Приключения : Путешествия и география : Вся жизнь - поход : Виктор Дихтярев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Дихтярев Виктор Яковлевич

Вся жизнь - поход

Я бы очень не хотел, чтобы то, о чем собираюсь рассказать, касалось только моей биографии. Рядовой учитель, каких тысячи, я при всем желании не могу поведать о собственных подвигах или выдающихся свершениях. Единственное, что может

заинтересовать моих коллег - это понятное им стремление отыскать Золотой ключик к ребячьим сердцам, сделать жизнь тех, с кем столкнулся на педагогическом пути, радостной и осмысленной. Иногда мне это удавалось, иногда - не очень. Одна из особенностей нашего ремесла - слишком частая непредсказуемость результатов, даже при использовании самых совершенных методов и методик. Тем более, когда дело касается воспитания.

Вот чтобы починить любое изделие, от утюга до космического корабля, надо хорошо знать его устройство, уметь читать чертежи и схемы, последовательно прощупать, "прозвонить" участок за участком, пока не наткнешься на поломку. А дальше в руки берется паяльник или что-нибудь посложнее - прошу простить мою техническую некомпетентность - но главное, здесь существует методика, ориентированная на ожидаемый результат.

Я, конечно, понимаю всю фантастическую сложность общения с продуктами технического прогресса, но как все-таки быть с педагогикой? Ведь, казалось бы, все делаешь правильно, и книги по теории воспитания с закладками и выписками не

убираются со стола, а результаты бывают весьма огорчительными.

Это постоянно волновало меня все сорок с лишним лет вышагивания по педагогической стезе и на уроках, и в той деятельности, которая стала почти второй профессией и о которой здесь в основном пойдет речь - в туризме и краеведении. Хотелось бы думать, что мой не Бог весть какой большой опыт убережет молодых коллег от собственных ошибок и, может быть, в чем - то поможет им.

Содержание

Часть первая

По ухабам и рытвинам

На городской слет

Крымская экспедиция

В школе-интернате

Туристсткий лагерь

Ребячье самоуправление

Законы лагеря

Эксперимент

Часть вторая

Разновозрастной отряд

"Дети" и "взрослые"

На подходах к большим горам

По скалам и ледникам

Школьная группа

Школьники и студенты

Проверка на прочность

В школе-десятилетке

Часть третья

Группа Вэ-Яков

Несовпадение взглядов

На новом витке

Вокруг туристских дел

Крымские сборы

Ответственность и конфликты

До лучших времен

Последние штрихи

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

По ухабам и рытвинам

В середине пятидесятых годов я пришел в 355-ю московскую школу с новеньким дипломом учителя физического воспитания. Встретили меня душевно и сразу назначили классным руководителем пятого класса, а через месяц избрали секретарем объединенной учительской и ученической комсомольской организации. Видимо, мне этого показалось мало, и я собрал старшеклассников в драматический кружок, начал проводить литературные вечера и ежедневно вел спортивные секции по легкой атлетике, волейболу и гимнастике. Конечно, свободного времени у меня не оставалось, но разве об этом задумываешься по молодости?

Мне было интересно с ребятами, и, уходя поздно вечером из школы, я с нетерпением ждал следующего дня, чтобы снова окунуться в нескончаемые наши дела. За конспектами уроков

засиживался далеко за полночь, постоянно что-то изменяя и совершенствуя - я хорошо помню то ощущение праздника, когда задуманное получалось, и лучшей музыкой для меня был топот ребячьих ног, наперегонки мчавшихся в спортивный зал.

В школе проводилась довольно большая туристско-краевед-ческая работа, и я, имея уже кое-какой опыт горных путешест-вий, быстро включился в нее.

Меня попросили возглавить группы ребят, чьи классные руко-водители не могли ходить в походы с ночевкой. Я выбрал два пятых класса, шестой, седьмой и девятый, прикинув, что успею пройтись с каждым до наступления холодов, да еще выступить со сборной командой на районном слете туристов.

В первых же двухдневных походах я почувствовал полнейшую беспомощность, конечно же, тщательно скрываемую от ребят.

Шумная возня пятиклассников в электричке и диковатые песни старших под начинавшую входить в моду гитару раздра-жали пассажиров, но это только веселило моих туристов. Я пере-ходил от одной группы учеников к другой, делал замечания, иногда довольно резкие, ребята утихали на время, но тут в дальнем конце вагона раздавался визг или начиналась потасовка среди малышей, и я спешил туда, чтобы урегулировать какой-то пустяковый конфликт. Помню, меня удивляло и возмущало постоянное жевание в электричке принесенных из дома продук-тов от бутербродов и конфет до дефицитнейших тогда апельси-нов. Каждый жевал свое, не обращая внимания на товарищей, которым родители не догадались или не смогли положить в рюкзак что-нибудь вкусненькое. Обладатели яблок меняли их на шоколадки, вареные яйца перебрасывались через головы пассажиров в обмен на бутерброды с колбасой... И еще семечки. Их щелкали непрерывно, незаметно сбрасывая шелуху под сиденья. Я не знал, как прекратить этот бедлам, и ребята, чув-ствуя свою безнаказанность, делали все, что хотели, не обращая внимания на сидящих рядом взрослых людей.

Иногда в нашем вагоне ехали туристы других школ и вели себя ничуть не лучше моих. Это даже успокаивало: ведь если классная руководительница не может справиться со своими детьми, то что могу я, выводящий каждую субботу на маршрут новый класс?

А потом начинался подход к месту ночлега. Со старшими ребятами проблем не было: два-три километра до запланиро-ванной стоянки проходили довольно быстро. Но вот 5-6-е клас-сы!

Колонна растягивалась метров на пятьдесят, и хорошо, если за-мыкающий помнил о своих обязанностях и не убегал вперед. Приходилось то и дело останавливаться, поджидая отставших: помочь товарищу, разгрузив немного его рюкзак, большинство туристов напрочь отказывалось - и я взваливал на себя пару палаток, прихватывая еще эмалированное ведро. Конечно, малы-шам было трудно: четырехкилограммовые палатки, громоздкие ведра, стеганые одеяла вместо спальных мешков и безобраз-нейшего пошива рюкзаки не позволяли прокладывать маршруты более десяти километров, и, как я ни калькулировал, стараясь уменьшить стартовые веса, все равно на каждого приходилось по 12-15 килограммов. Два раза с нами ходили родители младших школьников, точнее, их мужская половина. Тогда и в электричке было поспокойней, и маршрут проходился быстрее. Но я заметил, что не только девочки, но и мальчишки уж очень активно начинали использовать моих помощников как дополни-тельную рабочую силу. Едва начинали мы набирать походный темп, а сзади уже раздавалось плаксивое:

- Дядя Миша, я устала...

Дядя Миша, не утруждая себя разгрузкой рюкзака, просто укла-дывал его на свой, девчушка весело прыгала по лесной тропинке, и, конечно же, минут через пять снова кто-то затягивал:

- Дядя Володя, я тоже устала...

- И я...

- И я тоже устал...

Мне даже казалось, что малыши соревнуются в умении изба-виться от своего груза. Да, безусловно, они уставали, но не на-столько же! Почему-то, когда со мной шли один-два старше-классника, нытиков сразу становилось значительно меньше. Юноши, не вкусившие еще прелестей отцовства, были не слишком склонны к сентиментальности и точно определяли, кому действительно нужна помощь, а кто пытается, как они говорили, "проехаться на шермачка". На таких презрительно покрикивали и легким толчком в спину придавали нужное ускорение. Но родители и старшеклассники выходили в походы не всегда, и мне одному приходилось тянуть эту педагогическую лямку, которую, непонятно по какому наитию, я добровольно надел на себя.

А что творилось на биваке!

Малыши разбегались в поисках хвороста, кто-то приносил сушняк, а кто-то - зеленые ветки, несмотря на строжайший запрет не трогать живые деревья. Были и такие, кто просто гулял по лесу, не заботясь о костре и предстоящем ужине.

Не знаю, для какой надобности, но после каждого похода я делал довольно пространные записи, нечто вроде личного педа-гогического дневника. Постепенно таких записей, от руки и отстуканных на машинке, скопилось много; изредка я перечи-тываю их, заново вспоминая радости и огорчения тех, уже очень далеких лет.

" 22 сентября 1956 г. 6-й класс, 17 детей + двое родителей.

... Стою за спинами ребят, сидящих вокруг костра. Михаил Ни-колаевич пытается наладить пение. Туристских песен ребята не знают, поют что-то из кинофильмов. Недружно, но все-таки поют. Передо мной и несколько в стороне от поющих сидят Игорь и Толик.

Класса я почти не знаю, были у меня на уроках раз пять, а этих ребят и вовсе не помню - многие еще для меня на одно лицо. Одеты парни как-то по-блатному. Игорь в сапогах гармошкой, кепочка набекрень и рубашка распахнута, чтобы все видели его застиранную тельняшку. У Толика на одном плече телогрейка с надорванным карманом, такая большая, что нижнюю часть он подоткнул под себя. Сидит Толик, широко раскинув ноги, и все время цыкает слюной между ними.

- Слушай,- говорит он Игорю, - а я дрова совсем не таскал. А ты ?

- Скажешь! Что я - дурак, что ли ?

И, навалившись друг на друга, оба громко хохочут. Пение сорвано...".

Все эти громкие крики, бесцельная беготня и разбойничьи посвисты в ночи совершенно изводили меня. Не думаю, что ребята устраивали проверку на прочность новому учителю - не могли же договориться об этом все классы. Да и зачем? Но вот приходит время ставить палатки, а никого не дозовешься. Но ведь ребята совсем рядом - гоняют по лесу, кидаются шишками. Почему же не отзываются?

Из педагогического дневника:

"Стоп, - сказал я себе. - Стоп. Не будем нервничать. Ведь это же дети. Они впервые вырвались из дома в лес, да еще с ночевкой. Какие там палатки! Солнце только садится, скоро ужин, и все так хорошо! Да ребята просто не слышат меня. И я закладываю в рот пальцы кольцом и залихватски свищу. Куда этим шалопаям до моего свиста полубеспризорника военных лет! Ребята испуганно оглядываются, а я вскакиваю на пенек и весе-ло кричу:

- А ну, давай все сюда! Кто быстрее? Раз, два, три!

Меня чуть не сбивают с пенька.

- Слушайте, - говорю я, держась за чьи-то плечи. - Сейчас мы покажем, как ставить палатки. Это не так-то просто, и поймут самые внимательные. И запомните: поставите плохо - палатка ночью завалится, придется ее поднимать в темноте. Все знают свои палатки ? Чудесно! А теперь мы с дядей Мишей и дядей Володей медленно поставим одну палатку, а потом поможем всем. Договорились ?

- Договорились! - заорали мои туристы, и очень быстренько, часа за полтора, четыре палатки были поставлены."

Итак, открыт новый педагогический прием: чтобы привлечь к себе внимание, надо ошеломить ребят.

В очередном походе с пятиклассниками я снова раздираю

воздух оглушительным свистом, и снова малыши столбенеют. И тут в наступившей тишине раздается звонкий шлепок. Это мой помощник-девятиклассник съездил по шее стоящего рядом туриста.

- Ты что? - грозно спрашиваю я.

- Потом, - отвечает помощник.

Разбираться сейчас некогда, иначе будет упущено время. Пенька рядом не оказалось. Я поднимаю руки и весело кричу:

- Кто скорее добежит до меня ? Раз, два, три!

Одни побежали, другие неторопко пошли, а несколько человек даже с места не тронулись. Слушали меня не то что невнима-тельно, а так, без интереса. А почти поставленные палатки нарочно сдергивали с колышков: было очень забавно смотреть, как они заваливаются на росистую траву, и хохотать над обиженными криками девчонок. Троих "сдергивателей" обна-ружили, и пока я расшвыривал дерущихся, одному из них основательно досталось.

Перед отбоем я отвел девятиклассника в сторонку:

- За что ты ударил пацана?

- Да так...

- А все-таки?

Помощник потупился.

- Вы свистнули, он оглянулся и громко сказал: "Придурок".

Вот так. Открытый мной педагогический прием явно не сработал. Может быть, потому, что пенька поблизости не было.

Счастливы родители, не видевшие детей своих при раздаче пищи у походного костра! Отталкивая друг друга и давя в темно-те разложенные на клеенке хлеб, сахар, печенье и конфеты, выби-вая ложками по мискам воинственнную дробь, малыши бросались на штурм ведер, рискуя опрокинуть варево на себя.

Те, кто похулиганистей, специально толкали ребят вперед, я и мои помощники теснили их назад, девчонки отходили в сторону, и навести хоть какой-то порядок было очень и очень нелегко.

Да что там малыши! Ничуть не лучше вели себя и семиклас-сники. У старших ребят такой свалки, конечно, не было, но первыми все-таки загружали свои миски юноши, чинно рассаживаясь затем на самые удобные места у костра.

Быть может, это покажется смешным, но я долгое время продумывал форму раздачи пищи в походе и распрашивал об этом знакомых туристов-учителей. Одни руководители непони-мающе хмыкали, стараясь уразуметь суть проблемы, другие по-дробно рассказывали, как это делается в их группах - с чем-то я соглашался, с чем-то мысленно спорил, но главное, видел, что эти на первый взгляд пустяковые вопросы занимают не только меня. Между тем ни в педагогической, ни в специальной турист-ской литературе я не находил, да и сейчас не встречаю обоснова-ний и советов, касающихся тех мелочей, совокупность которых в конечном итоге определяет нравственный климат группы. Я начинал понимать, что организационный порядок в любом деле, безусловно, необходим, но воспитательный эффект он даст толь-ко в том случае, когда будет сознательно принят детьми. Иначе придется использовать дополнительные меры для поддержания этого самого порядка - от распоряжений и окриков руководителя до наказания нарушителей. И второе, что я понял в своих походах: вводя новую форму организации, надо учитывать не только ее положительные моменты, но и возможные негативные последствия.

Вот мне рассказывают, что перед ужином ребята рассаживаются на бревнах вокруг костра, и дежурные с ведрами разносят пищу.

Вроде бы неплохо. Но я представляю эту идиллию со всеми ее реальными деталями, и она перестает казаться такой уж безоблачной.

- А что если, - спрашивал я себя, - бревен не хватит на всех - надо ли валить для сидений деревья? А если не надо, то на чем будут сидеть обделенные? Если на рюкзаках, то кто именно? Ведь ясно же, что здоровяк-пятиклассник сгонит с бревна любого, кто послабее его.

Дежурные с ведрами пойдут по кругу между сидящими ту-ристами и костром, а это не самое удобное место для прогулок. Ведь располагаются у костра так, что подвинешься чуть ближе - будет жарко, отодвинешься - холодновато.

А если на дежурного пахнет пламенем, и он дернется в сторону товарищей?

А если дежурный споткнется о ветку, торчащую из костра, или наступит на обгоревшее полено, которого не видно в темноте на черной земле?

А если кто-то из остряков подставит дежурному ножку ? Не окажется ли горячий ужин на коленях туристов?

Но даже если все это - только бредни начинающего руководителя, то уж грязи под ногами от сваливающейся с поворешки каши или вермишели будет предостаточно - вот это точно.

Конечно, разумнее вынести ведра за круг сидящих туристов, но что из этого получалось, я уже говорил.

В одном из весенних походов мы остановились недалеко от бивака другой школы. Руководитель семиклассников, тоже учи-тель физкультуры, невысокий и кряжистый, сидел возле готовя-щегося костра и бросал короткие команды таким напористо-гру-боватым тоном, что мне, вроде бы стороннему человеку, стано-вилось не по себе. Ослушаться его было невозможно. Мы были едва знакомы, но говорил он со мной, как с провинившимся мальчишкой, хотя был ненамного старше меня. Ребята подтаскивали к будущему костру сушняк и бревна, все время поглядывая на руководителя, то ли ожидая похвалы, то ли новых приказаний. Но руководитель, не замечая их, что-то втолковывал мне, и ребята снова исчезали в лесу. Внезапно он прервал разговор и повернулся к худенькому пареньку, тащившему к кострищу охапку сучьев:

- А ну, подойди сюда.

Паренек, не выпуская свою охапку, сделал в нашу сторону пару осторожных шагов.

- Ближе! - глаза руководителя мертвенно стекленели.

Торчавшие в разные стороны сучья почти закрывали лицо паренька, ему было явно неудобно держать их, но бросить охапку в общую кучу паренек не решался.

Руководитель долго смотрел на мальчишку ничего не выражающим взглядом, и мне, не имеющему к делу никакого касательства, вдруг сделалось тоскливо и неуютно.

- Ты где шлялся?

- Там,.. - прошептал паренек. Руки у него были заняты, и он не мог показать, где "там", а только неуклюже дернул назад головой.

- Где "там" ?

- В лесу.., - снова прошептал паренек. Чугунное молчание руководителя давило его, и сучья, вываливаясь из охапки, падали ему под ноги. Ребята приносили и приносили дрова, подходя к нам чуть ли не на цыпочках, всем видом своим показывая, что, конечно, они виноваты, нарушая эту невозможную тишину, вот только немножечко ухнут бревнами, сбрасывая их с плеч, и тут же, тут же уйдут.

- Разгильдя-яй! - как-то удивленно-презрительно пропел руководитель. И повернувшись ко мне, сказал:

- Он только второй раз тут появился, а с ложкой, небось, первым прибежит!

Мальчишка стоял перед нами, прижимая тощую охапку к груди.

- Подбери ветки, - сказал руководитель. - И будешь таскать дрова, пока я не скажу: " Хватит ". Все, что принесешь, покажешь мне лично. Понял?

Мальчишка кивнул.

- Я спрашиваю: понял?!

- Понял...

- Пшел!

В этом походе я был с девятиклассниками, с которыми за год ра-боты на уроках, в комсомоле и драматическом кружке сложились не только деловые, но и дружеские отношения. Несколько раз хо-дил с ними в лыжные походы и теперь мог не беспокоиться, оставляя их без присмотра на биваке. Я вернулся к нашему костру и присел рядом с командиром группы Женей Радько:

- Хочешь увидеть, что такое настоящая дисциплина?

- Ну?

- А вот давай подойдем к соседям.

- Хорошо, только сначала палатки поставим.

Мы подошли к соседям в самый неподходящий момент: ребята готовились к ужину.

- А-а, гости,- заметив нас, сказал руководитель. - Почет и уважение!

Он кивнул - и два места на бревне сразу очистились. Тут же нам принесли миски с кашей. Мы начали отказываться, понимая, что лишних мисок у ребят нет и кто-то пожертвовал своими, но руководитель только рукой махнул:

- Ешьте, ешьте, чего там! А потом, глядишь, и мы к вам придем.

Ребята весело переговаривались, но привычного мне громыхания мисками не было.

- Мы готовы! - закричали дежурные. Руководитель кивнул, и двое ребят, перешагнув через бревна, подошли к дежурным. Когда первый вернулся, с бревна поднялся еще один. И так по очереди, по кругу, один за другим. Ни криков, ни толкотни.

- Ну как? - тихо спросил я своего командира.

- Здорово!

Грязную посуду ребята относили за бревна к дежурным, ее сполоснули теплой водой и накрыли клеенкой.

А потом, как обычно, песни и байки у костра; ребята хохотали, вспоминая какие-то случаи из прошлого похода, и тот худощавый паренек, что недавно испытал на себе гнев руководителя, веселился не меньше других.

Мы подошли к руководителю попрощаться и поблаго-дарить за ужин.

- Часто вы с ними ходите? - спросил я.

- С этими-то? С прошлого года. Значит, третий поход уже.

- Слушаются они вас, - завистливо вздохнул я.

- А этим разгильдяям только дай спуску. Их вот как держать надо! - и тяжелый кулак руководителя чуть не уткнулся в мой нос.

По пути к своему костру я снова спросил Женю, как ему все увиденное.

- Хорошо, - сказал Женя, - но вот...

- Что?

- Не знаю... Вы заметили, как он гвоздит глазами ребят?

- Что значит "гвоздит"?

Женя пожал плечами:

- Говорю: не знаю. - Он помолчал. - Ну вот, все поют, а там ребята заговорили, так он так посмотрел на них...

- Ну и что? Разве это плохо?

- Может быть, и неплохо. Только все очень организованно, что ли. Вот вы садитесь у костра, и все, особенно девчата, стараются сесть рядом. А возле него на полметра никого нет. Он руководитель, а все - подчиненные...

- Не понимаю. Ты посмотри, как все четко и дружно делается.

- Да все вы понимаете, - озлился Женя. - Его просто боятся, вот и слушаются с полоборота. А пойдет с этими ребятами другой учитель, так намучается, как мы осенью с пятиклассниками.

Я не во всем соглашался с Женей. Мне казалось, что результат в данном случае важнее, чем пути к нему. И если бы этот руководитель пошел с незнакомым ему классом, неважно, с пятым или с десятым, то без видимых усилий добился бы того, что для меня весь год оставалось неразрешимой проблемой - хотя бы внешнего послушания. Ведь ясно же, что без дисциплины, когда любое распоряжение руководителя безоговорочно выполняется, ничего путного сделать нельзя.

Все это я высказал своему командиру, но его буквально корежило от моих слов и от того, что он не находил нужных аргументов для ответа. Это потом я догадался, что мой упоительный гимн дисциплине, насаждаемой одним лицом, мог бы петься дуэтом с его величеством королем из горьковского памфлета: "Солдата приводит в движение не сознание, а звук команды... Он действует, пока не услышит - стой! Изумительно величественны эти действия без мысли!.." Но об этом я вспомнил потом, а тогда, когда все мои великие задумки рушились и тонули в гвалте ошалевших от свободы туристов, дисциплина казалась мне единственным спасением для дела, в котором я уже смутно улавливал какой-то педагогический смысл. Я продолжал говорить и говорить, развивая идею точного выполнения всего, что скажет руководитель, пока Женя не перебил меня:

- Виктор Яковлевич, ну чем вы восхищаетесь? Все равно вы так руководить не сможете и... - Женя широко улыбнулся, - да и не захотите.

Ну вот. Даже не ведая того, наш командир колупнул уже начавшую свербить ранку, которая не заживала многие годы, постоянно напоминая о себе в те моменты, когда я знал, что нужно делать, но не делал, понимая, что сделать этого не смогу.

Я непременно еще вернусь к этой важнейшей теме - зависи-мости действий руководителя от его личных качеств, и не пото-му, что решил эту проблему, а потому, что с первых же учитель-ских лет осознал невозможность копировать стиль работы моих более удачливых коллег. Скорее всего, я в полуха слушал инсти-тутские лекции по педагогике, и потому не упомню рекомен-даций, как должен поступать учитель и воспитатель, исходя из своих, только ему присущих возможностей. Но и годы спустя, уже основательно занимаясь теорией воспитания, психологией поведения и взаимодействием малых групп, я видел, что не смогу реализовать многие мудрые советы, потому что они ну просто никак не согласуются с моей индивидуальностью.

Возьмем, к примеру, такое необходимейшее для руководи-теля качество, как требовательность.

Я говорю своим туристам, что надо собирать топливо для костра. Кто-то идет за дровами, а кто-то начинает ставить па-латки. Я добавляю металла в голос, и так как ребята понимают справедливость моего требования, бивак постепенно пустеет. Но именно постепенно. После того, как палатки все-таки будут по-ставлены. Что должен сделать руководитель? Памятуя о том, что каждое требование должно быть доведено до конца, руково-дитель обязан подозвать ослушников и жестко поговорить с ни-ми, напомнив о неприятных для них последствиях за невы-полнение уже отданной команды. Есть же в конце концов такая замечательная триада, как предупреждение, угроза и наказание!

Но я не умею угрожающе говорить с людьми, я боюсь их обидеть! И мои подопечные быстро улавливают эту "слабинку" и активно пользуются ею. А разве такой уж секрет, что к одним учителям можно опаздывать на уроки, а к другим - ни-ни ? Да Бог с ними, с уроками! Там можно поставить за опоздание двой-ку, записать в дневник, снизить оценку за поведение. Но и во внеклассной работе к кому-то относятся с уважением или трепе-том, а у кого-то раздаются смешки за спиной. Почему?

Из педагогического дневника.

"10 мая 1957 г.

Да, конечно, он прав, наш командир Женя Радько: слишком часто подчинение учеников определяется страхом перед учите-лем, и непонятно, чем вызывается этот страх - грубостью ли чело-века, который получил власть над другими, или ледяной вежли-востью, за которой угадывается превосходство над подчинен-ными или презрение к ним. Но я знаю учителей, к которым ребя-та тянутся, ведут с ними отвлеченные разговоры, спорят и шу-тят, а когда требует дело - подчиняются им даже в случаях, не вы-зывающих особого энтузиазма. Безусловно, это зависит от харак-тера учителя, и Женя точно сказал, что я не смогу руководить как первые, но по деликатности умолчал, что не умею работать, как вторые".

Прошло лет пять после нашего разговора, прежде чем я начал заниматься самокопанием, выясняя, что же я все-таки могу как руководитель, с моими личными качествами, стилем поведения, знаниями и умениями. Но об этом позднее.

Так получилось, что на районном слете туристов мы с девя-тиклассниками заняли первое место и теперь ближайшим летом будем участвовать в городском слете. Как нам удалось победить - до сих пор ума не приложу. Конечно, я учил ребят ставить па-латку на время, понимая, что это один из решающих этапов ту-ристской эстафеты, выводил ориентировщиков в парк и пару ча-сов гонял их с компасами между деревьями. Мы разработали способ быстрого разжигания костра и передачи рюкзака, заме-няющего эстафетную палочку, - словом, готовились в меру моего тогдашнего разумения. Но чтобы выиграть слет в одном из са-мых туристких районов столицы!.. Нет, об этом мы не мечтали, хотя и договорились, что будем бороться за призовые места.

Надо сказать, что ребята увлеклись подготовкой к слету. Мы ежедневно встречались после уроков, мастерили приспо-собление для очага, нарезали из проволоки колышки для пала-ток, рисовали эскизы эмблем - я видел, что ребят объединяла общая цель, и запомнил это.

Тренировочный поход с ночевкой тоже прошел хорошо. Мы решили повторить всю программу слета, и на праздно-шатания времени не оставалось. Командир группы Женя Радько четко руководил всеми бытовыми работами, и как-то не-ожиданно я оказался вроде бы не у дел. Это уже было что-то новенькое: я мог наблюдать за ребятами, не вмешиваясь в распо-ряжения командира, а после ужина, сидя у потрескивающего костра, спокойно разобрать действия группы, указав туристам на замеченные просчеты. Запомнился этот поход и тем, что я с удив-лением обнаружил в себе если не талант, то способности рассказ-чика. Ребята спросили бывал ли я раньше в походах, и я вспом-нил о своих кавказких путешествиях студенческих лет. Около ча-са я рассказывал о ледниках и перевалах, об эльбрусских леген-дах и работе спасателей, пытаясь из своего жиденького опыта со-творить нечто вразумительное. И ребята слушали, не перебивая, а я впервые почувствовал себя в походе не надзирателем, а старшим товарищем среди них.

В своем дневнике я записал: "Надо научиться организо-вывать досуг у костра, не пуская дело на самотек. Нужны не только песни, но что-то еще. Возможно, какие-то игры, викто-рины и всенепременно рассказы руководителя (история, живо-пись, быть может, стихи). Найти соотношение всему".

В ноябре зарядили дожди, и наши походы прекратились. Пора было подводить итоги. Выходы с малознакомыми пятым, шестым и седьмым классами принесли только огорчения. Ночью в палатках возня и крики. Утром невыспавшиеся туристы вяло сварачивают лагерь, все делается из-под палки, даже мусор после себя ленятся убрать. А на маршруте ребят уже ничего не инте-ресует - какие там памятники старины, какие там красоты! Ско-рее бы добраться до ближайшей станции и домой, домой! И что любопытно: больше других ныли и отставали в пути не самые слабые, а те, кто еще вчера задирал товарищей и геройски отлы-нивал от бытовых дел.

Планируя маршруты, я учитывал прежде всего возможность их прохождения учениками. Так вот, как раз те, кто был притчей во языцех среди учителей, кого склоняли на всех педсоветах и родительских собраниях, кто творил расправу над более слабыми товарищами - как раз те скисали при первых же трудностях и не стесняясь заявляли об этом:

- Я устал!

- Заберите у меня палатку!

- А почему я вам должен нести ведро?

И все это в категоричном тоне, нимало не заботясь о том, что другие устали не меньше их. В дальнейшем я увидел, что прямой зависимости между хулиганистым двоечником и безвольным че-ловеком нет - причины неуспеваемости и негативного поведения не ограничиваются только отсутствием воли, но некая общность оценок человека в школе и в походе все-таки существует. Правда, бывают и какие-то всплески поведения, не замеченные в обычных условиях, но утверждать, что это закономерность, конечно же, нельзя.

Если же говорить о каждом классе в отдельности, то никаких особых знаний и умений ребята в походе не приобрели. Ну, показали им, как ставить палатки, так ведь в следующий поход они пойдут через год, все забудется за это время. Понятия о том, как надо вести себя в походе, ребята тоже не получили, а о формировании каких-либо нравственных качеств даже упоминать не стоит - что можно сделать в одном загородном выходе?!

В общем, я понял, что три месяца занимался делом, пользы от которого не было никому.

Просматривая собственные записи тех лет, полагаю, что в отдельные моменты я как руководитель действовал правильно, однако все мое "педагогическое руководство" ограничивалось житейской интуицией и не поддавалось ни фиксации, ни, тем более, обобщению - то, что оказывалось удачным с одним клас-сом, благополучно проваливалось с другим. Понадобился год достаточно безуспешной работы, чтобы придти к выводу, кото-рому не изменял уже никогда: в школьном туризме руководитель должен иметь постоянную группу.

Такой группой и стал мой девятый класс, начавший подго-товку к городскому слету. Встречались мы ежедневно и не только по туристским делам: уроки, спортивные секции, работа в комитете комсомола, репетиции спектакля все это определило уровень отношений между нами, далеко выходящий за рамки "учитель - ученик". Поэтому и в воскресных лыжных походах никаких замечаний к ребятам у меня не было. В зимние канику-лы организовали недельный лыжный поход по следам Панфи-ловской дивизии, встречались с бывшими партизанами и очевид-цами знаменитого боя у деревни Дубосеково. Ночевали по избам или в школах, где допоздна обрабатывали свои записи для краеведческого дневника. Как-то стихийно появились намеки на групповые нормы и оценки - руководить этим процессом я тогда не умел, да и не подозревал, что такой процесс существует. Но я видел, как без моей команды разгружают уставших, как на коротких привалах дежурные раздают наш скудный паек, и термоса с чаем никто не вырывает из рук. В музее Волоколамска ребята восхищали эксурсовода своими вопросами - ведь мы гото-вились к этому походу, много читали по истории района и те-перь хотели знать детали, о которых научный сотрудник музея, в чем он сокрушенно признался, даже не слыхал. Я видел, что записи в музее и на морозной улице при беседах с местными жителями ведут практически все ребята, а на тех, кто отлынивал, посматривали осуждающе, а вечером, подводя итоги дня, прямо говорили: "Халтурщики". Заработала и наша простенькая струк- тура группы. Конечно, в походах с другими классами тоже назна-чались командиры, замыкающие, завхозы и дежурные по "кухне".

Но как они относились к своим обязанностям? Командир по моей подсказке что-то приказывал, заранее уверенный, что никто слушать его не будет, и потому старался держаться подаль-ше от меня; завхоза не дозовешься, а повара могли заиграться с товарищами и придти к костру позже других.

В первом осеннем походе девятиклассники тоже не блиста-ли, но постепенно "назначение на должность" перестало быть формальным актом. Споры с командиром случались все реже, да и не допустил бы Женя Радько долгих дискуссий, а ответ-ственные за постоянные или временные дела выполняли их не потому, что за каждую оплошность я мог уже строго спросить, а потому, что понимали их нужность. В то же время я видел, что мне просто повезло с группой: в ней оказались лучшие ученики класса, активисты, народ, понимающий шутку и не очень обра-щающий внимание на трудности походной жизни.

Но главное - ребят объединяла общая цель: подготовка к город-скому слету туристов, где за победу полагалась бесплатная пу-тевка в Ленинград, а в те годы такой вояж был по карману немногим.

Вокруг этой цели и закрутилась вся наша работа. Теперь я мог предъявлять ребятам такие требования в плане поведения и отчетов за порученные дела, которые раньше заведомо остава-лись бы невыполненными. Конечно, срывы случались - были сре-ди туристов и не внушающие мне особого доверия, но уж очень заманчивым казалось побороться на слете за первое место - а только на него я настраивал свою команду, и потому даже ребята с замашками компаний из глухих лефортовских переулков ста-рались не слишком выделяться из остальных.

Видимо, институтские профессора педагогики и психологии не смогли вложить в мою голову отличника твердых знаний, которыми я мог бы успешно пользоваться на практике. Все, что я умел - это без запинки отрапортовать определения тех или иных понятий. Например, "потребность - это стремление субъекта к объекту, являющегося источником активности субъекта". Про-стенько и со вкусом. Точно так же обстояло дело с мотивами и значимостью деятельности. Поэтому наблюдение за тем, как интересная цель сплачивает ребят, обеспечило в моем дневнике еще одну запись о новом открытии: "Цель это первый органи-зующий фактор, без которого невозможна работа с детьми". Я даже сочинил солидный трактат о требованиях к целям в туризме и краеведении, особо вычленив цели для учащихся и для руково-дителя. В дальнейшем часть этого опуса была опубликована.

На городской слет

Весной снова начались выходы с ночевками. Мы решили двинуться на городской слет не пешим порядком, а на велоси-педах, и три раза колесили по Подмосковью, отрабатывая темп движения и собирая материалы по данному нам краеведческому заданию. К великому моему сожалению, Женя Радько и еще двое ребят по разным причинам не смогли участвовать в слете, их подменили восьмиклассниками, ходившими с нами несколько походов, но еще не усвоившими сложившегося в команде стиля отношений.

Мы ехали на слет плотной колонной, часто останавливаясь, чтобы дополнить нашу топографическую карту названиями дере-вень, не указанных на ней, занести в путевой дневник места удобных стоянок или пометить эксурсионные объекты. Кроме то-го, надо было вести краеведческий дневник по заданию, полу-ченному на городской туристской станции.

Работа была по-настоящему интересной. В одном из луч-ших совхозов Подмосковья "Лесные поляны" мы беседовали с его директором, Героем социалистического труда Ф.И. Тризно, осмотрели молочную ферму и, чтобы хоть как-то отблагодарить за гостеприимство, напросились очистить от ненужных материалов большой амбар, до которого в горячую летнюю пору у работников совхоза руки не доходили.

Два часа просидели мы в домике старейшего большевика, Э.С. Кадомцева, одного из организаторов боевых рабочих дружин на Урале. Он рассказывал о событиях почти полувеко-вой давности настолько увлеченно, словно все это было только вчера, и мои туристы слушали, забывая вести записи в тетрадях.

Были мы и в мемориальном музее В.И. Ленина, несколько раз отдыхавшего в Лесных полянах и посоветовавшего организо-вать здесь первый в Подмосковье совхоз. Ну и, конечно же, я привел ребят к бывшей усадьбе К.С. Станиславского, чтобы показать комнату, где он писал режиссерский план к чеховской "Чайке", а на биваке, у костра, я рассказывал историю ее постановки в Александринском и Художественном театрах.

Были мы на различных фабриках и в деревнях, занимаю-щихся резьбой по кости -- собранных материалов с каждым днем становилось все больше, и мы уже не успевали их обрабатывать.

В судейскую коллегию слета требовалось представить в день прибытия карту путешествия, исправленную и допол- ненную в пути, описание к ней и краеведческий дневник. Поэто-му ежевевечерне ребята строчили и строчили в своих тетрадях, нередко затемно, при фонариках. Я просматривал их отчеты и после корректировки ставил короткую резолюцию: ВД -- "в дневник".

Где-то на пятый или шестой день пути я заметил незначи-тельные сбои в рабочем ритме группы. Началось, как это часто бывает, с мелочей. Один из восьмиклассников на вопрос где его записи, спокойно ответил:

- Завтра сдам.

- Как завтра? Их же сейчас в дневник заносить должны!

Корпевшая над краеведческим дневником девушка успокоила меня:

- Пусть отдыхает. Я еще о позавчерашнем дне пишу.

Потом не представил свои материалы завтехчастью, сославшись на неотложный ремонт велосипедов.

Короче, получилось так, что несколько человек заполняли путевой и краеведческий дневники и работали с картой, а осталь-ным нечем было заняться: ведь их отчеты сию минуту не требо-вались, и потому каждый с легким сердцем откладывал свою пи-санину на завтра, расчитывая управиться на большом привале, а не мучиться в темноте с фонариком, отбиваясь от комаров.

Теперь свободные от дел туристы сидели у костра, переки-дываясь в картишки - занятие, хотя и не возбраняемое мною, но позабытое еще в первых походах. На следующий день ребята отдавали мне сделанные второпях на привалах записи, в кото-рых не было личного отношения к увиденному, а только корот-кий и поверхностный отчет. Я стыдил и ругал халтурщиков, они забирали свои листочки и вставляли в текст высокопарные сло-ва, демонстрирующие сознательность и глубину чувств авторов:

"Мы с удивлением и восхищением наблюдали, как в уме-лых и грубоватых на вид руках мастеров из обычной коровьей кости постепенно появлялось произведение искусства. Талант народных умельцев был виден во всем!" Я не мог позволить украшать подобными перлами наш краеведческий дневник, я чувствовал неискренность туристов, но и заставить их писать по-другому не умел. За два дня до прихода на поляну слета произо-шло то, что неминуемо должно было произойти: меня завалили исправленными записями, которые приходилось снова просматривать; две девушки, явно не успевая, поочередно заполняли дневник, а остальные ребята, наконец-то освободив-шись от надоевшей писанины, играли в волейбол или лежали на рюкзаках, не заботясь об установке палаток и сборе хвороста, хотя погода портилась и временами накрапывало.

Несколько раз я указывал командиру, что пора бы заняться лагерем, но в ответ слышал только: "Сейчас." Обед ребята не приготовили, что-то там пожевали, позабыв о том, что наша тройка тоже не ела с утра, а за дровами пошли уже в первых су-мерках. Я отправил своих канцеляристок ставить палатки, а сам ушел от бивака подальше на холмик и, накрывшись клеенкой, продолжил записи в дневнике. У костра слышались крики и смех, потом стало потише - видимо, ребята ужинали; потом затренька-ла гитара, а я все сидел под мелким дождиком, злой и голодный, заполняя одну страницу за другой.

Когда стемнело и я уже работал при фонарике, на холмик поднялась вся команда. Ребята молча стояли вокруг меня, а я делал вид, что не замечаю их.

- Виктор Яковлевич, - наконец сказал кто-то, - мы вам ужин принесли...

Я молча продолжал делать записи. Дежурные стояли передо мной с мисками и кружкой, не зная, поставить ли их на землю или подождать, пока я протяну руку.

- Ну простите нас, - просопел Коля Голиков, немного угрю-мый и грубоватый парень, владелец карточной колоды. - И да-вайте пойдем к костру, чего на холоду-то ужинать. А дневник мы с утра заполним, можете даже не проверять.

Я пошел в лагерь в окружении притихших ребят, На осклизлой тропинке образовалась колонна под капюшонами плащей. Впереди меня несли в клеенчатом мешке краеведческий альбом и коробку с флакончиками туши, позади - красные папки с черновыми записями. Замыкали колонну дежурные с мисками нетронутого ужина на вытянутых руках. На плечи мне наброси-ли офицерский плащ, а в лесу несколько человек вышли вперед и отодовигали мокрые ветки от моего лица. Все это напоминало похоронную процессию, и было очень неловко чувствовать себя главным героем печального ритуала.

Меня усадили (хорошо, что не положили) возле костра на бревно, немедленно покрытое сухой клеенкой, на колени поста-вили миску с заново подогретой кашей и, уберегая от дождика, раскрыли зонтик с торчащими в разные стороны спицами.

Я посмотрел на скорбные лица своих туристов и рассмеял-ся:

- Вы думаете, я смогу есть при таком почетном карауле? Садитесь!

Напряжение лопнуло разом, и ребята шумно расселись вокруг меня.

- Тихо! - сказал Голиков. - У кого карты ?

Ему протянули колоду.

- Виктор Яковлевич, - сказал Голиков, - мы понимаем, как много вы делаете для нас. Вот смотрите, - и Коля бросил карты в костер. - Больше к нам претензий не будет.

Мне надо было держать ответную речь, и я сказал:

- Подъем в шесть утра. Пока не закончим оформлять документы, с места не трогаемся. До поляны слета тридцать километров. Завтра проедем двадцать. Во время обеда постирать ковбойки. Сушить на плечах или на рюкзаках. Вопросы?

Вопросов не было.

- Тогда час на пение, и в двенадцать отбой. Надо выспаться.

Я подошел к своему рюкзаку, чтобы постелиться, но ничего делать не пришлось: спальник и все необходимое уже было раз-ложено в палатке.

Из педагогического дневника:

"28 июня 1957 г. ...Если ребята видят, что руководитель делает много больше, чем от него ожидали, или, будем говорить так - если ребята видят, что руководитель заботится об их благе, про-тиводействие руководителю снимается само собой".

Позднее я увидел, что мой победный тезис далеко не абсо-лютен. Как уже говорилось, многое зависит от личных качеств руководителя.

Ночью дождь усилился, и к полудню, не вылезая из пала-ток, мы наконец-то закончили оформление всех материалов. Ехать по утонувшим в грязи тропам не было никакой воз-можности. Километров пятнадцать мы катили велосипеды по липкому месиву, извазюкавшись "выше крыши". Дождь иногда прекращался, потом снова начинал нудно моросить, а когда мы остановились на ночлег, ливануло уже основательно. К моему удивлению, едва поставив палатки, ребята пошли к ручью стирать тренировочные костюмы и ковбойки - нашу единую форму, выданную шефами во временное пользование. Сушили одежду над костром, чуть ли не окуная ее в булькающие ведра...

Из-за непогоды соревнования на слете отменили. Нас выстроили на линейке, похвалили за мужество и попросили сдать все походные отчеты, по которым уже в Москве будут определены победители. Через несколько дней позвонили в школу и поздравили нашу команду, поделившую первое место с туристами из другой школы, номера которой теперь не помню.

Конечно, мы были рады. Но я не мог забыть едва не вспыхнувшего конфликта во время оформления дневников. Привычка во всем доискиваться причины, из которой неминуемо вытекает следствие - учили же меня в институте диалектическому мышлению! - заставляла перебирать факты и фактики, предше-ствовавшие событию, а не валить все на безответственность учеников.

Да, отсутствие такого командира, как Женя Радько, безусловно сказалось на четкости действий группы. Да, ребята начали уставать - кстати, как я потом убедился, это очень влияет на поведение новичков. Да, мы взялись выполнять несколько дополнительных краеведческих заданий - ошибка, которуя я в дальнейшем старался не повторять. Все это так. Но прямого отношения к едва не сорванному оформлению материалов похода это не имеет. Тогда что же?

И тут я сделал открытие, которое долгое время скрывал от других туристских руководителей и которое постоянно обеспечивало нам первые места на городских слетах в конкурсах краеведческих дневников.

Дело в том, что для записи в походе краеведческих заданий берется большой альбом, желательно в твердой обложке, или большая общая тетрадь. Кто пошустрее, каждую страницу разрисовывает еще дома виньетками и заставками. А дальше старательная девочка с каллиграфическим почерком заполняет альбом отредактированными руководителем материалами. Если к заданию относятся несерьезно, то и редактирование не требуется - все отдается на усмотрение ребят, точнее, двух-трех человек, ответственных за эту работу.

За многие годы участия в городских соревнованиях я встречал на подходах к слету группы, которые даже не знали о своих краеведческих заданиях.

- Но ведь вы бывали в музеях или осматривали какие-нибудь памятники?

- Не-к...

Таким группам заполнить дневник ничего не стоит - подумаешь, три-четыре страницы текста!

Но когда материалы собирают все туристы, на каллигра-фическую девочку сваливается очень большой объем работы, и никакая очередность в написании дневника здесь не поможет - альбом-то один! Вот с этим я и столкнулся в своем первом выходе на городской слет. Я был постоянно привязан к заданиям и чувствовал, что теряю контакты с ребятами. Я знал, что надо обсудить с командиром бытовые вопросы, знал, что надо проверить наличие продуктов и поговорить с восьмиклас-сниками, устроившими ночью в палатке хоровое пение, но ничего не успевал. Ушли в никуда викторины у костра и мои рассказы; прекратились тренировки по установке палатки. Чем меньше дней оставалось до прихода на поляну слета, тем больше листков требовалось прочитать, исправить, дополнить и проследить, чтобы все было занесено в общий дневник. Так же напряженно работали и двое картографов, ежедневно дополняя карту новыми знаками и делая топографическую съемку местности в районах наших ночевок. Зато остальные ребята слонялись без дела и даже привычные работы на биваке выполняли как-то неряшливо и неторопко.

Еще в походе я начал подозревать, что в организации заполнения краеведческого дневника есть какой-то изъян, отрывающий меня от ребят и позволяющий многим отойти от общих забот. Но только дома, в спокойной обстановке, появилась возможность разложить все по полочкам.

Итак, что бы я хотел иметь в идеале?

В сборе краеведческих материалов принимают участие все туристы, кроме картографов и дежурных по кухне на данный день.

Собранный материал сдается ответственному за дневник не позже следующего дня.

Руководитель и литературная группа просматривают черновые записи, которые после утверждения тут же оформляются в дневнике.

При таком порядке, - рассуждал я, - каждый будет иметь конкретное дело и достаточное для походных условий свободное время, а у руководителя появится возможность общения с ребятами и организации их досуга.

Что для этого надо сделать ?

Отменить стадное хождение на краеведческие задания. Организовать краеведческие группы по два-три человека. В каждой группе должен быть временный командир, отвечающий за сбор и оформление материалов.

Ежевечерне подводить итоги краеведческой работы, выслу-шивая отчеты командиров групп и отчет ответственного за дневник.

Собственно, здесь не было ничего нового - просто я переносил в походы принципы макаренковских сводных отрядов. Но это в теории. А на практике я представлял, как ежевечерне несколько групп будут стоять в очереди у краеведческого дневника и все равно не успеют его заполнить. На следующий день ко вчерашним очередникам добавятся новые, и вал неоформленных материалов будет нарастать, и не важно, кто заполняет дневник - девочка с каллиграфическим почерком или командиры сводных групп.

И тут мы подходим к моему открытию.

А что, если отказаться от альбомного дневника? Ведь никто не требует от нас сделать его покрасивше. Оценивается только содержание, и даже на орфографию и пунктуацию судейская коллегия закрывет глаза - просят только писать поразборчивей.

Так вот, Если ЖЕ вместо альбома взять в поход пачку линованных листов из больших общих тетрадей, то каждая группа сможет независимо от другой работать со своими материалами, переписывая их начисто после утверждения. При таком порядке ответственный за дневник может собрать за вечер хоть десять, хоть сто отчетов. И все! Каждая группа занята своими материалами не более часа, а руководитель освобождается от постоянного надзора за нерадивыми - на вечернем подведении итогов они обязательно всплывут и тут же у костра перепишут начисто свои отчеты.

Я мысленно проверял эту идею с разных сторон, понимая, что ухватился за хвост Жар-птицы. И уже в следующем слетном походе наши краеведческие папки распухали от материалов, и не было нервотрепки у руководителя и обид у ребят. Один день от другого мы отделяли цветной бумагой с нарисованной схемой перехода и, придя на слет, приступали к последнему священнодейству: в присутствии всей команды извлекался на свет десятидюймовый гвоздь, которым торжественно пробивались аккуратно выровненные листы. Дневник брошюровался ленточкой и укладывался в папку. Ребята передавали это сокровище из рук в руки, поглаживая переплет и даже целуя его.

Многие впервые видели дневник целиком, не очень представляя, как из отдельных листочков, среди которых были записи, сделанные не кем-то, а лично ими, получилась рукопись в шестьдесят страниц. И от того, что ребята гордились своим трудом, я радовался неизмеримо больше их.

Мы несли наши папки в Штаб слета мимо биваков других школ и почти везде видели отрешенных девочек, торопливо записывающих в свои альбомы то, что не успели записать в пути...

Когда я стал чуть поопытней, мы начали украшать свой краеведчесий дневник фотографиями сделанными в пути. Для этого брался широкопленочный фотоаппарат "Москва". Ночью в палатке, накрытой для верности спальниками, проявленную пленку накладывали на фотобумагу и прижимали чистым стеклом. Подсвечивали себе фонариком, завернутым в красный галстук. Другим фонариком делали засветку, и в трех небольших кюветах - проявление, промывка, закрепление - доводили операцию до конца. Фотографии, правда, получались маленькими, всего 6х9 см, но очень четкими. Когда мы в первый раз сдали свой дневник с фотографиями, нас заподозрили, что они сделаны в домашних условиях, перед выходом на слет. Пришлось показывать судьям нашу походную фотолабораторию, и первые места по краеведению мы воспринимали как заслуженную награду за большой труд.

В Ленинграде нас поселили в школе, приспособленной под временную гостиницу. В соседних комнатах жила вторая команда - победительница слета, и я познакомился с классным руководителем ребят, Инессой Федоровной Волк.

Я любовался ее подопечными - подтянутыми, вежливыми, без всякого словесного мусора в разговорах. Большинство моих туристов после объязательной экскурсионной программы разбегались по универмагам, а группа Инессы Федоровны уходила на поиски интересных книг. Вечерами, после посещения театров, соседи долго обсуждали увиденное, а мои ребята перебирали купленные днем безделушки. Обычно перед сном я что-нибудь рассказывал своим туристам, и на такие посиделки непременно приходили соседи, деликатно постучав и спросив, не помешают ли своим присутствием. Мы говорили о живописи, театре, литературе, и по вопросам и репликам гостей я видел, что они знают больше моих ребят. Инесса Федоровна работала с классом уже пять лет, и неведомыми мне путями подвела к тому уровню культуры, до которого моим туристам было еще далеко. Я завидовал стилю общения Инессы Федоровны с учениками, здесь было что-то домашнее, материнское. Она никогда не повышала голоса, я ни разу не слышал повелительных интонаций в ее речи, никто не бросался сломя голову исполнять ее распоряжения, да их и не было, а только: будь добр, пожалуйста, если не трудно... Я видел, как Инесса Федоровна, разговаривая с высоким юношей, мимоходом причесала его, потом повернула и что-то поправила в одежде. И парень послушно наклонял голову и поворачивался. Да разве я мог позволить себе причесать того же Колю Голикова? Ого, как бы он дернулся!

Наблюдая за мягкой суетливостью Инессы Федоровны и за ее от- ношениями с ребятами, я лишний раз убеждался, что копировать кого-то - дело бесполезное. Помню, как еще зимой в школе, на репетиции нашего драмкружка, одна из участниц мимоходом взяла лежавшую на рояле офицерскую фуражку, лихо надела ее набекрень, прихлопнула сверху и, с отчаянной грацией козыр-нув, положила фуражку на место. Выглядело это потрясающе задорно. Девушка пошла по своим делам и, уверен, даже не вспомнила бы, попроси ее сказать, что она делала несколько секунд назад. Эту сценку видела только ее одноклассница ребята сидели передо мной в зале, спиной к сцене. И тогда одноклассница будто случайно сделала несколько шагов к роялю, постояла немного, поглядывая в нашу сторону, и быстро повторила номер с фуражкой. Бедная девочка, она сама почувствовала как все получилось нелепо, и, смутившись, бросила фуражку на рояль. Не было у нее для такой сценки ни гусарской бесшабашности, ни женского шарма.

В то время я много читал театральной литературы и, конечно же, знал требование К.С. Станиславского к своим ученикам - в любой роли идти прежде всего от себя. Так что уж говорить о манере поведения не на сцене, а в жизни! В детстве, видимо, все так или иначе копируют понравившиеся жесты и позы своих знакомых или киногероев. Если это подходит человеку, то постепенно, при многократном повторении, органически вплетается в ткань его внешних физических действий. Если не подходит, то отбрасывается и забывается.

Взрослым такое копирование дается труднее, да и необходимость в нем возникает не часто, а если и возникает, то все равно остается нечто, присущее только данной индивидуальности. Посмотрите на гимнастические соревнования, особенно по обязательной программе. Спортсмены выполняют одинаковые упражнения, но выполняют каждый по-своему, и это называется стилем исполнения. Так вот, перенять чей-то стиль поведения я не мог, хотя что-то запоминал и старался приспособить для себя. Я начинал понимать, что в нашем ремесле такие мелочи, как выразительный жест, манера общения, одежда, тоже работают на успех, и пренебрегать этим нельзя. Пусть у меня нет обаяния Инессы Федоровны, нет ее милой женской хлопотливости, но ведь можно же научиться слушать собеседника так, как слушает она! А я постоянно ловил себя на том, что в разговоре бестактно перебиваю людей, мне хочется немедленно высказать свою мысль и, не дослушав, привести свои аргументы. Нередко такая манера уводила разговор в сторону от начатой темы - я это замечал, но отказаться от дурной привычки превращать беседу в монолог долгое время не мог. Кроме того, я говорил очень быстро, проглатывая окончания слов, помогая себе руками, молотившими воздух, как крылья связанной курицы. От всего этого надо было избавиться, и после знакомства с Инессой Федоровной я начал жестко контролировать себя - и доконтролировался до того, что через год пришлось учиться говорить чуть быстрее. Далеко не сразу, но я научился выслушивать собеседников, мучительно подавляя желание заговорить самому, научился экономному жесту и даже начал интересоваться книгами по риторике. Поздее я узнал, что занимался элементами рефлексии - какое симпатичное и научное слово! Но до главного докопаться было труднее: почему все-таки ребята Инессы Федоровны по своему поведению и культуре выгодно отличаются от моих ? Скорее всего, здесь не последнюю роль играло время: пять лет - вполне достаточный срок для воспитательной работы; но как эту работу проводить и на какие потаенные кнопки нажимать, я не представлял. Оставалось утешаться тем, что поставленные вопросы волновали меня и требовали ответа.

Из педагогического дневника:

" 23 августа 1957 г.

... Я уже многое умею. Я знаю, какие требования должны предъявляться к целям путешествий, и умею заинтересовать ими ребят. Я умею сопрягать педагогические цели руководителя и туристской группы. Я знаю, что структура группы, если она действенна - а таковой ее можно сделать, - ведет к организации взаимоответственности и взаимозависимости в коллективе. Я знаю, что при интересе к цели путешествия, которая может быть достигнута в рамках предложенной структуры, значительно возрастает активность ребят. Но я вижу, что эта активность ситуативна, она только на данный момент - от начала и до конца путешествия - и, следовательно, имеет к формированию нравственных качеств моих туристов весьма малое отношение.

Возьмем, к примеру, чувство ответственности - оно ведь тоже относится к нравственным категориям. Что такое ответствен-ность, на мой взгляд? Это осознанное стремление выполнить оптимальным образом данное поручение или взятые на себя обязательства. В походах я доволен ребятами: в большинстве случаев их действия ответственны. А после похода? Почему мои восьмиклассники плохо учатся, почему классные руководители, зная, что эти ребята занимаются в спортивных секциях и увлекаются туризмом, жалуются мне на полное безразличие их к общественной работе? Какая же здесь ответственность? Или ответственность может быть двоякой: для меня и для других учителей?..

... Второе. Как поднять культурный уровень моих туристов? Понятно, что между культурой и поведением человека прямой связи нет: безнравственный тип может быть образован и культурен. Но впитывание культурного богатства заставляет мыслить, учит понимать красоту, сопереживать, делаться духовно богаче - разве все это не нужно человеку?

Но как подвести ребят к пониманию красоты, я не знаю."

Теперь я с улыбкой читаю собственные размышления с их искренним наивом вместо теоретических знаний. Ничего толком я еще делать не умел, шел к отдельным удачам почти что вслепую, и только через несколько лет начал штудировать серьезные книги по психологии и педагогике. Скорее всего это типичный путь молодого учителя: должно пройти какое-то время для обобщения практического опыта. А пока - новый учебный год. Снова уроки, тренировки, спортивные праздники. Мы уже начали что-то выигрывать на соревнованиях у других школ - это тешило мое самолюбие и радовало ребят. Но в туризме дела пошли значительно хуже. Мои любимые девятиклассники, а теперь уже выпускники, готовились к поступлению в институты и все реже выходили на маршруты с ночевкой всей командой, победительницей летнего слета. Их постепенно заменяли ребята новых девятых классов, во главе с новым командиром - Колей Голиковым. Все было нормально в наших походах, но такого контакта, как с прежней группой туристов, не получалось. Мы готовились к летней экспедиции по изучению партизанского движения в Крыму, читали книги о Великой Отечественной войне, разрабатывали горный маршрут похода. Но делалось это как-то вяловато. Я видел, что ребят больше интересовала поездка в Крым, чем экспедиционное задание, и потому наше общение ограничивалось чаще всего только рабочими моментами.

Крымская экспедиция

Мы снова выиграли районный слет туристов, но, как было заранее оговорено, на городской слет не пошли, а организовали в лесу палаточный лагерь для завершения подготовки к экспедиции. Я представлял, что жизнь в лагере будет отличаться от походной, где большую часть времени ребята находятся на маршруте, и очень хорошо знал, что безделье может привести к нарушениям дисциплины и межличностным конфликтам. Чтобы не оставлять туристов "без дела в руках и без мысли в голове", я предложил такой насыщенный план работы, что втайне сомневался, сможем ли мы его выполнить. Подъем, усиленная зарядка и купание в реке при любой погоде. Потом утренняя линейка, уборка территории и завтрак. И никаких опозданий, иначе... Что должно последовать за этим "иначе", я не знал, и ребята подсказали: чистить ведра после еды! Я был уверен, что это не лучшая форма наказания, но другой предложить не мог.

До обеда - тренировочные занятия. Я учил ребят карабкаться по крутым берегам Москва-реки, и особенно - страховаться на спусках при помощи альпенштоков, обычных, ободранных от коры палок, понаделанных из засохших елочек, торчавших возле нашего лагеря во множестве. Затем - заготовка топлива, купание и после обеда - тихий час. Можно было не спать, а читать или играть в шахматы, но запрещалось ходить по лагерю и громко разговаривать. Как и ожидал, утомленные тренировками и разморенные едой туристы быстро засыпали, и я даже разрешал дежурным откладывать побудку минут на 15-20.

После полуденного чая - снова занятия. Теперь мы репетировали концерт, который расчитывали дать в совхозном клубе, и для этой цели решили прихватить в Крым тяжеленный баян. Если репетиции были не хоровые, то баянист уходил с солистами подальше от лагеря, а я с оставшимися ребятами отрабатывал технику записи воспоминаний бывших партизан, с которыми мы еще зимой наладили переписку. Делалось это таким образом: ребята разбивались на группы по два-три человека, я что-нибудь рассказывал, все строчили в своих блокнотах, а потом давалось полчаса для обработки записей. Творчество каждой группы внимательно выслушивалось и обсуждалось. На следующий день эти же записи требовалось представить в форме очерков. Мне удалось убедить ребят, что без таких упражнений мы многое перепутаем и многое упустим. Надо сказать, что почти все туристы серьезно отнеслись к новому для них делу, тем более что я несколько усилил его личностную значимость, обратив внимание ребят, что они постепенно вырабатывает вкус к слову, и это пригодится при написании сочинений на выпускных экзаменах и при поступлении в институт. Намеченный план выполнялся без сбоев, и свободное время у ребят появлялось только после ужина, чтобы полтора-два часа посидеть у костра.

За десять дней лагерной жизни я убедился, что умею уже использовать средства, позволяющие активизировать и дисциплинировать ребят. Меньше становилось случайных успехов и срывов, уже можно было прогнозировать результаты общих дел и реакцию на мои распоряжения. Все наши занятия отвечали одному из принципов построения спортивной тренировки - адекватности упражнений предстоящей деятельно-сти. Этот принцип хорошо известен учителям-предметникам. Никому из них не придет в голову перед контрольной работой на вычисление площади окружности предложить ученикам задачи, связанные с подобием и равенством треугольников - одно другому неадекватно. Я мог бы организовать спуски и подъемы с использованием веревки или навесные переправы, не сомневаясь, что это увлечет ребят, мог бы устроить соревнования по волейболу или веселые эстафеты, да мало ли что можно придумать в лагере, чтобы скоротать день! Но ничего этого у нас в Крыму не будет. А будут крутые горные тропы, иногда заваленные прелыми скользкими листьями, будет кропотливая работа по сбору материалов о партизанской войне - то главное, ради чего мы едем в экспедицию. Я настойчиво напоминал об этом ребятам и видел, что наши занятия становятся для них важнее, чем обещанный отдых у моря. Плотность занятий требовала и четкого выполнения режимных моментов - следил за этим наш командир Коля Голиков, чуть ли не с кулаками наступавший на дежурных, если обед задерживался хотя бы на пять минут. В общем, внешний порядок - как я бы теперь сказал, внешний удовлетворительный уровень поведения - был достигнут. Но меня беспокоило, что этот порядок поддерживался не только сознательным отношением туристов к нашим делам, но и авторитетом трех физически сильных ребят. Нет, конечно, они никого не задевали, но я чувствовал, что их слово порой весомее моего. К чему такое разделение власти может привести, я еще расскажу, потому что помню, как в пору моих пионерских лагерей вожатая жаловалась "авторитетам" на какого-нибудь шустряка, потом с ним на задворках серьезно толковали, и в отряде устанавливался порядок.

Огорчало меня и малознание ребят. Еще в зимних походах, рассказывая о ярких событиях из всемирной истории, видел, что о многом они слышат впервые.

- Но вы же проходили восстание Спартака?

- Ну?..

- Так как же вы не читали великолепный роман Джованьоли?

- А зачем?

Только двое моих туристов один раз были в Художественном театре, и никто - в музее Изобразительных искусств!

Вот тогда, в лагере, я и начал впервые читать ребятам стихи у костра. Слушали меня внимательно и уже в Крыму просили снова прочитать те вещи, что понравились больше других.

Поисковая работа началась сразу же по приезде в Симферополь. Бывшие партизаны, с которыми мы перепи-сывались еще зимой, приводили нас к своим товарищам, и то, что мы слышали от этих еще не старых людей - ведь после войны прошло чуть больше десяти лет - нельзя было прочитать ни в одной книге. В сталинские времена о партизанском движении в Крыму умалчивали: коренное население - татары - нередко помогали немецким войскам, и тому были причины, о которых здесь не место говорить. Но факт остается фактом: были в Крыму татарские воинские формирования, были проводники, выводившие немцев к партизанским стоянкам - все это было. И никак не согласовывалось со сталинской национальной политикой, проповедовавшей братский союз всех советских народов. Поэтому после освобождения Крыма изменников по справедливости жестоко наказали, ну, а остальных жителей татарской национальности без лишней огласки вывезли в отдаленные места. Затем, как известно, Н. С. Хрущев передал полуостров Украине, и последствия этого широкого жеста расхлебываются до сих пор.

При таком раскладе очень уж вспоминать о крымских партизанах было как-то неловко, и остались жить люди, обделенные наградами и памятью народной.

Те, кто бывал в горах Крыма, знают, что его лесная часть просматривается с любой вершинки. Леса прочесывали специальные войска, все выходы с гор были перекрыты. И в таких условиях отряды партизан действовали постоянно - подрывали мосты и машины, снимали патрули и уничтожали предателей.

Комиссар одного из партизанских отрядов Куприев передал нам блокнот с короткими записями. Среди рапортов командиров групп о выполнении заданий, столбиков цифр о расходе патронов и приказов о починке обуви были и такие пометки:

"Три дня без еды. Варим кору деревьев. Дисциплина бойцов отличная"

"Еды нет совсем. Вчера пустили под откос эшелон".

"Три человека умерло. Группа подрывников ушла на задание".

"Прилетел самолет. Сбросил продукты. Выдаем банку консервов на пятерых".

Да, одно дело - смотреть даже самые правдивые фильмы о партизанах, и совершенно другое - слушать не всегда связные рассказы людей, переживших такое, что нам, молодым, было трудно вообразить. Мы жили в симферопольской школе, и после таких встреч не было привычного смеха и песен по вечерам. Ребята негромко разговаривали, просматривали собственные записи и документы, переданные нам для музея Вооруженных сил. Впервые юноши мирного времени столкнулись не с романтикой, а с грязными, потными, голодными и кровавыми буднями войны, и я не удивился, когда один из туристов спросил: " Виктор Яковлевич, а мы бы смогли так? "

Нас привели в уютный домик Павла Васильевича Макарова, невысокого и очень худого человека, совсем не похожего на лощеного красавца, адьютанта его превосходитель-ства, каким его изобразят через несколько лет в знаменитом телесериале. Я не буду рассказывать об этой встрече, о том, как плакали наши девчонки, когда Павел Васильевич, придавив стол кулачками старческих рук, негромко запел сложенную партизанами песню о погибших товарищах, и слезы текли по его морщинистому лицу...

Через неделю мы были на кордоне у лесничего Крапивного, богатырского сложения человека, которого вроде и не коснулись года.

- Вон по цей тропке, - показывал Крапивной, - поднимались немци, а Павел Василич косив их с пулемета вот от того камня. Нас четверо, а их, шоб не соврать, человек дватьцать будет. Тут склоны не так, шобы крутые. Бачу обходять они нас.

"Павел Василич, - кричу - тикать надо!" А он ни в какую.

Ну, подхватил его за ноги, за вроде коня в тачанке, и поволок. А он все стрелять норовит. Вон пойдете в тую сторону, там крутяк каменый, по нему и ушли. Пулемет бросить пришлось, да... А Павел Васильич мне потом дулю вставил за отступление, во как.

Павел Васильевич передал нам много документов времен гражданской войны и большие желтые листы немецких приказов, которые расклеивались по городам. Под черным распластанным орлом шли распоряжения о запрещении появляться на улицах без документов, о немедленной сдаче теплой одежды для немецкой армии, о выдаче местонахождения евреев. И внизу каждого приказа - непременное предупреждение: "За невыполнение - расстрел". Потом, когда в школах начали проводиться "Уроки мужества", часто, к сожалению, формальные, я вспоминал нашу крымскую экспедицию и думал, что свой Урок ребята проштудировали сполна.

Мы шли горными тропами к партизанским стоянкам, которые отметили на карте еще в Симферополе. В Крымский заповедник народ пускают не часто, и в то время остатки полуразрушенных лагерей еще можно было найти. Мы собирали стреляные гильзы, подобрали в лесу проржавевшую трехлинейку, а ствол миномета нам подарил лесничий Крапивной: "Вон он ворота подпирает. Берите, отслужил красавец. ".

С Гурзуфского седла мы спускались мимо Артека, и с какой завистью смотрели на нас прилипшие к чугунной ограде чистенькие пионеры в белых рубашках и синих шортиках!

Свой постоянный лагерь мы поставили в совхозе под Алуштой. В клубе дали большой концерт, вечерами у палаток собиралась местная молодежь, я читал стихи, и все вроде было хорошо. Но что-то постоянно тревожило меня.

Вот съездили в Ялту, но не пошли в Никитский ботанический сад, отказались от экскурсии в Севастополь ради лишнего дня у моря, хотя наши палатки стояли почти на берегу, и купаться можно было часами. Я чувствовал, что благополучие в группе зависит не только от меня, но и от тех сильных и авторитетных ребят, о которых уже упоминал.

Не вступая в конфликты с товарищами, эти ребята пользовались маленькими привилегиями с молчаливого согласия остальных. Только они могли опоздать на зарядку или на вечернее собрание, задержаться у моря, оставив с собой нескольких девочек, - словом, делать то, что не позволялось другим. И возглавлял эту самостийность наш командир Коля Голиков, несколько своеобразно понимавший серьезность своей высокой должности. Скажем, возвращается компания с пляжа.

- Почему опоздали ? - спрашиваю.

- Не надо, Виктор Яковлевич, - Голиков кривит губы с чуть заметной снисходительностью. - Я за них отвечаю. Подумаешь, задержались на десять минут.

Пару раз говорил с Колей наедине, но он заводился и цедил что-то о моих придирках лично к нему.

Я видел, что теряю какие-то нити управления, пусть не главные, в мелочах, и что голос друзей Голикова в спорных вопросах все чаще становится решающим. В той же Ялте после прогулки по набережной и знакомства с магазинами я предложил поехать в дом-музей А.П.Чехова. Еще никто не успел возразить или согласиться, как один из авторитетных парней громко сказал:

"Нам и в школе этот Чехов вот где сидит!" Поездка не состоялась.

И все-таки я не мог обойтись без помощи Голикова и его друзей, и они понимали это. Начала складываться ситуация, выстраиваемая по житейскому принципу: "Мы вам, вы нам". Мы вам - порядок в группе, вы нам - послабления в режиме.

Пятнадцатью годами позже с нами в Крым выехала группа соседней школы, и я видел, как несколько старшеклассников, так называемый актив, постепенно отстранили учителя от руководства и начали насаждать среди товарищей жестокие уличные законы. Сначала учитель не обратил внимания, что командир и присные его даже не утруждают себя подойти к дежурным за едой. За них это делали другие, обслуживая руководящий состав в первую очередь. Разумеется, свои миски "актив" тоже не мыл. При мне один из парней ткнул принесенную ему миску под нос мальчишке:

- Это что ? А ну бегом перемой!

Я остановил мальчишку и подошел к парню:

- Встаньте, пожалуйста.

- Чего ?

- Я говорю - встаньте, пожалуйста.

Парень медленно приподнялся:

- Ну ?

Я протянул ему миску:

- Вон он, ручей, и будьте добры, пойдите, сполосните посудину.

Вступать в пререкания с безукоризненно вежливым джентльменом парень не решился. Он только передернул плечами и побрел к ручью.

Я говорил руководителю соседней группы, что поведение "актива" до добра не доведет, и предлагал свою помощь в беседе с ребятами, но руководитель ответствовал, что ничего особенного не происходит и никакой помощи не требуется. А через пять дней, когда наши лагеря ставились почти рядом, я видел, как девушка указала одному из "активистов" на удобное место для палатки - площадку, которую уже расчистил от камней руководитель с девчонками. Парень кивнул и, подойдя к площадке, пнул ногой еще свернутую палатку:

- Я раньше выбрал это место. Мы здесь ставиться будем.

И руководитель с девчонками, не возразив, пошли искать новое место для ночлега.

Через год наши маршруты совпали на Кавказе. Не знаю, какая сила толкала этого руководителя в походы - в школе он был прекрасным учителем физкультуры, вот и занимался бы тем, что умел делать профессионально! А тут, в горах, где должно быть единое руководство, всем заправляли уже новые старшеклассники, подбиваемые своими подружками, которых про себя я давно называл фаворитками. Это особый тип девушек, никогда и ни во что не вмешивающихся, но через своих поклонников творящих в группе настоящий произвол. Им ставят палатки, подменяют на дежурствах, они могут затюкать любую девчонку, и не только они, а прежде всего их поклонники, а уж ребятам, которых невзлюбили фаворитки, лучше поскорее убраться из группы! И если все это безобразие вовремя не пресечь, руководитель теряет бразды правления, сохраняя за собой только всю меру ответственности за жизнь и здоровье учеников. Все, что я наблюдал в соседней группе, привело к финалу, хотя и нетипичному, но вполне закономерному.

Спустившись с гор, мы остановились на сухумской турбазе. И вот соседи, увидев что мы питаемся лучше их, а перед сном еще устраиваем чай с разными вкусностями, потребовали от своего руководителя того же. Руководитель резонно указал, что много денег потрачено еще перед горами на мороженое и посещение кафе в Пятигорске, да и здесь, в Сухуми, по просьбе ребят два раза устраивался праздничный стол, так что денег в обрез. Доводы показались фавориткам группы не убедительными. Они что-то подсчитывали и даже приходили к нашему казначею порасспросить, какие у нас были траты в пути. А потом их верные поклонники заявили руководителю открытым текстом, что он утаил часть денег и теперь они хотят сами распоряжаться тем, что еще осталось. Руководитель швырнул под ноги наглецам сумку с деньгами и записями расходов. И у соседей началась шикарная жизнь! Три дня каждому туристу выдавалась налич-ность, с размахом тратившаяся на шашлыки, фрукты и моро-женое. На четвертый день деньги закончились, и вечером соседи угрюмо жевали бутерброды под приготовленный на примусах чай. Утром вся группа собралась возле руководителя, и одна из фавориток сказала, что ребята голодные и их надо кормить. Моя палатка стояла недалеко, и я хорошо слышал весь разговор. Руководитель ответил, что денег у него нет - все, что было, вместе с отчетом он отдал, и теперь надо сообща искать выход из положения. И тогда девушка заявила - передаю дословно - следующее:

- Вы руководитель и обязаны о нас заботиться. И нечего было дураков слушать!

Фаворитка хотела есть и легко променяла своих поклонников на чечевичную похлебку. Остальные престижные девочки поддержали ее.

Наша группа выделила соседям какую-то сумму, но о роскошной жизни им пришлось забыть.

Случай, повторяю, нетипичный, но утрата единоначалия в дальнем путешествии всегда ведет к последствиям, которые в обычных условиях трудно предугадать.

В той первой крымской экспедиции ни Коля Голиков, ни его друзья и в мыслях не держали перечить мне в чем-то серьезном, но меня уже начал раздражать их покровитель-ственный тон - мол, все сделаем, не волнуйтесь, и на вечернем собрании я строго предупредил всех, что не намерен терпеть даже малейших нарушений дисциплины. Повод для разговора был пустячный. Совхоз выделил нам ящик груш, мы прикинули, что этого вполне хватит для компота до нашего отъезда, и поставили ящик возле палаток.

Я попросил ребят не заглядываться на груши - попробовали по несколько штук, и хватит. А кому захотелось еще - пожалуйста: совхозный сад метрах в пятистах на косогоре, и ходить туда нам не возбраняется. Через день я заметил, что ящик неоправданно быстро пустеет, и спросил ребят, кто покусился на общественное добро. Спросил так, для проформы, мимоходом. Мне ответили, что груши подъедает компания Голикова.

- Неужели и ты залезал в ящик? - спросил я командира, сидевшего со опущенной до земли головой.

- Нет, - Коля твердо посмотрел на меня. - Сам не залезал и у других не брал.

- У кого " у других ? "

И Коля снова опустил голову.

Вот Тогда я и сказал насчет дисциплины.

На следующий день я проходил мимо компании Голикова, сидевшей возле палаток и напевавшей под гитару. Увидев меня, один из парней лениво потянулся к ящику, взял грушу и начал неторопливо жевать. Я молча остановился перед парнем. Пение прекратилось, ребята поглядывали то на меня, то на товарища, а я в упор смотрел на парня, и нагловатая усмешка медленно сползала с его лица. Потом Голиков встал, поднялись и остальные, и только парень сидел с надкушенной грушей в руке, сидел, не поднимая головы, чтобы не видеть, как я смотрю на него.

- Сегодня ты уедешь в Москву,- сказал я. - Голиков, распорядись насчет денег и телеграммы родителям.

Через полчаса Голиков подошел ко мне:

- А может, оставим Сережку ?

Я сел на скамейку и указал место рядом.

- Ты можешь меня выслушать спокойно, не перебивая? Хорошо. В том, что случилось, виноват прежде всего ты. Это с твоего молчаливого дозволения Сергей и другие начали чувствовать себя чуть ли не хозяевами в группе. Это ведь так удобно - делать что хочешь, ни за что ни отвечая. Ты посмотри ребята уже сторонятся вас. Вы стали группкой в группе! И самое печальное, что ты этого не хочешь понять, ты, командир, мой первый помощник. И потому, что ты этого не понял раньше и не хочешь понять теперь, Сергей уедет домой. Уедет обиженный на меня, а на тебя будет смотреть как на друга и защитника.

Я говорил долго, возможно, излишне горячась, а Голиков сидел, набычась, сжимая скамейку под коленями.

- Ну, что ж, командир, давай решать вместе, - сказал я.

Голиков поднял голову и молча смотрел на верхушки кипарисов.

- Можно я провожу его до Алушты ?

- До Алушты можно. И сразу же в лагерь.

Сергей уехал. И ребята восприняли это спокойно. Быть может, они обсуждали мою жестокость - не знаю; но на вечернем собрании не было ни вопросов, ни комментариев.

Оставшиеся до отъезда три дня прошли так, будто ничего не случилось. Мы съездили в дом-музей А. П. Чехова и остались очень довольны поездкой. Вечерами я снова рассказывал и читал стихи, а по приезде в Москву мы долго сидели в школе и не спешили расходиться...

Из педагогического дневника:

" 24 августа 1958 г.

Меня занимает мера дозволенного руководителю. Выгонять ученика из класса не разрешается, но ведь выгоняют. А что делать, если ученик мешает вести урок и не дает заниматься товарищам? Что делать, если учитель не может справиться с хулиганом, и единственное спасение - выставить его за дверь?

Я отправил Сережу в Москву, потому что он демонстративно нарушил мое распоряжение, уверенный в своей безнаказанности.

Ну, спрошу, почему он взял грушу. А он скажет: " Подумаешь, обокрал я всех, что ли!" И его друзья будут тихонько наигрывать на гитаре и ласково улыбаться мне. А на другой день от них будет попахивать самогоном: "Угостили местные ребята, не могли же мы отказаться. Да что мы, пьяные, что ли? "

Нет, если руководитель уверен в своей правоте и видит, что ни разговоры, ни наказания не помогают, он просто обязан изгнать человека, нарушающего принятый порядок. Изгнать не потому, что и у других может появиться желание подражать нарушителю - этого как раз можно не опасаться, в большинстве люди нормальны - а потому, что благополучие коллектива должно быть защищено. И если коллектив не может защитить себя, это должен сделать руководитель - последняя инстанция, стоящая на страже общих интересов. А как иначе?"

Нужно было время, чтобы понять: конфликты в путешествиях - результат просчетов руководителя при подго-товке к нему, и не надо принимать следствие за причину. Но то, что руководитель обязан защищать коллектив от посягательств на его нравственные законы, для меня уже не было предметом обсуждения.

В школе-интернате

Еще зимой, перед крымской экспедицией, меня усиленно агитировали перейти работать в только открываемые школы-ин-тернаты, суля возможность практически круглосуточного общения с детьми. Это привлекало больше всего, и после Крыма я пришел в школу-интернат No 18, но с первыми своими учени-ками связи не прекратил, продолжая еще год водить их в походы и руководить драматическим кружком.

Меня назначили воспитателем пятого класса, и все свободное от уроков время я проводил с ребятами. В основном это были дети из неблагополучных семей, не слишком обогретые родительским теплом, и потому в первый же день они жались ко мне, незнакомому человеку, тесня друг друга, чтобы подержаться за мою руку. После отбоя я посидел в спальнях девочек и мальчиков, а потом еще долго ходил по коридору, потрясенный той жаждой ласки, которую они хотели получить от меня.

Первое впечатление не всегда самое верное. Оказались среди ребят лодыри и неряхи, хитрюги, врунишки и любители утащить, что плохо лежит. Но был и мастеровой люд, умеющий уже плотничать и слесарить, были любители книг, и те, в ком я видел своих помощников и будущих организаторов наших многочисленных дел. Конечно, жизнь в интернате отличалась от школьной. Уборка помещений утром и перед сном, уроки, прогулка, самоподготовка, свободное время - все это требовалось налаживать и контролировать. Я быстро понял, что одному воспитателю справиться с этим невозможно, и на каждый участок назначил ответственными толковых ребят. Не все у нас получалось сразу, но постепенно в классе привыкли отчитываться за прожитый день, и тем, кто сделал что-то недобросовестно или набедокурил, крепко доставалось на вечерних собраниях от товарищей. Я придумывал различные игры для прогулок, проводил конкурсы и викторины и, конечно же, начал водить пятиклассников в походы с ночевкой.

Помятуя о своих школьных выходах с малышами, я еще в интернате научил ребят ставить палатки и подробно растолковал, что и как нужно делать, когда мы придем на ночной бивак. Были назначены ответственные за сбор хвороста, костровые и дежурные по кухне, командир, замыкающий и ведущие по отдельным участкам маршрута. И хотя я дотошно экзаменовал ребят на предмет знания каждым своего маневра, но все-таки предполагал, что какие-то сбои могут случиться, и готовился к этому.

Уже в электричке я увидел разницу между моими школьными группами и нынешней, интернатской. Да, ребята вели себя шумновато, но криков, визга и толкотни не было. Многие не отлипали от окон - они впервые ехали по железной дороге, и все, что проплывало мимо вагона было интересно им. Хорошо прошли установка лагеря и сбор хвороста для костра. После ужина мы немного попели, подурачились, и никаких серьезных замечаний ни в этом, ни в последующих четырех походах, которые мы провели до наступления холодов, у меня не было.

Безусловно, порядок во многом определялся тем, что я знал уже всех воспитанников по голосам и хорошо представлял, что можно ожидать от каждого. Но не лишним оказались и предварительный инструктаж, и обучение установке палаток.

С каждым походом ребята становились опытней, и командир все чаще распоряжался самостоятельно - ну, чуть-чуть по моей деликатной подсказке. В общем, все бытовые дела в походах выполнялись так, как и должны выполняться в этом возрасте.

Никаких поисковых работ мы не вели, я ставил перед ребятами только познавательные цели: рассказывал, для чего понаставлены на открытых местах высокие вышки - триангуляционные пункты, учил ориентироваться по компасу и местным признакам. Часто мы останавливались и любовались осенним ландшафтом, я читал соответствующие настроению стихи, и мои туристы затихали, зачарованные неброской красотой Подмосковья.

Цели руководителя были, естественно, иными. Надо было приучить ребят без споров выполнять распоряжения ответственных за различные дела, а все недоразумения решать с командиром или у вечернего костра. Пятиклассники согласно кивали, но все улетучивалось из их голов, как только начинали отдаваться приказы.

- Ты почему не слушаешь Мишу? - вмешиваюсь я в уже назревающую стычку.

- А чего он! Я уже два раза ходил за дровами, а он говорит, чтоб еще шел!

- Но он ответственный за сбор топлива, ему лучше знать, сколько дров еще надо принести.

- Так я уже два раза приносил, - тянет свое обиженный турист, - а он только командует, а сам ничего не делает!

- Давай сделаем так: ты сейчас выполняешь приказание, а в следующем походе сам будешь ответственным за дрова. И убедишься, как это трудно командовать другими.

Пацан шмыгает носом и злорадно говорит товарищу:

- Вот я тебя тогда погоняю!

Вопросы взаимного руководства и подчинения с трудом осмысляются двенадцатилетними людьми. Они не могут понять, почему сосед по парте имеет право приказывать и почему они должны подчиняться. Да и приказывающий не всегда прав, а иногда пользуется своей властью с таким размахом, что рискует получить по шее от разозленного одноклассника. И бывает, что не только рискует, но и получает. Мне редко встречались среди двенадцатилетних хорошие организаторы, которых слушаются не из-за боязни, а потому, что они умеют настоять на своем и знают дело лучше других. Вот если бы со мной постоянно ходили в походы ребята года на два старше моих малышей, был бы совсем другой разговор. Со старшими не поспоришь, а поведение их могло бы стать хорошим примером. Но старших у меня не было, и приходилось обходиться без эталонов, на которые можно указать и на которые хотелось равняться.

Из педагогического дневника:

" 24 ноября 1958 г.

Представляю такую картину: с моими пятиклашками идут в поход Женя Радько и еще трое ребят из моего любимого девятого класса. Они руководят всеми участками работ, а у костра рассказывают о своих первых маршрутах. А малыши сидят между ними и слушают. И учатся общению у взрослых людей.

Это и есть передача делового и нравственного опыта от одного поколения другому. При условии, что сам воспитатель уже воспитан."

Но все это были только мечты, да и не замыкалась жизнь в интернате на одном туризме. Пионерские дела, режимные моменты, и главное, учеба - на это уходило все время воспитателей. Каждый воспитатель вел уроки по своим предметам, а у меня еще были спортивные секции, и порой я получал нахлобучку от директора, потому что заигрывался с ребятами в волейбол до отбоя.

В интернате не было паралелльных классов, а только по одному с первого по седьмой, с расчетом на дальнейший прирост до восьмилетки. Как при таком разрыве в возрастах проводить спортивные соревнования? Ведь ясно, что семиклассники при любых условиях будут выигрывать у малышей. И тогда всех воспитанников разделили на четыре спортивных общества с примерно одинаковым возрастным составом. Неожиданно оказалось, что в этом таится не только практический, но и педагогический смысл. Семиклассники начали тренировать девчонок и мальчишек из шестого класса, подбирая команды для волейбольных и баскетбольных ристалищ, в цене оказались даже первоклассники, с которыми возились лучшие гимнасты. Я видел, с каким терпением проводили ребята тренировки и как старательно учились малыши, даже лучше, чем на моих уроках. Ни криков, ни лишней беготни. А как болели старшие за своих крохотулей, выполняющих на соревнованиях акробатические упражнения! Мы устраивали спортивные празники, отменяя учебные занятия: с утра - легкоатлетические старты на стадионе, после обеда - соревнования на интернатских этажах по настольному теннису, шахматам и шашкам, в классах - спортивные фильмы, конкурсы и викторины, а в зале - волейбольные встречи и выступления гимнастов. И везде рядом с малышами - их тренеры и болельщики. Информация о ходе соревнований передается по радио, и каждое спортивное общество отчаянно переживает успехи и неудачи своих ребят. А призы победителям вручают заслуженные мастера спорта, будущие олимпийские чемпионы - стайер Петр Болотников и боксер Борис Лагутин.

Праздник заканчивается всеобщим примирением: сборная волейболистов-воспитанников встречается с воспитателями, и судит игру не кто-нибудь, а чемпион мира, лучший нападающий советского волейбола Константин Рева!

Такое содружество старших и младших воспитанников позволяло создавать единый коллектив интерната. Мы часто говорим: "коллектив завода", "коллектив школы", но ведь это только слова. Какой же это коллектив, когда ученики одного класса незнакомы с теми, кто старше или младше их? Я не хочу вдаваться в теоретические тонкости, но вот американский социальный психолог Т. Шибутани предлагает определять коллектив (группу) по профессиональной принадлежности, и тогда в одну когорту попадают, скажем, все дипломаты земли или все актеры, или солдаты армий всех стран. Что это может дать для практической работы, не представляю.

Используя налаженные связи между ребятами в спортивных обществах, мы попробовали организовать шефство старших над младшими в учебе, и это вроде бы стало получаться, но развития не имело - самоподготовка во всех классах проходила в одно время, а отрывать старших от занятий в кружках и спортивных секциях посчитали нецелесообразным. Мне хотелось бы проверить взаимодействие детей разных возрастов и в других областях деятельности, но такая возможность представилась только через пять лет.

Естественно, что, как новый воспитатель, я внимательно присматривался к своим пятиклассникам. Даже начал делать какие-то записи с психологическими характеристиками каждого.

Но вскорости бросил это занятие: и оценки мои были субъективными, и ничем в работе помочь они не могли. Все оказалось настолько сложным и запутанным, что разобраться молодому учителю во всех переплетениях ребячьих взаимоотношений не представлялось возможным. Я не мог понять, почему наш лучший ученик не пользуется особым уважением в классе, а самые хулиганистые ходят в лидерах; почему те, кому я уже доверял больше других, вдруг выкидывают такие фортели, что только руками развести; и почему между ребятами постоянные ссоры и взаимные оскорбления.

Пятиклассники жили какой-то странной для меня жизнью. Вроде бы они постоянно вместе: и в классе, и в спальнях. Но не только дружбы, обычных человечесих симпатий между ними я не улавливал: есть группки из двух-трех человек, есть молчуны-одиночки, особенно среди девочек, и все как-то насторожены, готовы немедленно ощетиниться: не подходи, опасно!

Радости и огорчения вспыхивали крупицами магния и тут же гасли в привычной размеренности интернатских будней. Прибегут ко мне мальчишки показать, какой корабль они соорудили в мастерских - глаза горят, мордашки в улыбках - а на другой день корабль валяется в классе возле шкафа: запускать его негде. А еще хуже: не поделят что-то вчерашние корабеллы во время уборки коридора, и стоят друг против друга в боксерских стойках. Правда, драк в классе не было. То ли потому, что ребята все время на виду у воспитателей, то ли четверо сильных мальчишек не позволяли другим распускать руки. Пошумят, погрозятся враги и расходятся по укромным уголкам. А вечером, глядишь - опять в слесарке затевают новое дело. Хотя "укромные уголки" - это неточно сказано. Просто ребятам иногда хотелось уединиться, чтобы не вступать ни с кем в разговоры, отдохнуть от криков и обязательных мероприятий. Одни наслаждаются тишиной в читальне, другие сидят в пустых спальных коридорах или в вестибюле, в который уж раз рассматривая фоторгафии наших спортивных стендов.

Скорее всего, ребята уставали от ежедневного вынужденного общения и потому с радостью ждали субботы, чтобы разойтись по домам, к не очень обустроенному, но зато своему быту, где можно спать сколько угодно и гулять сколько вздумается. Но в интернат возвращались с удовольствием: здесь и сытнее, и развлечений побольше. Удобнее жилось тем, кто сам находил для себя дело. Двое мальчишек стучали молотками в каптерке сапожника, человек пять все свободное время обитали в слесарке или столярке. Они же занимались в оркестре и в спортивных секциях. Остальные томились от безделья, и все мои старания привлечь их к чему-нибудь стоящему принимали с нескрываемым равнодушием: мол, так и быть, займемся, если уж вам хочется.

Привычка к ничегонеделанию и желание, чтобы их оставили в покое, разъедали добрую половину класса, а встряхнуть, расше-велить моих воспитанников, я не умел.

Я присматривался и к другим классам. Очень мне нравился четвертый: тишина на самоподготовке, чистота в спальнях, да и в общих делах у них получается слаженней, чем у других. Их воспитательница, высокая спокойная женщина, держала ребят в жестком кулаке - может быть, так и надо для малышей? А в шестом классе - сплошная анархия: там воспитатель душевной мягкости человек. Так что же лучше?

Постепенно я начал понимать, что дело не только в личных качествах воспитателей. Интернат - полузакрытое учреждение, и ребята упакованы в свои классы с приблизительно одинаковым уровнем интересов и информации. Они ничем полезным не могут друг друга обогатить. Сложившиеся отношения между воспитанниками становятся привычными и, по представлениям ребят, единственно возможными. Сравнивать эти отношения не с чем, изменять их тоже нет надобности - отношения сформированы в огороженной от мира интернатской жизни и приспособлены к ней. В домашних условиях, дети общаются со старшими и младшими. На улице и в школе они контактируют с различными группами, определяя для себя, что хорошо и что дурно. У них значительно больший выбор при организации своего времени для подготовки уроков и проведения досуга. Они самостоятельней, и в будущем легче входят во взрослую жизнь. А в режимной замкнутости интерната воспитанники, освобожденные от материальных забот и домашних проблем, привыкают к иждивенчеству. Для них уборка помещений - только принудительная работа, а не стремление поддерживать чистоту там, где они живут. Учеба тоже большинству не нужна: о высшем образовании ребята не помышляют - как-нибудь устроятся после интерната, не пропадут. Кружков в интернате мало: слесарный, столярный, швейный, хоровой, да спортивные секции - они не могут охватить всех, а другие интересные дела - собственные концерты, приглашения артистов и выходы в театры - так ведь это от случая к случаю, они не слишком влияют на развитие ребят. Вот и вертятся разговоры вокруг того, что подадут на обед, и будет ли на полдник молоко с печением или со сдобными булочками.

Ограниченность общения с внешним миром делает понятным увиливание самых дошлых воспитанников от трудовых дел, узость их интересов и следование многих ребят тем негласным нормам, которые насаждаются самыми горластыми, агрессивными и физически сильными детьми. Безусловно, и в этих условиях многое зависит от работы воспитателя, но условия изолированности все-таки дают о себе знать.

Я видел, что ребятам нужны какие-то общие дела, которыми они бы увлеклись и в которых могли проявить свои творческие способности. Эти дела со своими линиями взаимозависимости и взаимоотвтественности должны выплеснуться за пределы интерната, ввести ребят в круг новых напряжений и создать новых лидеров, даже не подозревающих сейчас о своих возможностях.

Я перелопачивал книги по теории воспитания - там все было ясно и очень логично - так и хотелось броситься воплощать умные рекомендации в нашей каждодневной суете. Но в академической солидности ученых книг не было самого важного для меня: что надо сделать конкретно, чтобы девчонки и мальчишки засверкали улыбками, чтобы их энергия сгорала разумно в играх, труде и учебе, и чтобы жизнь их была наполнена предчувствием необычайных открытий.

Вот как у К.Симонова:

Ложась в кровать, нам надо перед сном

Знать, что назавтра просыпаться стоит,

Что счастье, пусть хоть самое пустое,

Пусть мелкое придет к нам завтра днем.

Я уже понимал, что сколько бы не накручивалось ярких интернатских дел, без общей захватывающей цели все дела наши будут только отдельными мероприятиями - с их помощью трудно объединить ребят. Конечно, раскрывать перед пятиклассниками уж слишком далекие перспективы не стоит: к ним может пропасть интерес. Но увлечь чем-то ребят хотя бы на пару месяцев я считал необходимым. А потом поставить еще одну цель, а потом еще. И чтобы общая увлеченность при движении к цели меняла отношение ребят к другим делам, ранее не значимым для них. Например, к учебе и уборке спален. Умозрительно все это было правильным, только не находилось у нас общих длительных дел, ничего у меня не придумывалось. Затеяли мы ставить сцены из спектаклей-сказок, так вышли из этого одни раздоры: девчонки собираются на репетиции, а мальчишки, которые были сначала "за", теперь разбегаются по мастерским - там интересней.

Пятиклассники были готовы выполнять отдельные поручения, но чтобы всем вместе - такое случалось редко. Вот когда к нашим делам подключались старшие воспитанники, воз трогался с места. Семиклассники не только были терпеливей моих малышей, но представляли конечный результат наших репетиций и за уши вытаскивали мальчишек из мастерских.

Да, на репетициях начали появляться едва уловимые дружеские связи между моими ребятами, но ни на что это особенно не влияло - разве что ссор в классе стало чуть меньше.

В который раз я отмечал для себя полезность общих дел младших и старших. Малыши, допушенные в круг семиклассников, принимали их отношение к репетициям, а старшие воспитанники, хоть в малой степени, брали на себя роли взрослых людей, и мне не нужно было следить за порядком или уговаривать главного героя наконец-то выучить текст.

И все-таки наше лицедейство до коллективных целей не дотягивало. В других интернатских делах я тоже ничего нужного для сплочения класса углядеть не мог. Делалось для ребят много:

"Огоньки", всякие пионерские сборы, конкурсы, спортивные соревнования. Но такого дела, о котором мечтают ночами, у нас не было. Временами у меня появлялось ощущение бесполезности своей работы. Все, что я мог, это потребовать выполнения режимных моментов и проконтролировать выполнение уроков. Ну еще развлекать ребят и немного образовывать их. За два года работы в школе я никогда не задумывался, что получится из моих учеников в будущем - вполне хватало сегодняшних забот.

Теперь же, возясь с пятиклассниками, я все чаще беспокоился об их дальнейшей судьбе - чтобы не выросли они склочными людьми, себялюбцами, чтобы помимо бытовых забот появились бы у них духовные интересы, и чтобы жить рядом с ними было надежно другим. Но как это сделать, я не знал.

Туристский лагерь

Я стоял в тихом вестибюле возле наших стендов с фотографиями последних соревнований. Ребята давно улеглись, разошлись по домам воспитатели, и притемненный интернат казался немного другим, торжественно-строгим, без привычных голосов, стука посуды в столовой и гула станков в слесарной мастерской.

Я часто уходил последним и потому удивился, услышав на лестнице медленные шаги. Подошла директор интерната, Валентина Ивановна, строгая и резкая женщина, скупая на похвалу и вгонявшая в страх молодых учителей своими вопросами: " Вы почему сидите без дела? Ах, нет урока. И нечем заняться? Ну-ну ". Учительская молодежь, заметив директора в коридоре, ускоряла шаг, показывая, что безумно торопится, а Валентина Ивановна останавливалась и сверлила свеженьких специалистов подозрительным взглядом.

Мне встреча с директором ничем не грозила - время было позднее, но Валентина Ивановна не изменила своей привычке:

- Вы почему еще здесь?

- Да вот, любуюсь стендами.

Валентина Ивановна взглянула на фотографии, и я уже приготовился к неизбежным замечаниям.

- Мне бы ваши заботы, - вздохнула Валентина Ивановна. - А я не могу распределить ребят по летним лагерям, - Шефы выделяют сорок путевок. Двадцать, ну, пускай, тридцать выбью еще у кого-нибудь, а остальные где взять?

И тут я, не подумавши, ляпнул:

- Давайте построим свой палаточный лагерь, и все проблемы отпадут.

- Это какой еще палаточный лагерь? - насторожилась Валентина Ивановна.

И я рассказал, как прошлым летом прожил с ребятами десять дней в лесу.

- Надо подумать, надо подумать, - сказала Валентина Ивановна.- До свидания.

Я забыл об этом мимолетном разговоре, но через неделю, случайно встретив меня, Валентина Ивановна резко спросила:

- Что уже сделано по лагерю?

Я сначала не сообразил, о чем речь, а вспомнив наш разговор, развел руками:

- Мы ведь ничего не решали, только поговорили...

- У меня нет времени впустую разговаривать, - оборвала Валентина Ивановна. - Зайдите ко мне.

Валентина Ивановна выслушала меня, быстро задала несколько вопросов, и в этот же день в учительской появился приказ о назначении меня начальником несуществующего туристкого лагеря.

Времени было в обрез - всего два месяца. Я быстренько набросал план необходимых работ и список стройматериалов.

Требовалось не так уж и много: доски для настила под палатки, для стола и скамеек, да кирпичи для печки. Но оказалось, что достать все это законным путем невозможно - сметой такие расходы не предусматривались. Тогда я разослал ребят искать места, где разбираются старые деревянные дома. Как они там разговаривали с начальством - не знаю, но две машины, доверху груженных полусгнившими досками, во двор интерната завезли.

Это были не просто доски, а доски с гвоздями - моя головная боль, потому что покупать их тоже не разрешалось. Оставалось достать палатки. Десять штук было в интернате, а нам требовалось двадцать! Я бегал по организациям, не имевшим к нам никакого отношения, что-то доказывал, особо упирая на заботу партии и государства о детях, и три дышащих на ладан палатки все-таки притащил. Две палатки достал Сергей Михайлович Голицын. Об этом удивительном человеке хотелось бы рассказывать долго. Высокий, худой и слегка сутулый, он смотрел на мир добрыми, чуть прищуренными глазами. За десять лет общения с ним я очень редко видел, чтобы Сергей Михайлович сердился на ребят. Но уж если сердился, то получалось это немного смешно и наивно: он начинал говорить путаясь и слегка заикаясь, а провинившиеся стояли перед ним, ничуть не боясь, изо всех сил стараясь изобразить на лицах полнейшее раскаяние. Отпустив - как он говорил - плохиша и поворчав ему вслед, Сергей Михайлович успокаивался и, обращаясь ко мне, довольно улыбался:

- Как я его распушил, а ?

Сергей Михайлович не был ни учителем, ни воспитателем. Он нес собственный крест, потому что был писателем.

Еще до нашего знакомства я учил ребят ориентированию и глазомерной съемке местности по его книге "Хочу быть топографом", а потом с удовольствием читал "Сорок изыскателей" и "За березовыми книгами" о поисковой работе в путешествиях воспитанников нашего интерната. Потом вышел

"Страшный Кракозавр и его дети", где главным героем был Михаил Владимирович Кабатченко, о котором я еще непременно расскажу. Две последних книги Сергей Михайлович написал для взрослых: "Сказания о белых камнях" с фотографиями Александра Сергеевича Потрясова, учителя по профессии и путешественника по духу, прошедшего с ребятами на байдарках многие реки нашей страны, и "Записки уцелевшего" - книга-воспоминание, книга-исповедь, наверное, главная в его жизни.

"Записки уцелевшего" сразу исчезли с прилавков магазинов, мне даже показалось, что книга и не попадала на них. Это един-ственная книга Сергея Михайловича в моей библиотеке без его дарственной надписи - он умер незадолго до выхода ее в свет...

Так вот, две палатки принес Сергей Михайлович из Союза писателей, резонно заметив, что ничего страшного не произойдет, если, уходя из лагеря в походы, ребята будут снимать с деревянных настилов свои палатки, и что моя мечта об излишках - это старорежимные замашки, о которых нужно забыть. На что я не преминул тут же ответить: "А вы сами - бывший князь!" На том и поладили.

Пока ребята стругали и фуговали доски, я колдовал над структурой лагеря и содержанием его работы.

Брать за образец пионерские лагеря не хотелось, и вот почему.

Основная ячейка пионерского лагеря - отряд. В отряде до тридцати человек и один вожатый (воспитателей тогда в штате не было). Руководящий состав отряда - его председатель и трое звеньевых с неопределенными обязанностями. Часто ребята знакомятся между собой и с вожатым только в лагере. И в такой, плохо знающей друг друга общности, вожатый должен проводить "мероприятия" и "воспитательную работу". Что это такое воспитательная работа за двадцать четыре дня лагерной смены, - сколько мне ни втолковывали, я так и не мог понять.

Все отрядные мероприятия вожатый старается организо-вать с помощью председателя и актива, и это правильно. Но в отряде тридцать человек: девчонки, мальчишки, все по своим микрогруппам - дружеским, враждующим, нейтральным. А председатель - их сверстник. Может он руководить таким отрядом, с которым и взрослый справляется не всегда?

Чтобы не устраивать председателю адовой жизни, я решил сделать отряды по восемь человек, считая командира. Уж таким отрядом авторитетный сверстник - а своих воспитанников мы знали как облупленных - сможет руководить. А что будут делать оставшиеся семь человек? Как что? Тоже руководить!

И в каждом отряде появилось семь очень важных должностей:

1. Штурман - ответственный за разработку маршрута и его прохождение. Само название "штурман" мне не понравилось и я написал "первопроходец", но в первые же дни лагеря ребята стали говорить "проходимец", и под этим названием должность вошла в наши анналы.

2. Завпрод - ответственный за продукты в походе и за сухой паек во время сельхозработ.

3. Завхоз - ответственный за походное снаряжение и за получе-ние рабочего инвентаря в лагере (грабли, топоры, молотки и пр.).

4. Санитар - ответственный за гигиену ребят в отряде и за лечение болячек в походе.

5. Краевед - ответственный за походный дневник и за рассказ о походе всему лагерю.

6. Производственный сектор - организатор сельскохозяйствен-ных работ в отряде. Он же ответственный за спортивные мероприятия.

7. Член Штаба лагеря. Здесь требуется пояснение. Штаб планировался из восьми человек - по одному представителю от каждого отряда плюс начальник лагеря. Чтобы не плодить туристскую аристократию, любящую командовать, но не любящую подчиняться, командиры отрядов в Штаб не назначались. Должности в Штабе дублировали должности в отрядах - Начальник Штаба, Главный санитар, Главный краевед и т. д. В результате получилась такая картина: члены Штаба, руководящие всей жизнью лагеря и приносившие ежевечерне в отряды нужную информацию, были в своих отрядах простыми рядовыми, представлявшими резерв, который могли использовать для своих надобностей ответственные за отдельные участки работ. Но на заседаниях Штаба они превращались в больших начальников, и теперь уже перед ними отчитывались и командиры, и другие отрядные сектора.

Кроме того, из дежурившего по кухне отряда назначался дежурный командир, отвечавший за точное выполнение режима дня.

Я рассматривал эту структуру с разных сторон, стараясь определить, где могут оказаться проколы. Все вроде было логично и не очень громоздко. По моим расчетам, структура не только обеспечивала организационную мобильность, но и не позволяла никому занять в отряде пр ивилегированное положе-ние: каждый был то начальником, то подчиненным, и нормальная жизнь отряда зависела от совместной работы всех его секторов.

Теперь следовало заняться кадровым составом. Сколько взрослых должно быть в лагере? Себя как начальника я утвердил без возражений. Не вызывало сомнения и присутствие Сергея Михайловича, бывшего фельдшера, а ныне возведенного в должность медбрата. Трех человек надо отправлять с отрядами в походы. Конечно, можно иметь еще одного туриста-инструктора на подмену, и повар для красивой жизни был бы не лишним, но я уже вывел для себя формулу: взрослых в лагере должно быть столько, сколько необходимо, и на одного меньше.

Только при этом условии можно серьезно расчитывать на ребячье самоуправление, а не на игру в него, и только при этом условии почти у каждого может формироваться понятие ответственности - та нравственная категория, без которой любое начинание может с треском провалиться.

Значит, взрослых у нас будет пятеро на шестьдесят воспитанников из пятых, шестых и седьмых классов. Понятно, что воспитателей в отрядах не предусматривалось. И хотя я на всякий случай, не уведомляя ребят, закрепил за каждым взрослым по два отряда, это оказалось излишним и забылось само собой. Четвертый класс мне не отдали: и палаток для них не было, и, как сказала директор, жизнь - хорошая штука, и вычеркивать из нее малышей она не позволит. Поэтому четвертый класс решили поселить в ближайшей от лагеря сельской школе под присмотром их воспитателя.

Ну, а дальше все было просто или почти просто. 5-е - 7-е классы получили задание найти лесную поляну в районе Звенигорода с удобными подъездами к ней и вблизи от Москва-реки. Этот район был выбран по двум соображениям: во-первых, он богат историческими памятниками и народными промыслами, а во-вторых, туда было удобно выезжать из нашего интерната. Конечно, мы посылали туристов не наобум, а указывали на карте места, где следует проводить поиски. Каждый класс подробно рассказывал о своих находках, до хрипоты доказывая, что лучшего места нет во всем Подмосковье, но мне не нравилось то одно, то другое, пока шестиклассники не поведали о двух больших полянах в двух километрах от Звенигорода, с крутым спуском к реке. Я выехал туда - место оказалось великолепным, и в тот же день без особых хлопот я получил разрешение в звенигородском горисполкоме и лесничестве на строительство временного палаточного городка.

В последних числах мая ударная группа завезла на поляну строительные материалы, и работа началась. В темном провале леса, где недавно водились стаи непуганого воронья, поднялась печь, стрельнула первым угольком - и синий дымок, еще пахнущий сырой глиной, запутался и осел в соседних кустах.

Рядом соорудили непонятного жанра навес для столовой, а из подгнивших досок сколотили настилы под палатки, расположив их по самому краю поляны. Продукты нам обещали завозить еженедельно, поэтому вместо погреба мы воздвигли большой шалаш, обернув его клеенками - полиэтиленовых пленок тогда еще не было.

На пятый день вкопали перед палатками мачту для флага - вот, собственно, и все. Строительная бригада работала дружно по 9-10 часов, у каждой группы было свое задание и свой график, и подгонять никого не требовалось.

В день приезда воспитанников мы убрали территорию от строительного мусора и долго сидели на поляне, любуясь делом рук своих. Преподаватель труда Юрий Александрович и интернатский сапожник Алексей Иванович, под началом которых велись все работы, в ответ на мои восторги только довольно хмыкали: мол, чего уж, на том и стоим. Если бы мне три года назад сказали, что такой лагерь могут построить ребята, которых в обычной школе принято считать малышами и за которыми нужен постоянный догляд, я бы только рукой махнул.

Но вот она сидит рядом, наша строительная бригада - две девочки и трое мальчишек из моего пятого класса и пятеро шестиклассников. С такими же ребятами я начинал свои первые походы и чуть было не уверовал, что кроме буйства и лености, это младое незнакомое племя ни на что не способно. А тут оказалось, что наши строители совсем не похожи на своих крикливых и плохо управляемых сверстников. Почему?

Думаю, не ошибусь, если скажу, что многое определило присутствие Юрия Александровича и Алексея Ивановича, не делавших скидок на возраст своих помощников. Они говорили с ребятами на равных, изредка поругивая тех, у кого что-то не получалось, и так быстро, так ловко исправляли огрехи, что отлынивать от работ никому и в голову не могло прийти.

Я, как начальник лагеря, а пока начальник строительства, таскал ведрами воду из Москва-реки - а это по крутяку вверх, да еще с полкилометра до нашей поляны - или стучал молотком в паре с кем-нибудь из ребят. И то, что все делали общее дело, создавало тот особый настрой, когда ощущение собственной нужности не позволяло отвлекаться, и девчонки ругали нас, потому что обед или ужин стыли на грубо сколоченных и еще не покрытых клеенками столах. Мы не подводили итогов ежедневных трудов, а неторопливо беседовали за кружками чая о всяких разностях, как это бывает у хорошо поработавших людей. Но о чем бы ни говорили, разговор все равно поворачивал на строительство, и, посмеявшись над рассказом Алексея Ивановича о том, как он в первый раз доил корову, кто-нибудь спрашивал:

- А чего это навес над столовой еще толью не покрыт?

- Гвозди ржавые, гнутся все время, - похлебывая чаек, говорит шестиклассник. - Да и работать неудобно: одной рукой стучишь, а другой за крышу держишься.

- Витек, ты бы ему лестницу сколотил, - говорит Алексей Иванович.

- Ладно.

Мне нравились эти вечерние негромкие посиделки, нравились спокойные мужские разговоры отдыхавших после работы ребят - я знал, что и в лагере они будут во всем помогать мне, потому что заботы теперь у нас были общими.

Во второй половине дня на поляну въехало два автобуса и грузовик с матрасами и спальным бельем. Пока шла разгрузка, я подошел к Валентине Ивановне. Как обычно сухо поздоровавшись и быстро спросив, все ли в порядке, она начала осматривать лагерь.

- Это, как я понимаю, столовая, - резко говорила Валентина Ивановна. Крыша не течет? Почему не знаете? Ах, не было дождей. А когда пойдут, на что расчитываете?

Не слушая объяснений, заглянула в продуктовый шалаш:

- Погеб поленились вырыть?

Мы переходили от заготовленных дров к рукомойникам, потом к выгребной яме, и везде что-то не нравилось нашему директору.

Наконец, обстучав печь и приподняв на плите конфорки, Валентина Ивановна сказала:

- Идите, занимайтесь своими делами. Мне провожатых не надо.

Дела у меня были не такими уж сложными: я должен был сидеть у своей палатки и ничего не делать. Всю заботу о приеме ребят взяла на себя строительная бригада. И первое, что она сотворила, - это поставила возле мачты табурет и на веревке подвесила ватманский лист с крупным текстом: "Стол справок и ответов на глупые вопросы. Разговариваем только с командирами".

Отряды были сформированы еще в интернате, а теперь у палаток стояли таблички с их номерами, так что и спрашивать-то было нечего. Но мы все-таки пустили по лагерю трех ребят с планшетками на груди:

" Показываю, где туалеты, рукомойники и выгребная яма "

" Отведу к врачу"

" Принимаю потерянные вещи".

Я сидел у своей палатки и смотрел, как ловко управляются мои девчонки с выдачей постельного белья. Никого, кроме отрядных завхозов, специально выделенный шестиклассник из строительной бригады к ним не подпускал.

- Получай, - быстро говорили девчонки. - Восемь простыней, восемь пододеяльников, восемь наволочек и восемь полотенец. Пересчитай. Теперь распишись. Следующий!

Возле грузовика командиры отрядов получали одеяла, подушки и матрасы. И везде полный порядок, так что я мог, ни о чем не заботясь, беседовать с приехавшими воспитателями, готовыми немедленно рвануться в бой.

Мы не заметили, как из-за палатки вышла Валентина Ивановна. Отдыхаете? - спросила она. - И заняться, конечно, нечем? Позвольте напомнить: вы не на курорт приехали.

Воспитатели встали, но так как работы у них пока не было, затоптались на месте, и неловкая пауза начала затягиваться.

- Валентина Ивановна, - сказал я, - вы доверили мне детей, так может быть, доверите и делать то, что сочту нужным.

- Не кипятитесь, - Валентина Ивановна тяжело опустилась на рюкзак. Она посмотрела на ребят, таскающих в палатки матрасы, и неожиданно улыбнулась:

- А вы молодец. В общем, все здесь хорошо. Садитесь, товарищи, кивнула она воспитателям. - Напутствий никаких не будет. Вы люди взрослые, и я верю вам.

Мы поговорили о каких-то пустяках, и Валентина Ивановна поднялась:

- Соберите ребят, будем прощаться.

Это не очень вписывалось в мои планы. Я думал сначала потолковать с командирами и показать каждому место его отряда на линейке, но спорить не стал. Горнист протрубил сбор, и я прокричал, чтобы все бросили свои занятия и подошли к мачте. Ну конечно же, ребята собирались долго - одни в это время стелились в палатках, другие распаковывали свои рюкзаки, и пришлось обратиться к воспитателям, чтобы они подогнали нерасторопных. На линейке началась толкотня и споры из-за места; я видел, как Валентина Ивановна поджала губы, и, упреждая ее замечания, громко скомандовал:

- Лагерь, равняйсь! К рапорту директору стоять смирно! Равнение на сердину!

Четко повернувшись, отпечатал к Валентине Ивановне несколь-ко шагов:

- Товарищ директор школы-интерната! Туристы лагеря по Вашему приказанию построены!

Я сделал строевой шаг в сторону, чтобы встать чуть за спиной директора, и на ходу сквозь зубы шепнул:

- Скажите " Вольно! "

- Что? - спросила Валентина Ивановна.

- Скажите " Вольно! " - просипел я.

- Вольно, - сказала Валентина Ивановна.

- Вольно! - прокричал я.

- Выдумщики! - сказала Валентина Ивановна и улыбнулась.

Заурчали машины. Строительная бригада толпилась возле Юрия Александровича и Алексея Ивановича, пожимая им руки по нескольку раз. Им не хотелось уезжать, и с какой бы радостью я оставил в лагере этих двух педагогов без дипломов о педагогическом образовании!

Качнулся на повороте проселочной дороги кузов грузовика, разбрелись по поляне ребята, и началась наша лагерная жизнь.

Ребячье самоуправление

Перед ужином я собрал Штаб лагеря, командиров отрядов и воспитателей. С планом работы все были знакомы, поэтому решались только текущие вопросы: порядок умывания в Москве-реке, распределение мест в столовой - словом, все то, что трудно было оговорить в интернате. Потом все вышли к линейке, и командирам указали, где будут стоять их отряды. Мне было жалко портить поляну, окапывая линейку бровкой, и командирам сказали, чтобы они просто запомнили свои места.

Мне еще с пионерских лет претили лагерные линейки. Долгие построения, сдача рапортов, выслушивание объявлений, подъем и спуск флага, когда надо держать руку в салюте - и все это минут двадцать, на радость нудно гудящим комарам. Торжественность ритуала блекла из-за ежедневных повторений, а смысловая нагрузка общего сбора не оправдывала времени, затраченного на него.

На первом заседании Штаба мы решили, что линейка не должна проводиться дольше 5-6 минут, а если потребуется дополнительное время, надо попросить разрешения у ребят. Естественно, встал вопрос, с какого момента вести отсчет времени - от сигнала трубы или когда отряды выстроятся на линейке. И тогда я выдвинул ну просто блестящее предложение.

- Вот что, - сказал я, - будем давать два сигнала: первый предупредительный, а через восемь минут основной. И не только для построения на линейку, но и на любой общий сбор. И после второго сигнала дежурный командир начинает громко считать до двенадцати. На двенадцатой секунде построение должно быть закончено.

Ребята уже привыкли к моим выдумкам и начали обмозговывать, что из этого может получиться.

- А почему именно до двенадцати ? - спросили воспитатели.

- Потому что это не круглое число, - сказал я. - И пусть все думают, почему до двенадцати - скорее запомнят.

- Не побегут, - сказал Сергей Михайлович. - А впрочем, это даже интересно.

Скажите честно, вы бы побежали ? - спросил я членов Штаба и командиров.

- Мы бы побежали, а вот остальные...

- Которые, конечно, несознательнее вас, - закончил я недосказанную мысль. - Поверьте, если ребятам объяснить, что мы экономим их время и никому не позволим его транжирить, нас поймут. Предлагаю мое предложение не голосовать, а опробовать на линейке. Договорились?

Раз уж разговор зашел об экономии времени, я предложил изменить и форму проведения линеек.

Для чего нам нужны утренние и вечерние построения?

Прежде всего, для учета людей. Второе - для краткого объявления плана на день. Подробно говорить не нужно: члены Штаба есть в каждом отряде и сами расскажут там о своих решениях. Третье - для передачи дежурства от одного отряда к другому. И четвертое - для объявления людей, получивших благодарность или наряд от дежкома, если таковые будут.

Как уместить это в 5-6 минут ? А очень просто. Растолковывать ребятам все, что мы придумали на заседании Штаба, долго не пришлось - это было принято, как новая игра, и дня через три стало привычным. И тогда получилось вот что.

На двенадцатой секунде после второго сигнала трубы построение на линейке заканчивается. Отряды стоят один от другого на расстоянии метра, с командирами на шаг впереди. В пионерских галстуках - только командиры. Уже одно это позволяет мне и воспитателям пробежать взглядом по строю и увидеть, в каком отряде не хватает человека.

Вот теперь начинается отсчет времени.

Я говорю:

- Первый отряд!

- Все! - отвечает командир.

- Второй отряд!

- Все!

- Третий отряд!

- Четверо на кухне, остальные здесь!

- Четвертый отряд!

- Один в лазарете, остальные здесь! - И т. д.

На перекличку уходит 15-20 секунд. Дежурный кома


Содержание:
 0  вы читаете: Вся жизнь - поход : Виктор Дихтярев    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap