясом. Обед — борщ с копченой грудинкой, котлеты мясные с горошком, компот из фруктов, черные сухари. Полдник — чай с витаминозными конфетами, сало свиное, сухари с мясом. Ужин — бефстроганов из мяса с картофелем, пудинг рисовый, шоколад, сухари с мясом.

Второй день. Завтрак — сыр и масло, фаршмак из мяса, шоколад, белые сухари с мясом. Обед — суп перловый, грудинка копченая с картофельным пюре, кисель клюквенный, черные сухари. Полдник — каша рисовая молочная с фруктами, кофе, белые сухари. Ужин — икра паюсная, гуляш из мяса с картофелем, чай, сухари.

Третий день. Завтрак — котлеты мясные с зеленым горошком, икра паюсная, кофе, белые сухари с мясом. Обед — щи свежие, пилав из мяса с рисом, пудинг сухарный с фруктами, черные сухари. Полдник — омлет с копченой грудинкой, чай с молоком, белые сухари с маслом. Ужин — котлеты куриные с картофельным пюре, лапшевник, какао, белые сухари с мясом.

Четвертый день. Завтрак — котлеты рисовые, грудинка копченая, шоколад, белые сухари с мясом. Обед — суп гороховый, бефстроганов, кисель клюквенный, черные сухари. Полдник — омлет натуральный, чай, шоколад с куриным порошком, белые сухари. Ужин — гуляш из мяса с картофелем, рисовая запеканка, компот из фруктов, сухари с мясом.

Пятый день. Завтрак — кофе, икра паюсная, масло сливочное, сухари, омлет. Обед — борщ, копченая грудинка с горошком, пудинг рисовый, черные сухари. Полдник — сыр, сухари, шоколад с молоком. Ужин — котлеты мясные с картофелем, кисель клюквенный, чай с молоком, сухари.

Кухня зимовщиков вызывает всеобщее восхищение [149] лагеря. Все наперебой стараются оказать какую-нибудь услугу зимовщикам и напроситься на обед. Стол, вообще говоря, и у нас и у зимовщиков одинаков. Продукты одни и те же, норма питания не ограничена. Но четверка, неоднократно зимовавшая в Арктике, научилась готовить очень вкусно. Кроме того, как-то приятно пообедать не у себя дома, а в гостях.

Работа на станции не затихает ни на минуту. Наши бортмеханики ведут большую и искреннюю дружбу с зимовщиками. Они помогают четверке всеми своими знаниями, опытом, сноровкой. Горелки керосиновой кухни Папанина прогорели. Обеспокоенный, он кликнул клич, на который немедленно сбежались все старшие механики самолетов. Маститые профессора технического дела внимательно осмотрели разрушения, произведенные огнем, и начали совещаться.

— Дай мне, — сказал Константин Николаевич Сугробов и унес кухню в свой самолет. Из чего он варил новые горелки неизвестно, но они работали превосходно.

Сегодня Сугробов и Гинкин весь день возились в снежной рубке Кренкеля, разбирая и налаживая аварийный бензиновый двигатель, неудачно собранный на одном из московских заводов. Они по-своему переделали схему зажигания. Из рубки доносился прерывистый стрекот мотора, валил густой дым и бензиновый чад. Но вот дыма стало меньше, чад исчез, и слышен только ровный стук мотора. Мастера сделали свое дело.

Вечером мы решили перед сном прогуляться. Пошли к одной трещине, затем к другой. Как здесь чарующе красиво! Кристально чистый снег блестит миллиардами искр. Безбрежный [150] простор и безбрежное голубое небо. На девственном покрове снега выделяются четкие следы лыж, экзотические цвета палаток, крылья ветряка, строгие контуры могучих самолетов. Наденешь очки — и небо немедленно становится густо-зеленым, а все кругом приобретает вид и цвет феерический. И всюду, куда ни кинешь взор, — даль, дикость, первобытие. Идешь и знаешь, что впервые человеческая нога оставляет след на этом белом покрове. Вот она вечность!

1 июня — седьмой день на полюсе

Сегодня зимовщики раскрыли очередной продуктовый ящик и обнаружили там чудесный торт весом в 40 килограммов. Сверху лежала трогательная записка: «Будьте бодры, здоровы, веселы! Фабрика детского питания». У ящика столпилось все население полюса. Папанин отрезал огромным ножом миниатюрные кусочки и давал каждому пробовать, откровенно и весьма наглядно вздыхая от обилия дегустаторов. Кое-кто пытался встать второй раз в очередь к чудесному ящику, но зоркий Кренкель немедленно уличал провинившихся и с позором отгонял от палатки.

День серый, над льдиной туман, низкие облака, дует слабенький ветер. Сравнительно тепло, и мы ходим без шуб в одних меховых рубашках. Вообще к меховой одежде мы привыкли, и Володя Гутовский сегодня с ужасом впервые заметил, что он «запросто ходит в четырех штанах»: двух шерстяных, кожаных и меховых. Многие сменили меховые сапоги на кожаные — они не так быстро промокают, а если холодно, то можно обежать несколько раз вокруг самолета — и тепло на час обеспечено. [151]

Днем к нам пришел шеф-повар самолета Алексеева корреспондент «Известий» Виленский. Совершенно безразличным тоном он осведомлялся о нашем меню за последние дни, сопоставляя его с меню «Метрополя» и «Националя». У нас кончались сухари первой банки, а открывать вторую не хотелось. На самолете Алексеева, по нашим сведениям, сухарей было много. Юра Орлов издалека повел контрнаступление.

— Володя, — сказал он как бы к слову. — Достань, пожалуйста, к обеду пикулей из крыла.

— А у вас пикули есть? — оживился Виленский.

— Имеются, — вяло ответил Орлов. — А что?

Виленский решил говорить напрямую.

— Меняю на сухари, — торопливо сказал он. — Сколько хотите? Каких?

— Давай, — быстро согласился Гутовский. — Три пачки за банку. Черных — они питательные.

— Нет, дорого.

Гутовский лениво повернулся и зашагал к выходу. Лицо его стало скучным и равнодушным.

— Как хочешь, — вскользь обронил он. — Поищи дешевле.

Через час, посоветовавшись со своим экипажем, Виленский принес три пачки черных сухарей.

С каждым днем ширится объем научных работ экспедиции. Федоров сегодня закончил монтаж палатки и приборов для гравитационных наблюдений и вечером засел за определение силы земного притяжения на полюсе. Аппарат его вызывает всеобщее восхищение. Он учитывает кусочки времени, равные одной десятимиллионной доле секунды. Но чтобы определить силу тяжести, Федорову придется провести у этого [152] прибора, наблюдая за качающимся маятником, сутки.

— А глубину когда будете мерить? — заинтересовался Ритсланд. — Может быть, тут спать опасно, глубоко? — пошутил он.

— Спите спокойно, — успокоил его Ширшов. — Здесь не больше четырех километров (Петр Петрович ошибся: глубина при промере оказалось 4290 метров). Точно промерим, как только прилетит Мазурук. У него лебедка.

Мазурук сообщал, что строительство его аэродрома заканчивается. Снесено шестьдесят семь ропаков, некоторые из них достигали высоты четырех-пяти метров. Козлов, Шекуров и Тимофеев рубили ропаки топорами. Последние двое суток товарищи уничтожали центральный ропак — сейчас добрались до его основания. Командиры кораблей, вместе со Шмидтом, тревожно подсчитывают запасы бензина эскадры. Результат один: всем долететь до острова Рудольфа не удастся. Слишком много горючего ушло на полеты в районе полюса. Одну машину придется, видимо, посадить на пути к острову Рудольфа и затем доставить ей бензин.

Вечером Федоров рассказал результаты магнитных и метеорологических наблюдений на полюсе. На 70-м меридиане магнитная стрелка отклонялась от истинного направления на север на 110 градусов к западу. Горизонтальная составляющая — в пять раз меньше, чем в Москве, и, примерно, такая же, как в районе мыса Челюскин. Преобладающие ветра дуют с севера, северо-запада и запада. Южных ветров до сих пор не было.

Шмидт, жертвуя ночами, разработал математические методы определения направления и скорости дрейфа льдов. Уединившись со Спириным [153] и Федоровым, он попросил их подвергнуть свои вычисления строжайшей критике. Товарищи сделали все, что могли, пытались — в интересах истины — опровергнуть сложные вычисления академика, вносили поправки на ветер, приливно-отливные течения, климатические условия, но через несколько часов Шмидт вышел из палатки веселым: теория оказалась несокрушимой.

2 июня — восьмой день на полюсе

Пуржит. Низкая облачность. Туман. Но тепло, термометр поднялся до 0. И это полюс?

— Прямо хоть в Антарктику за холодом отправляйся, — пошутил Шевелев.

Утром с мрачного неба сыпалась ледяная крупа. Плоскости самолета теплы, крупа растаяла, по желобам металла побежали ручьи. Стенки палаток промокли, спальные мешки стали влажными. На полюсе сразу сделалось неуютно. Сушиться негде, все ходили скучные, угрюмые. Днем ударил небольшой мороз, и крылья машин немедленно обледенели. В продолжение нескольких часов мы ползали по плоскостям, отдирая стамесками и зубилами ледяную корку.

Федоров сегодня обошел на лыжах всю льдину. Кругом трещины; мы на острове. Его размеры — два с половиной километра на полтора. Прочность льдины ни у кого не вызывает сомнений. Ей не страшно даже очень сильное сжатие льдов. Торосы, нагроможденные по краям поля, являются своеобразной броней, защищающей лагерь от всяких неприятностей. Толщина льдины столь велика, что Папанин беспечно заявил: «Ее можно перенести даже в Черное море, она и там не растает». Однако, промолвив эти слова, он вместе с Кренкелем отправился на [154] лыжах куда-то на север и, вернувшись через несколько часов, удовлетворенно заявил:

— Нашли рядом хорошее поле. В крайнем случае перенесем лагерь туда.

Изучая и наблюдая характер дрейфа, Шмидт сделал вывод, что льдину вынесет к берегам Гренландии. Это ее предположительный путь. Но не исключена возможность, что какое-нибудь встречное течение повернет весь окружающий ледовой массив в другую сторону, куда — сказать сейчас невозможно. Скорость дрейфа значительна, но, выраженная в абсолютных цифрах, невелика.

С Мазуруком разговариваем по нескольку раз в день. Нас разделяет всего сто километров. Но мы не можем соединиться — такова Арктика. Ходим сумрачные. Невольно вспоминается лагерь челюскинцев. Их лишь 170 километров отделяло от берега, но понадобилось два месяца, чтобы самолеты доставили челюскинцев к мысу Ванкарем. Погода непрерывно ставит нам палки в колеса.

Пользуясь некоторым затишьем оперативной радиопереписки, я передаю довольно много материала в «Правду». Пишу сам, пишут другие участники экспедиции. Стараемся излагать свои мысли коротко, лаконично, тезисно. Порой наши корреспонденции напоминали просто набор заголовков. Навстречу им с материка несся радостный поток приветствий, поздравлений, пожеланий. Вся страна вместе с нами радовалась успеху экспедиции. И за каждой телеграммой мы чувствовали огромную заботу и ласку могучего советского народа. Мы знали: где бы и что бы с нами ни случилось, родина придет нам на помощь. Это сознание вызывало гордость и неподдельное волнение. [155]

Ночью, перед сном, я зашел в самолет. Стромилов передавал в Москву бесчисленные частные радиограммы участников экспедиции, благодарности за внимание, приветы, поцелуи, объятия. На камбузе сидел Орлов и строчил радиограмму.

— Сын у меня должен родиться в июле, — сказал он мечтательно, — хорошо бы успеть к этому сроку.

3 июня — девятый день на полюсе

Альтиметр ушел под землю. Стрелка показывала, что мы находимся на 50 метров ниже уровня моря. Мы отчетливо знали, что живем выше уровня моря, но что же случилось с этим точным, испытанным прибором? Жуков объяснил:

— Давление растет и отклоняет стрелку прибора влево. Значит, будет хорошая погода.

Жизнь в лагере не утихала ни на миг. Казалось бы, все уже сделано. Научная зимовка в основном подготовлена. Дрейфующая станция оборудована, самолеты разгружены. Но неутомимые полярники ежеминутно находили себе работу, механики в десятый раз осматривали механизмы воздушных кораблей, и хотя все оказывалось в образцовом порядке, они продолжали что-то чистить, подкручивать и поправлять.

Только что в палатку вбежал взволнованный Ширшов и сообщил сенсационное известие. Он и Федоров видели, как над широкой трещиной мимо лагеря пролетел чистик — водяная птица. Ни один из полярных исследователей, добиравшихся до широт, лежащих близко к полюсу, никогда не встречал признаков жизни. Они не видели ни птиц, ни зверей. И в науке безраздельно [156] господствовало мнение, что на полюсе нет никакой жизни, что его воды и льды бесплодны и необитаемы. Но мы видели и слышали несколько дней назад пуночку, сегодня обнаружили присутствие второго живого существа. Папанин, торжествуя, обещает вернуться в Москву со шкурой полюсного медведя.

На всех кораблях подробно обсуждались планы обратного перелета. Самолеты наши — на лыжах, колеса оставлены в Нарьян-Маре. А без них мы не сможем в летнее время совершить посадку на Большой Земле. Днем Шмидт распорядился по радио о посылке навстречу ледокола с колесами. Шевелев и Гутовский обошли поочередно все корабли, спрашивая, что кому привезти с ледоколом? Механики жадно заказывали уйму всяких запасных частей, которые наверняка не понадобятся им никогда в жизни, но таково уже сердце наших технических хозяйственников. Они желали иметь в своем распоряжении все, на все случаи жизни. Шевелев весело выслушивал их нескончаемые просьбы, исписал заявками целые тетради, а вернувшись к себе в палатку, составил лаконичную заявку:

«Пришлите четыре пары колес зпт восемьдесят тонн бензина зпт пять тонн масла зпт козлы для установки колес зпт пятьдесят летних комбинезонов и шлемов зпт газеты зпт фрукты зпт овощи тчк привет Шевелев».

Мазурук сообщил, что в результате теплой погоды его аэродром раскис. Пилот снова опасается, что на перегруженной машине ему взлететь не удастся. Поэтому настойчиво просит прислать самолет Молокова, который снимет с борта машины Мазурука часть груза и облегчит таким образом старт с небольшого аэродрома.

Молоков начал готовиться к вылету. [157]

— Какой ветер? — спросил он у своего штурмана.

— С носу, — ответил Алексей, — а страну света не знаю.

Ширшову не терпится произвести океанографические исследования. До сих пор они тормозились отсутствием глубоководной лебедки, которая находится на самолете Мазурука. Сегодня Ширшов начал ладить самодельную лебедку. Он водрузил на нарты барабан с тросом, прикрепил к нему рукояти, устроил тормоз, установил счетчик. Завтра Петр Петрович рассчитывает взять на полюсе первую гидрологическую станцию. Все с огромным интересом следили за подготовкой к этой работе, помогали Ширшову, чем могли.

Кренкель и Стромилов изнывают от желания связаться по радио с любителями-коротковолновиками. Оба они жадно слушают носящиеся в эфире фразы и вызовы любителей Англии, Америки, с почтением отмечают, что самолетные приемники улавливают даже позывные коротковолновиков далеких Гавайских островов.

— Вот улетят самолеты, — мечтательно говорил Кренкель, — тогда уж я вволю наговорюсь с радиолюбителями всего мира.

Сегодня наша льдина прошла черту 89-й параллели. Нас несет к югу. Наконец-то появились все страны света. В нашем распоряжении снова и север, и запад, и юг, и восток. По всем этим четырем направлениям неутомимо носится кинооператор экспедиции Марк Трояновский. Полюс, лагерь, палатки, люди — какая это великолепная тема для съемки. Большой аппарат Трояновского стоит всегда наготове под открытым небом в центре лагеря. Сам он колесит вдоль и поперек полюса с ручным аппаратиком [158] и снимает безустали, проявляя работоспособность, которой завидует даже вечно движущийся Папанин. Кстати, у Трояновского с Папаниным особые отношения. Марк всюду ходит за Иваном Дмитриевичем, смотрит на него умильными глазами и что-то доверительно шепчет на ухо. Первые дни Папанин категорически мотал головой. Затем начал прислушиваться внимательнее. Эти тэт-а-тэты завершились тем, что оператор получил-таки от Папанина 780 метров пленки. Взятую с собой пленку Трояновский давным-давно израсходовал.

4 июня — десятый день на полюсе

Проработав всю ночь, Ширшов к утру закончил изготовление своей доморощенной лебедки. Утро, как указывалось уже раньше, понятие здесь весьма относительное. И днем и ночью солнце гуляет по горизонту на одной и той же высоте. Так бывает лишь здесь да на Южном полюсе. Право, стоит доехать до верха земного шара, чтобы наблюдать это изумительное явление! Так вот, ранним утром мы впряглись в нарты и отвезли их на край ближайшей трещины. Она напоминала небольшую дачную речку весьма причудливых и ломаных очертаний. Ледовые берега возвышались над водой, примерно, на метр. Там и сям высились беспорядочные нагромождения торосов. Свалив, с помощью друзей, два-три тороса в воду, Трояновский построил плавучий мост, перескочил по нему на противоположный берег и снимал оттуда необыкновенное зрелище.

Начиналась первая гидрологическая станция в районе Северного полюса. Священнодействуя, Ширшов прицепил к тросу первый батометр, проверил его термометры и скомандовал: [159]

— Трави!

За барабан лебедки сел Василий Сергеевич Молоков. Он медленно и осторожно опускал прибор в океан. Вода была спокойной, темноголубой, исключительно прозрачной. Счетчик отметил 50 метров, а мы все еще видели блестящее рыльце батометра. Молоков травил метр за метром. Счетчик показывал 100… 150… 200… 250… Гидролог остановил вращение, прицепил к тросу второй батометр. Еще через 250 метров под воду ушел третий прибор, и наконец, — четвертый. Следом помчался посыльный груз — почтальон. Достигнув прибора, он опрокидывал его, термометры фиксировали температуру воды своего уровня, приборы закрывали доступ иной воде.

Прошло несколько минут. Ширшов молча поднял руку вверх. Молоков начал медленно выбирать трос. Это была очень тяжелая работа: 1000 метров стального каната, опущенного в воду, весили много. Движения Василия Сергеевича, вначале резвые, постепенно становились медлительнее. Выбрав 50 метров, пилот виновато сказал: «Ох, и тепло же в этом климате!» — и охотно уступил свое место Спирину. Через несколько минут Спирин повторил фразу, сказанную Молоковым, и уступил свое место Ритсланду. С той поры слова о климате служили сигналом передачи рукоятей барабана сменщику.

Из глубины океана на поверхность вышел первый батометр. Дрожа от нетерпения, Ширшов отцепил его от троса, вооружился лупой и тут же, склонившись над трещиной, начал рассматривать показания термометров. Он недоумевающе записал донесение одного термометра, перевел глаза на другой и огорченно воскликнул: [160]

— Какая досада! Термометры врут.

Столбик ртути свидетельствовал, что на глубине 300 метров температура воды была плюс 0,62 градуса, «Не может быть!» — повторял Ширшов все время, пока тянули на свет божий второй батометр. Его термометры показали, что температура воды на глубине 500 метров была плюс 0,48 градусов. Сомнений не оставалось. В центре Ледовитого океана, на полюсе, проходил мощный слой теплой воды.

Пораженные этим крупнейшим научным открытием, мы, забыв об усталости, вертели барабан лебедки. Третий батометр принес также теплую воду. И лишь четвертый прибор, дежуривший на глубине 1000 метров, донес об отрицательной температуре. Правда, и там вода была сравнительно теплой: температуры фиксировали минус 0,17 градуса, в то время как обычная температура полярной морской воды равна минус 1,6 — минус 2 градуса. Открыв краники батометров, гидролог аккуратно слил воду каждого горизонта в стеклянные баночки. Они будут подвергнуты потом тщательному химическому анализу. В тиши своей палатки Ширшов определит соленость воды, содержание кислорода и ряд иных характеристик, по которым будет точно установлено происхождение мощного теплого течения. Но уже и сейчас ни у кого не оставалось сомнения, что эта вода доставлена на полюс мощным Гольфстремом. До полюса дошли воды, нагретые солнцем Флориды.

Ширшов не покинул своего поста до вечера. Он вновь и вновь опускал батометры на различную глубину, стремясь уточнить границы теплого течения, проверяя показания термометров. Всего было взято пятнадцать горизонтов. Оказалось, что слой теплой воды простирается [161] от глубины 250 до 610 метров. Наиболее теплой вода была на уровне 400 метров — плюс 0,77 градуса. Над теплым течением покоился слой холодной воды, идущий до поверхности, имеющей температуру минус 1,63 градуса. Мы с явным почтением взирали сверху на спокойную гладь океана. Никто из ученых мира, а тем более никто из нас не предполагал, что здесь окажется такая мощная подводная теплая река. Неожиданно у края льда мы заметили что-то вроде рыбки. Перегнувшись, я пытался достать ее рукой и едва не свалился в воду. Придя на помощь, Молоков держал меня за ноги, и я, не опасаясь за свою судьбу, ощупывал море руками. Через десять минут предприятие увенчалось полным успехом. Живность была вытащена на льдину. Это был рачок — бокоплав, длиною в пять-шесть сантиметров. Еще одна теория потерпела крах: воды центральной Арктики оказались обитаемы. Вечером Ширшов опустил в глубину планктонные сетки, и они доставили на поверхность кучу различных морских животных, начиная от микроскопических и кончая видимыми простым глазом.

И я вспомнил другую замечательную научную станцию, сделанную два года назад. Завершая свое высокоширотное плавание, ледокол «Садко» достиг широты 82 градуса 41,7 минуты! Это был очень крупный успех. Ни одно управляемое судно в мире не забиралось так далеко на север. Но не только широта радовала сердца участников экспедиции: впервые удалось добраться до вечных, так называемых абиссальных глубин океана, определить падение континентального склона. Своими приборами мы нащупали, в буквальном смысле слова, край земли. [162]

«Садко» стоял во льдах центрального арктического бассейна. На мачтах развевались праздничные флаги, увенчанные гордым вымпелом родины. По бескрайным просторам океана раскатился торжествующий салют троекратного гудка. В обледенелых снастях пронзительно метался ветер. Падал снег и моментально замерзал в воде, образуя прозрачный блинчатый лед — вестник быстро приближающейся полярной ночи. Где-то далеко на востоке, за тучами восходило солнце, чуть золотившее облака. На спокойную чугунную зыбь океана лег пурпурный, почти кровавый отсвет, придавая обстановке мрачную, дикую красоту.

— Начинаем станцию, — тихо скомандовал начальник экспедиции Георгий Алексеевич Ушаков.

Застучали и запели лебедки, опуская в нетронутые толщи моря научные приборы, низко, почти над нами пронесся радиозонд, уходя в пасмурную высь неба. «Глубина 2397 метров», — доложил геолог. Под килем корабля находилось заветное дно океана, о котором сложено столько легенд и нет ни одного проверенного сведения. К этим абиссальным глубинам были устремлены взгляды ученых всего мира, но никому еще не удалось разгадать их тайны.

Научные работники «Садко» работали торопливо и явно волнуясь. Первым в кают-компанию с сенсационным известием прибежал гидролог. Он сообщил, что в глубине океана батометры обнаружили необычайно мощный слой теплой воды, толщиной почти в полкилометра. Ее температура — плюс 2,6 градуса. Вскоре раздались радостные крики на корме корабля; все стремглав кинулись туда. Торжествующий и сияющий планктонолог высоко поднимал в воздух пойманного [163] им крупного уродливого красного рака.

— Один такой рачок на всем белом свете. Посмотрите, какой красавец! — радостно кричал ученый окружающим. — Правда, глаза у него слепые, но зачем ему зрение в вечной тьме абиссалия.

С чудовищной осторожностью мы выбирали трос трала, спущенного для ловли обитателей морского дна. И когда трал, наконец, лежал на палубе, биолог схватился за голову.

— Мало, — застонал он, — мало! Я всю жизнь мечтал об этом лове. Давайте, пока нет начальства, незаметно опустим трал вторично. Скорее, пока никто не видит!

И поняв жадность ученого, мы, оглядываясь, тайком, тихонько снова стравили за борт пять километров стального троса. Восемь часов длилась научная станция. Мы взяли там пробы воды восемнадцати различных уровней от поверхности моря до дна, выловили бесценные, единственные в мире, экземпляры донных животных и планктона, собрали уникальные пробы грунта и морских бактерий. Для каждого специалиста экспедиции эта станция явилась темой самостоятельной крупной научной работы.

— Из-за одной этой станции стоило послать специальную экспедицию, — характеризовал потом ее значение Ушаков.

5 июня — одиннадцатый день на полюсе

Вчера вечером в сером небе появились просветы. Это сразу насторожило всех летчиков. Мазурук сообщил, что его аэродром полностью готов, и погода также улучшается. Всю ночь Шмидт, Водопьянов, Шевелев и Спирин беседовали по радиотелефону с экипажем самолета [164] Мазурука, давай указания о перелете сообщая координаты дрейфующего лагеря, силу и направление ветра. Мазурук предполагал ждать прибытия самолета Молокова. К микрофону подошел Водопьянов:

— Слушай, Илья, — сказал он, волнуясь, — Василий Сергеевич готов в любую минуту к полету. Но ты пойми, что бензина у нас нет. Если он полетит к тебе, то придется одну машину бросить на полюсе. Все мы летчики, и ты летчик. Жалко, Илья, бросать живую машину! Попробуй взлететь один, не выйдет — что же делать, пошлем Молокова на разгрузку твоего корабля.

Взвесив все, Мазурук сообщил, что постарается взлететь самостоятельно, не снимая с корабля ни одного килограмма ценного груза станции. На горизонте появилась светлая полоса. Чистое небо приближалось. Край облачности шел от нас к Мазуруку. Сама природа помогала нам: между лагерем и аэродромом Мазурука лежала прямая воздушная дорога, размеченная облачными вехами. И в 5 часов 30 минут утра Аккуратов дал последнее сообщение:

— Все готово, моторы прогреты, сейчас взлетаем. Сматываю антенну. Слушайте нас в воздухе.

В лагере все расставлены по участкам. Каждой бригаде, состоящей из трех человек, поручено следить в бинокли за определенным сектором неба и сигнализировать о появлении самолета. Аэродром размечен красными флажками. По полю на лыжах носился Орлов, проверяя в последний раз снежный покров. Все радиостанции перешли на прием. Через полчаса Аккуратов информировал, что самолет в воздухе, [165] летит по курсу. Жуков немедленно начал работать на пеленг. Все напряженно всматривались в облачный горизонт.

— Вижу! — заорал Трояновский.

Десятки биноклей устремились в указанную сторону. На горизонте выделялась, полнела, увеличивалась черная точка. Водопьянов зажег дымовую шашку. Огромные клубы черного дыма потянулись к небу. Самолет, идущий правее лагеря, повернул прямо к нам.

— Красота! — радовался Водопьянов. — Сейчас все будем вместе!

Всюду оживленные, радостные лица, веселые разговоры, смех, шутки. Самолет ближе, ближе. Вот уже слышен рокот моторов, Мазурук низко пронесся над лагерем, сделал два круга и блестяще сел. Мы все кинулись к самолету. Начались восторженные объятия и поцелуи. Все товарищи здоровы и выглядели прекрасно. Машина в полном порядке.

Мазурук рассказывал:

«Через 5 часов 45 минут после старта на Рудольфе штурман объявил, что мы находимся над полюсом. Для перестраховки я решил пройти прежним курсом еще десять минут — лучше быть за полюсом, чем не дойти до него. Зная координаты лагеря, мы развернулись налево, поискали немного, не нашли. Тогда я выбрал льдину и пошел на посадку. Сели хорошо. Экипаж сошел на лед. Мы выстроились, сняли головные уборы, спели «Интернационал», обнялись и водрузили на высоком ропаке красный флаг. Аккуратов немедленно стал определяться, где мы находимся. Остальные отправились осматривать льдину. Ее длина — километр, ширина — 700 метров. Кольцо мощных торосов, обрамляющих поле, свидетельствовало о большой прочности [166] льдины. Однако вся она была покрыта неровностями, ропаками, надувами, мешающими взлету. Предстояла длительная, тяжелая работа по созданию аэродрома. Зачехлили моторы, разбили палатки, достали инструменты, и началась лагерная жизнь.

Мы провели на этой льдине десять дней, каждый из которых был доотказа заполнен работой. Особенно много сил и энергии отняли расчистка аэродрома и радиосвязь. Экипаж был небольшой — всего шесть человек. Специального радиста у нас не было, поэтому в первые дни никак не удавалось связаться с лагерем. В довершение всего порвался ремень на моторе. Мы пробовали сшить новый из постромок, парашютных лямок, изрезали даже пару голенищ болотных сапог. Ремни непрерывно рвались, причиняя огорчение всему коллективу. В немногие свободные часы развлекались, Тимофеев пел арии из «Роз-Мари» и «Баядерки».

Нас было очень немного — всего шесть человек, но мы чувствовали себя целым отрядом. И вот мы здесь — живые, невредимые, бодрые, со всем грузом, доверенным нашему коллективу.

Ваш лагерь найти было довольно трудно. На протяжении каких-нибудь 100 километров нам пришлось пересечь около 70 градусов. Труден был и взлет. Однако все обошлось удачно. Сверху ваш лагерь выглядит большим населенным пунктом…»

Закончив свой рассказ и ответив еще на несколько вопросов товарищей, Мазурук ушел в палатку и немедленно уснул как убитый. Его спутники вместе с зимовщиками принялись за разгрузку самолета. Прежде всего вытащили пресловутую гидрологическую лебедку, и Петя [167] Ширшов сразу взялся за ее монтаж. Он хотел как можно скорее измерить глубину океана.

Задрав хвост, по льдине носился привезенный Мазуруком пятый член дрейфующей зимовки — пес «Веселый». Все ему казалось новым, приятным, соблазнительным.

Днем Ритсланд поймал зазевавшуюся знаменитую пуночку. Она забралась в одну из многочисленных пустых консервных банок поклевать остатки, и тут-то зоркий штурман ее и накрыл. Алеша с торжеством принес свою добычу в палатку. Вдруг снаружи раздался гневный хозяйский голос Папанина:

— Ты чего чужих кур воруешь?

— А ты не распускай свою фауну по всему полюсу, — обиженно ответил штурман, отдавая птицу.

Погрозив кулаком, Папанин унес пуночку в свой дом. Там она и обосновалась. Участники экспедиции гурьбой ходили смотреть на вещественное доказательство существования жизни на полюсе.

— А может быть, держать пуночку в доме — мещанство? — ехидно спросил Матвей Козлов. — Пуночка ведь это что-то вроде канарейки!

Сегодня Шмидт созвал в своей палатке командиров кораблей и поставил на обсуждение вопрос об обратном пути.

— Сколько в баках бензина? — спросил начальник экспедиции.

— Четыре тысячи семьсот литров. Должно хватить до Рудольфа, — ответил Водопьянов.

— Четыре тысячи сто литров. Хватит, — заявил Молоков. [168]

— Три тысячи сто пятьдесят литров, не хватит, — ответил Алексеев.

— Три тысячи четыреста литров, мало, — сказал Мазурук.

Шмидт подсчитал: итого 15 350 литров. Около 600 литров нужно оставить зимовщикам. Для того чтобы спокойно лететь и не оказаться в открытом море перед островом без горючего, каждая машина должна иметь на взлете в своих баках не меньше 4200 литров. Следовательно, все машины долететь не могут. Есть два варианта: оставить одну машину на полюсе, а остальным лететь на Рудольф; и второй вариант: лететь всем сразу, двум машинам сесть примерно на 85-й параллели, двум продолжать путь до острова. Севшим кораблям бензин будет доставлен с острова при первой летной погоде. Начальник экспедиции предложил командирам высказать свое мнение.

Алексеев. Во время полета к полюсу я внимательно присматривался к состоянию ледового покрова. Полоса хороших аэродромов началась с 84-й параллели. Я считаю вполне возможной посадку тяжелого корабля на 85-м градусе. Поэтому высказываюсь против оставления машины здесь.

Молоков. Я голосую тоже за посадку. Нельзя бросать целую хорошую машину. Никто нам никогда этого не простит. Да и какой командир согласится оставить свой корабль на полюсе и лететь дальше пассажиром?

Водопьянов. Посадка на 85-й параллели связана с очень большим риском. Одно дело садиться при ярком солнце и другое — под облаками. Рассеянный свет скрадет все неровности, и машину очень легко разбить. Я предлагаю послать с острова Рудольфа на 85-ю параллель [169] легкий самолет Крузе. Ему сесть легко, пусть он обследует район и систематически информирует нас о погоде.

Шевелев. Правильное мнение!

Шмидт. Мы обязаны закончить экспедицию так же успешно, как ее начали. Никто нас не осудит, если мы оставим здесь одну машину. Все поймут, что мы пошли на это с нелегким сердцем. Но это все же будет означать, что Арктика нанесла нам частичный урон. Мы же должны показать, что большевики уверенно владеют Арктикой, достигают победы, сохраняя в полном порядке все свои силы. Риск при посадке, конечно, есть, но в какой арктической операции нет риска? Разве не рискованно было лететь на полюс, с полюса над открытым Баренцовым морем? Кроме того, прошу не забывать, что самолет стоит государству больших денег. Никто нам не давал права ими швыряться.

Алексеев. Прошу разрешить мне посадку на 85-й параллели. — За самолет и экипаж будьте спокойны.

Шмидт. Согласен. Вторым придется, видимо, посадить Мазурука — у него меньше бензина, чем у остальных.

Мазурук. Согласен.

Шмидт. Есть предложение лечь спать.

Все разошлись. В палатке остались Шмидт и Молотов. Василий Сергеевич непривычно смущался и говорил о вещах совершенно посторонних. Шмидт испытующе смотрел на него.

— Отто Юльевич, — сказал, наконец, Водопьянов, — экипаж Мазурука устал. Разрешите мне сесть на 85-й параллели.

— Нет, Василий Сергеевич, — растроганно [170] сказал Шмидт. Вам садиться нельзя, вы нам нужны на Рудольфе. Повидимому, именно ваш корабль должен будет доставить Мазуруку и Алексееву горючее.


Содержание:
 0  На вершине мира : Лазарь Бронтман  1  Покорение Арктики : Лазарь Бронтман
 2  Старт дан : Лазарь Бронтман  3  Курс — норд : Лазарь Бронтман
 4  На линии огня : Лазарь Бронтман  5  Разведчик над полюсом : Лазарь Бронтман
 6  Рассказ летчика Головина : Лазарь Бронтман  7  продолжение 7
 8  Рассказ летчика Головина : Лазарь Бронтман  9  Полюс взят : Лазарь Бронтман
 10  вы читаете: Дни на вершине мира : Лазарь Бронтман  11  26 мая — первый день на полюсе : Лазарь Бронтман
 12  27 мая — второй день на полюсе : Лазарь Бронтман  13  28 мая — третий день на полюсе : Лазарь Бронтман
 14  29 мая — четвертый день на полюсе : Лазарь Бронтман  15  30 мая — пятый день на полюсе : Лазарь Бронтман
 16  31 мая — шестой день на полюсе : Лазарь Бронтман  17  1 июня — седьмой день на полюсе : Лазарь Бронтман
 18  2 июня — восьмой день на полюсе : Лазарь Бронтман  19  3 июня — девятый день на полюсе : Лазарь Бронтман
 20  4 июня — десятый день на полюсе : Лазарь Бронтман  21  5 июня — одиннадцатый день на полюсе : Лазарь Бронтман
 22  Прощание с Северным полюсом : Лазарь Бронтман  23  Иван Дмитриевич Папанин : Лазарь Бронтман
 24  Эрнст Теодорович Кренкель : Лазарь Бронтман  25  Петр Петрович Ширшов : Лазарь Бронтман
 26  Евгений Константинович Федоров : Лазарь Бронтман  27  Иван Дмитриевич Папанин : Лазарь Бронтман
 28  Эрнст Теодорович Кренкель : Лазарь Бронтман  29  Петр Петрович Ширшов : Лазарь Бронтман
 30  Евгений Константинович Федоров : Лазарь Бронтман  31  Льдина № 3 : Лазарь Бронтман
 32  На юг! : Лазарь Бронтман  33  Снова на Большой Земле : Лазарь Бронтман
 34  Речь товарища О. Ю. Шмидта : Лазарь Бронтман  35  Речь Героя Советского Союза товарища М. В. Водопьянова : Лазарь Бронтман
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap