Приключения : Путешествия и география : Азия на халяву (Азиатская часть СССР, 1986-97 гг) : Владимир Динец

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Владимир Динец

"Азия на халяву"

Азиатская часть СССР, 1986-97 гг

Пролог

- Я жил счастливейшей жизнью в городе

Багдаде, - сказал Синдбад, - пока шайтан

не подговорил меня отправиться

путешествовать...

Тысяча и одна ночь

Самолет выкатился на взлетную полосу и замер. Глядя в иллюминатор, я представлял себе командира экипажа: сейчас он держит ногу на тормозе, дожидаясь, когда двигатели наберут тягу. Суета последних дней и двухчасовая давка в аэропорту здорово заморочили мне голову - уже не верилось, что мы действительно взлетим. А я так долго ждал этого полета!

Еще в школьные годы я заметил, что по мере удаления от Москвы природа и нравы населения становятся все более интересными. Из книг было известно, что на окраинах страны вообще творятся всякие чудеса. Но многочисленные сложности, о которых речь впереди, долго не позволяли мне осуществить свою мечту и попасть в эти таинственные области - Дальний Восток, Памир, Туркмению, Арктику... Только позже, выйдя из школы на свободу и поступив в институт, сумел я проникнуть сначала в Приморский край, а потом и во все остальные районы, столь манившие меня в детстве. Вот он, первый день первого путешествия - я сижу, глядя в иллюминатор, и не знаю, что ждет меня впереди.

Самолет, наконец, трогается с места, сначала медленно, затем все быстрее, словно пуля по ружейному стволу - и вдруг земля в окне уходит вниз, и все, что казалось несбыточным, становится сегодняшним днем. Через семь часов я уже шлепал под теплым дождем по лужам владивостокского аэропорта, а еще через пять надо мной был величественный полог уссурийской тайги.

Я пробирался между серыми колоннами гигантских ильмов, то и дело встречая зверей, птиц и травы, знакомые мне лишь по книжкам. Неожиданно лес расступился, и открылась маленькая речка, каскад прозрачных плесов, соединенных звонкими водопадами. Серые скалы, заросшие папоротниками, окружали зеленые чаши заводей.

Прямо в середине ближайшего озерка плавала яркая, словно китайская игрушка, расписная уточка-мандаринка. Я понял, что попал в страну приключений и чудес.

Но действительность превзошла все ожидания.

Книга первая

СТРАНА ПОГРАНЗОНА

Мы видели огромных муравьев, стерегущих

золото; птицу, способную унести слона, и

жемчужины величиной с голову. Но все эти

чудеса - ничто по сравнению с тем, что мы

встретили на границах Империи..

Марко Поло

1986-88

А все-таки она вертится,

история первая,

в которой автор и его друг совершают бессмертный подвиг.

Дождь, хмуро моросящий над полями,

Могу я, верно, пренебречь тобой?

Свой теплый плащ и дорогую шляпу

Могу я, верно, и не надевать?

Свой городской костюм навек я сбросил,

И больше, дождь, я не боюсь тебя!

Чон Чхоль. Одинокий журавль

В лучших традициях советской приключенческой литературы, эта история началась с не полученной вовремя записки.

Вот уже четыре месяца по всему Приморскому краю шли дожди. Реки вышли из берегов и сносили мосты - один за другим. Улицы поселков заболачивались на глазах. По тайге, набухшей от сырости, бродили мокрые звери. От дождя было плохо всем.

Олени не успевали вовремя услышать тихие шаги леопарда - мешал беспрерывный шелест капель. Рыбы травились ядохимикатами, смытыми с рисовых полей. Змеям никак не удавалось погреться на солнце. Мелкие букашки прилипали к каплям и тонули в них. Бабочки не могли летать. Птицы не могли ловить бабочек. Мне тоже было плохо. Три дня я бродил по лесу и промок настолько, насколько вообще можно промокнуть. В тайге встречалось столько интересного, что спать было некогда, да и негде. Уссурийские "джунгли" - зоопарк без решеток и табличек, щедрый на сюрпризы, только надо уметь их видеть - иначе тайга мало отличается от подмосковного леса.

Пробившись сквозь липкие папоротники, я вышел на разбитую перегруженными лесовозами грунтовку. На прощание лес вылил за шиворот пару литров воды, шлепнул веткой по глазам и порвал колючками рукав. Скользя по красноватой глине и отдирая от сапог налипшие комья, я побрел вниз. Дорога была проштампована широкими отпечатками тигриных лап. Судя по следам, тигр тоже скользил по грязи, но почему-то не сворачивал. Время от времени он делал длинные прыжки и что-то хватал - скорее всего, лягушек. В одном месте зверь явно подскользнулся и упал на бок.

Уже в темноте я добрел до полусгнившей избы на окраине деревни Каменушки. Мой друг, владелец избушки, уехал в город, оставив дом в моем распоряжении.

Осторожно пройдя между дырами в полу, в которых плескалась бездонная хлябь, я упал на раскладушку и дальнейшее наблюдение за тигром осуществлял уже во сне.

Утро было солнечным! Клочья тумана еще поднимались с мокрых сопок, капли воды блестели на листьях, но уже грелись ленивые змейки на ступенях крыльца, махаоны трепетали темно-зелеными крыльями, собравшись вокруг луж, голубые сороки кувыркались в ветвях тополя, и весь мир быстро согревался и высыхал.

Сосед Миша чинил дверь. Незадолго перед тем тигрица, на участке которой стояли наши дома, снова схулиганила - попыталась утащить Мишину лайку. Собака порвала веревку, впервые в жизни справилась с открывающейся наружу дверью и вбежала в дом. Миша, услышав могучий бас и забыв, что дверь открывается наружу, подпер ее лопатой. Тигрица поддела дверь когтями, получила лопатой по носу, истошно замяукала и отступила в лес, где рычала в течение часа. Было три часа ночи, и в деревне проснулись все до последнего цыпленка (должен предупредить, что меня при этом не было и события передаются в соответствии с Мишиным изложением).

Миша сообщил мне последние деревенские новости. Погода, по прогнозу, установится надолго ("широта крымская, долгота колымская" - говорят в Приморье о местном климате). Лаборант заповедника со скандалом уволен выпил жидкость из банок с заспиртованными змеями. Размышляя о вкусе змеиной настойки, я пошел домой, собираясь просушить шмотки. Нежно взглянув на висевшую рядом с дверью мемориальную табличку, посвященную моему пребыванию в Каменушке (повесил ее, разумеется, я сам), я поправил цветы в прибитой снизу баночке и тут заметил на двери записку. В ней говорилось, что начальник противочумной экспедиции Женя приехал в село и ждет меня до вечера в конторе заповедника. Поскольку вечер уже прошел, и не один, было ясно, что мне придется добираться к нему на озеро Ханка самому. Но у меня не было пропуска в погранзону, совершенно необходимого для любых перемещений по территории края.

На всем протяжении российской истории свобода сохранялась на окраинах государства. Сперва ею наслаждались северяне-новгородцы, потом запорожские и донские казаки, сибирские первопроходцы, колонисты Камчатки и Аляски. Нередко любителей свободы даже отправляли туда насильно. При советской власти решено было окраины от страны изолировать. Сначала их назвали "территории, находящиеся под управлением НКВД", затем переименовали в пограничную зону. К 1985 году погранзона занимала примерно треть территории СССР и включала, например, Уренгой (600 км до Карского моря) и Норильск (2500 км до ближайшего иностранного государства). Попало в нее и множество интереснейших мест, от Командор до Куршской косы, и самые красивые уголки - например, Памир и Курилы. Каждый, кто хотел по-настоящему посмотреть страну, должен был найти способ проникать в погранзону. Впоследствии я такой способ нашел, но в то время, о котором идет речь, приходилось попадать туда довольно рискованными путями.

Иногда, чтобы побыстрее откуда-нибудь выехать, я сам "сдавался" знакомому пограничнику. Меня под конвоем отводили на заставу, плотно кормили и с комфортом везли в нужном направлении. Знакомый получал отпуск за поимку нарушителя, и все оставались довольны.

А вообще-то это, конечно, неприятно - чувствовать себя шпионом. Приставать к незнакомым людям, чтобы купили тебе билет на автобус (без пропуска не продадут), все время ждать проверки документов, знать, что каждый встречный может получить тридцать рублей, если на тебя настучит... В этот раз до Спасска-Дальнего доехал нормально, но потом пришлось соскакивать с автобуса чуть ли не на ходу - хорошо еще, вовремя заметил впереди КПП. Обойдя по широкой дуге опасный участок, несколько часов ловил попутку, чтобы ехать дальше, в итоге добрался только до какой-то развилки, а потом полночи пилил пешком до нужной деревни.

В селе все уже спали, кроме многочисленных собак. Дважды я прошел его из конца в конец, пока не встретил бича. Бич объяснил мне, где лагерь экспедиции, и через пять минут меня уже угощали добрые коллеги.

Следующий день был чудесен. Мы плескались в теплом озере среди цветущих лотосов, жарили лосося на вертеле и травили анекдоты. Гражданин начальник оказался веселым рыжим мужиком, крайне счастливым по поводу отъезда в город любимой жены.

Когда солнце село за низкие холмы, когда один из отчаянно красивых приморских закатов раскинулся в небе, словно тюльпановые поля цветоводческого совхоза "Наргиз" у подножия Тянь-Шаня, когда стих рев танковых моторов на соседнем полигоне и пьяные крики в соседней избе, Женя подошел ко мне и тихо спросил:

- Стрелять умеешь?

- Да! - ответил я уверенно, как будто прожил всю жизнь на Диком Западе. Впрочем, в уточку в тире я иногда попадал.

Тут надо заметить, что в те дни я был совсем молод и в первый раз уехал один так далеко от дома, так что мне очень многому предстояло научиться. Всю жизнь я мечтал о путешествиях и приключениях, а в тот год впервые дорвался по-настоящему до того и другого. Страна Погранзона лежала передо мной, как Новый Свет перед Колумбом, а закат все менял краски, и маленькая сова кричала где-то вдали, напоминая о тайнах бесконечного мира...

"Что-то я расчувствовался, - проговорил Марко Поло, утирая непрошеную слезу, - давно это было... Итак, Индия..."

...Женя осторожно вел "УАЗик" по изгибам грунтовки, а я положил вертикалку на зеркальце заднего вида и ждал появления зайца в лучах фар ("разрешение на отстрел в научных целях есть," - сказал Женя, и я ему верю). Вот он! Пиф-паф, ой-ой-ой! Надо же, попал! Видимо, очень уж стыдно было промахнуться. Больше зайцев не встречалось, и Женя предложил:

- Тут кореш из зоны пришел, на пасеке работает. Заглянем, перехватим чего-нибудь.

"Медку поедим" - наивно подумал я.

Впереди появилась будка, окруженная рядами бидонов. Женин друг в памяти отсутствует начисто. Ни одного бидона с медом там не было - все содержали в себе различные сорта медовухи. Аралиевая, липовая, ирисовая и так далее. "А теперь, ребята, выпьем за свободу!"

Тихим предрассветным часом мы заползли в кабину и поехали обратно. Помню, Женя все пытался ехать побыстрее, я его уговаривал не торопиться, пока не уснул. "Я в этом году попадал в аварию дважды, лимит исчерпан" сказал начальник.

Разбудила меня жуткая тряска. Жени в кабине не было, машина полным ходом неслась под острым углом к дороге. Летая по железной коробке туда-сюда, я все же открыл дверь и выскочил. Мгновение полета - и я впечатался в заросший ежевикой склон кювета. "УАЗ" с оглушительным лязгом опрокинулся, а я откатился подальше и не то потерял сознание, не то уснул.

Было уже довольно светло, когда я открыл глаза. Рядом с разбитым вездеходом валялись сломанная двустволка, штормовка с дырой вместо спины и пробитый бидон из-под медовухи. Женя лежал в нескольких шагах и беззаботно храпел. Все его лицо, рубашка и трава вокруг были залиты кровью. Пока я до него дополз, он проснулся и с ужасом оглядел место катастрофы. Тогда я вытащил его из кювета и уложил на обочине. Обычно, когда в рассказе об этом случае я дохожу до слов "и вот я взвалил Женю на плечи и отнес к дороге...", восхищенные слушательницы спрашивают:

- А далеко пришлось нести?

- Не очень, - скромно отвечаю я, а про себя добавляю: "- метра три, но он был о-очень тяжелый..."

Меж тем начальник был в отчаянии. В экспедиции имелся штатный шофер, так что Женя вообще не имел права садиться за руль. Из его невнятного бормотания я мог различить только многократно повторяемое слово "тюрьма".

Из-за поворота появилась пара грузовиков. Видно было, как расширились глаза водителя первой машины. И тут, когда было уже почти поздно, в моем все еще замутненном мозгу сверкнула спасительная мысль:

- Женя, - быстро сказал я (уже завизжали тормоза), - мы ехали ночью, на дорогу вышел тигр, и мы, чтобы не сбить редкого зверя, свернули в кювет.

Вид у начальника был такой, словно он побывал у тигра в когтях. Лоб глубоко рассечен, несколько ребер сломано, глаз подбит. Я отделался сквозной дырой в ступне, трещинкой в шейных позвонках (тогда думал, что ушиб) и мелкими царапинами.

Версия оказалась довольно удачной и произвела на всех большое впечатление, но для ГАИ не подходила: очень уж много мы выпили. Когда пришел врач, я спрятался, а Женя сказал, что ехал на мопеде и упал с моста.

- Не верю! - сказал врач, - ты с кем-то подрался. Если найду второго участника, сообщу в милицию.

Женю увезли в больницу, а мне пришлось лечиться самому. Деревенские девушки каким-то образом узнали, что это я так отделал начальника (у которого каждый бицепс был с меня толщиной) и прониклись ко мне огромным уважением.

Только через пару дней я смог выйти из поселка и прогуляться по тайге.

Понаблюдав с высокого берега за выдрой, ловившей в ручье раков, я бодро направился домой и был встречен улыбающимся милиционером.

- Зачем нанес побои Кушнареву Е. Н.? - радостно приветствовал он меня.

- Не помню, пьяный был! - ответил я.

Нет, конечно нет. С ума я, что ли, сошел - шутить с милицией? Ну, соврал что-то, плечами пожимал - шея так заболела, что чуть не отключился.

На следующий день я встретил в тайге молодого гималайского медведя. С сосредоточенным видом он шел по поляне, уткнув нос в землю и что-то шумно вынюхивая. Шел прямо на меня - как бы не получить вторую травму! Тихонько свистнул - ноль внимания. Свистнул громче - не реагирует. Крикнул - уши в мою сторону повернул, но головы не поднял. Еще несколько шагов - и он уткнется мордой мне в колени. Я тихонько начал пятиться. Так мы двигались несколько секунд. Но вот мишка достиг места, где я только что стоял, учуял запах, страшно испугался и рванулся бежать - вперед, конечно. Отскочить я успел, но упал и чуть подвернул шею. А-а-а!

Проработав пару дней в экспедиции вместо Жени, я поехал в Новосельское - маленький поселок на озере Ханка. Мужик, которого я в Спасске попросил взять билет на автобус, отказался и побежал стучать. Пришлось выйти из города пешком и голосовать.

Тем временем Женя выписался из больницы и уехал в город. Институтское начальство не поверило байке про тигра, и бедняге пришлось во всем признаться. Но он отделался выговором - в тех краях ценят умение красиво, художественно врать.

...До Ханки было всего четыре километра. Бросив вещи на берегу, я пошел купаться. Примерно через полчаса удалось дойти до места, где воды было по пояс.

С китайской стороны ползла огромная грозовая туча, обстреливавшая озеро молниями. Проплавав минут пять, я поспешил к берегу. В спину ударил сильный холодный ветер. Несмотря на смешную глубину, поднялось некое подобие шторма.

Ветер нагнал воду к берегу, и мои шмотки лежали под водой. Пошел сильный дождь.

Заходящее солнце зловеще светило из-под черной тучи. С трудом одевшись, хромая на обе ноги и держась за шею, я ковылял к поселку по колено в грязи. Быстро стемнело. Последний километр уже почти полз. Ну вот, наконец-то... Кажется, все позади. Свет... Забыв, что вместо выключателя торчат провода, я протянул руку - удар! Что я сказал в этот момент, можете перечислить сами.

Утро снова оказалось чудесным. Автобус промчал меня по Ханкайской низменности, мимо рисовых полей, маленьких стожков сена, японских журавлей на берегах каналов. Красота! Только вот зуб болит - пломба выскочила. Покинув Спасск, где вместо домов вдоль большинства улиц идут бетонные заборы с проволокой по верху, я к вечеру был уже в преимущественно гражданском Арсеньеве. Добрая докторша положила мне в зуб мышьяк (как потом выяснилось, мало) и ласково сказала, чтобы я пришел завтра.

На следующий день я в прекрасном настроении явился в поликлинику. Хребты Синий на западе и Восточный Синий на востоке заманчиво выглядывали из-за городских домов, торопя поскорее разобраться с зубом. Добрая докторша засунула в дырку маленький штопор, намотала на него нерв, и... зазвонил телефон. Семь минут она беседовала с какой-то подружкой, непроизвольно водя рукой туда-сюда. Я впился в подлокотники так, что сломал два ногтя. Закончив беседу, она положила трубку, вырвала нерв и тут, наконец, взглянула на меня.

- Тебе что, нехорошо?

Больше в то лето никаких неприятностей не случилось. Через пару недель я приехал в Москву и выслал Жене слайд с тигром. Размахивая вещественным доказательством, Женя поспешил к начальству. "А все-таки она вертится, кричал он, - теперь никто не усомнится!" Выговор ему сняли и объявили благодарность - за проявленный героизм в деле охраны природы.

Но история на этом не закончилась.

Прошел год, и Приморье снова встретило меня теплым дождем, и щитомордник сполз с крыльца, когда я отпирал дверь избушки. Всю ночь я ходил по главной улице поселка от фонаря к фонарю. На свет прилетали тысячи бабочек. Огромные и совсем крошечные, они сбивались у каждой лампы в многометровое светящееся, шуршащее, вьющееся облако. За бабочками охотились совы, козодои, летучие мыши, ежи, землеройки, полозы и коты. Ночь была наполнена пением древесных лягушек, огоньками светлячков и ароматом цветов.

Утром я прошелся по лугам, заросшим гигантскими фиолетовыми ирисами, а потом заглянул в гости к Мише.

К моему удивлению, через полчаса за столом собрался весь штат заповедника и большинство соседей. Все как-то уважительно смотрели на меня, никто не перебивал, и, наконец, старший егерь Ерофеич попросил:

- Володя, расскажите нам, как вы с Евгений Николаичем тигру спасли.

И я рассказал о нашем бессмертном подвиге. После этого все время, пока я жил в Каменушке, в банке под мемориальной доской стояли живые цветы.

Еще бы, ведь я их каждый день менял.

Край света,

история вторая,

в которой автор осваивает высший пилотаж.

День за днем плыли мы вдоль этих островов, и каждый следующий был прекраснее предыдущего.

Жан Лаперуз. Отчет Парижской Академии Наук о плавании в Тихом Океане

Это, конечно, мое личное мнение, но самым красивым местом страны я считаю Курилы, и в особенности два самых южных острова (из крупных) Кунашир и Шикотан. Поскольку описать их словами невозможно, начнем эту историю с третьего острова - Итурупа.

Среди пятидесяти островов Курильской гряды нет двух одинаковых. Разные части "цепочки" отличаются, как разные страны. На юге Кунашира цветет магнолия, и тропические птицы порхают среди лиан, а на Шиашкотане не растет ни одного дерева и почти ни одного куста - тундра. Более того, каждый из семи больших островов - словно маленький континент. На Шикотане (30 х 15 км) пять природных зон, на Итурупе - семь.

Итак, история началась в зоне лиственничного редколесья. Я занимался делом, которое в СССР должен был освоить каждый настоящий мужчина. Я стоял перед чиновником и клянчил.

Дело происходило в маленьком военном аэропорту у подножия вулкана Иван Грозный.

Через час улетал истребитель на Сахалин, и мне очень хотелось на нем оказаться.

Во-первых, я действительно спешил, а до теплохода оставалось еще два дня.

Во-вторых, когда еще удастся прокатиться на истребителе? В-третьих, интересно было взглянуть с воздуха на северный конец острова. В-четвертых, на халяву уксус сладок.

Но у чиновника были свои, более серьезные соображения. Во-первых, перевозка гражданских лиц самолетами ВВС запрещена. Во-вторых, перевозка пассажиров на истребителе не рекомендуется. В-третьих, там вообще нет места, а в-четвертых, кто вы, собственно, такой и почему без пропуска?

Однако со времени действия первого рассказа прошло довольно много времени, и я, скажу без ложной скромности, кое-чему научился. С грустным видом отойдя в сторону, я затем вернулся и подключился к процессу погрузки. Засунув в бомбовый люк рюкзак, поставил сверху два последних ящика и, когда люк закрыли, снова подошел к тому же чиновнику.

- Товарищ Главный Начальник, - говорю (а глаза грустные-грустные), пока я тут с Вами разговаривал, Ваши солдаты погрузили мой рюкзак.

- Ну и что? - до него не сразу доходит.

- Либо разгрузите самолет и вытащите рюкзак, либо придется мне лететь...

И вот Итуруп разворачивается передо мной - зубастая крокодилья челюсть на сером асфальте океана, все семь природных зон, семь действующих и пятьдесят потухших вулканов, узорчатые бухты затопленных кратеров, белые полосы снежников в каньонах, дымки над горячими источниками. Чтобы получить максимум удовольствия, я заранее поспорил с пилотом, что меня не укачает. И теперь он устраивает мне десять минут чудесных "американских горок" в двух тысячах метров над островом.

Наконец самолет выравнивается и на малой высоте проходит над водопадом Илья Муромец. Узкая белая лента дугой изгибается над морем, а в облаке брызг под водопадом отчетливо видны два серых кита. Они отдыхают в пресной воде, видимо, дожидаясь, пока погибнут рачки, прикрепляющие свои домики к китовой коже.

Мгновение эта картинка стоит перед глазами, затем остров уносится назад, и до самого Сахалина внизу не появляется ничего интересного.

Проспоривший летчик подбросил меня из аэропорта до Южно-Сахалинска. Теперь предстояло добраться до городка Северо-Курильск на Парамушире, самом северном из больших островов Курильской гряды. Вообще-то сначала я собирался проплыть всю гряду с юга на север, но оказалось, что нужно сперва вернуться с Южных Курил на Сахалин, потом перелететь в Петропавловск-Камчатский, и лишь оттуда добираться обратно на острова.

Когда на следующее утро я пришел в трансагенство, улица перед входом в кассовый зал была уже перегорожена толпой (в те времена каждое лето жители Дальнего Востока почти в полном составе летали за семь тысяч километров на Черное море и обратно). Наверно, так выглядели похороны Сталина. Чтобы взять билет до Петропавловска, пришлось потратить девять часов и множество нервных клеток. К тому же самолет улетал через неделю. Но когда я вышел из очереди с билетом в руках, в голове оставалась лишь одна мысль: "хорошо, что живой!"

На всякий случай решил сходить в торговый порт: вдруг что-нибудь подвернется.

Диспетчер порта выяснил у меня все слова, которых ему не хватало для заполнения кроссворда, а затем сообщил:

- Зайди на сухогруз "Колгуев", они сейчас уходят в Севкур. Но кэп у них - тяжелый мужик, вряд ли возьмет.

Сразу скажу, что капитана я так и не видел. Переговоры велись со старпомом, который согласился меня взять на борт, если я прочитаю команде лекцию.

- Только не о вреде пьянства, - предупредил он, - уже две были в этом году.

Сразу за борт выбросим.

Я объяснил, что о вреде пьянства читать не имею морального права, и встретил рассвет на траверзе мыса Анива, за которым расстилалось Охотское море.

Мне приходилось видеть все моря Союза, но нигде не было и десятой части от того количества фауны, которое встретили мы здесь. Кое-где лежали пятна тумана.

Теплоход входит в такое пятно - и ты не видишь ничего на расстоянии вытянутой руки. Проходит несколько минут, ингда час - внезапно туман кончается, а море вокруг оказывается покрытым стаями птиц. Морские котики отдыхают на воде, помахивая ластами; китовые фонтаны взлетают к небу; тяжелые медвежьи морды сивучей вспарывают волны, а под самым бортом черно-белые дельфины словно летят в прозрачной глубине.

На второй день вдали показались острова. Цепочка вулканов - больших и маленьких, одиночных и слившихся в группы, усеченных сверху и острых, некоторые дымятся, другие давно потухли и со всех сторон подмыты волнами. Тут я прочел команде лекцию "Природа Охотского моря". Лекция читалась на палубе, и я мог рассказывать всякие интересные подробности из жизни бесчисленных существ, кишевших вокруг - птиц, китов, тюленей и прочих, показывая на них пальцем по ходу дела. В результате удалось подбить команду устроить короткую вылазку на остров Матуа, где живет полмиллиона морских птиц.

На корабль мы вернулись залитые с ног до головы пометом, но крайне довольные.

Птицы облепили высокий обрыв, где жили на уступах скал и в трещинах, каменные россыпи, где гнездились под камнями (уже другие виды, конечно), и склоны, где скрывались в норах среди кустарника. Некоторые из них выглядели довольно экстравагантно, особенно конюги - крошечные серые "пингвинчики" с алыми глазами, лапками и клювом, косицами из перьев на щеках и длинным, белым, свешивающимся вперед хохлом на лбу.

Весь третий день я простоял на носу, точнее, на баке (как говорим мы, морские волки). Кроме меня, на борту был еще один пассажир, оказавшийся начальником северокурильской милиции. В это самое время моя матушка, почему-то не получившая вовремя телеграмму "все порядке Вова", разослала во все три РОВД Курил просьбу меня разыскать. Начальник севкурской милиции распил со мной под лосося не одну бутылку, но так и не сумел меня найти.

К вечеру мы увидели Парамушир - покрытые снегом вулканы и черный песок пляжей.

По другую сторону поднимался из моря огромный конус острова Алаид, у края его кратера блестели язычки лавы.

Утром, выйдя на палубу. я увидел маленький городок над бухтой, желтый гребень вулкана Эбеко над ним и спину кита под самым бортом. Это был южный кит - самый толстый и флегматичный из всех. Он вяло помахивал хвостом и иногда пускал раздвоенные фонтаны.

Мы спустили шлюпку и подошли к киту. Я снял ботинки и штормовку, влез в ледяную воду и подплыл к черной туше. Кит явно видел меня маленьким глазом под белым "козырьком", но не шевелился. Я взобрался на его упругую, нагретую солнцем спину, старпом и Саня, мой сосед по каюте, подгребли вплотную и тоже стали карабкаться - и только тут кит медленно поплыл вперед и вниз. Я попытался удержаться за хвост, но кит, помахивая мною вверх-вниз, уходил вглубь, и пришлось отпустить его на свободу.

Саня выдал мне противогаз, две каски - металлическую и пластмассовую, и рваный ватник. С этим снаряжением я начал штурм Эбеко. Подъем шел по хорошей тропе, и через несколько часов вокруг были уже горные тундры, а город и ставший под разгрузку "Колгуев" едва виднелись внизу. Снежники на склонах отличались странным серым цветом, а на камнях не было лишайников. Я сообразил, что лишайники исчезли из-за вулканических газов, но никаких практических выводов не сделал, за что впоследствии едва не поплатился.

Вот, наконец, кромка кратера. Вокруг торчали желтые холмики серы, из которых били едкие шипящие струйки газовых источников-фумарол. На дне кратера лежало озеро с мутной, как молоко, голубоватой водой. Рядом зияли две дымящиеся "дырки". Я съехал по осыпи к озеру, хотел искупаться в горячей воде, но, к счастью, раздумал. На дне одной из "дырок", метров десяти в диаметре, плескалось озеро кипящей серы. На дне второго ничего нельзя было разглядеть из-за дыма, а спуститься не позволяли крутые стенки. Я поднялся обратно на край кратера, сел на камешек, открыл консервы и приготовился пообедать. Другую сторону острова скрывал лежавший подо мной тонкий, ровный слой облаков, сквозь который угадывался берег. Взглянув на кратер, я заметил, что из второй "дырки"

поднимается густая струя желтого дыма, и, отставив в сторону банку, полез за фотоаппаратом. Вдруг земля качнулась, рюкзак стал подпрыгивать на камне. а в следующую секунду мне заложило уши от дикого рева и грохота.

Черная туча из пепла, камней, пыли взлетела над кратером, расползлась грибом, закрыв солнце, и рухнула вниз. Горячие камни падали на снег и рвались на десятки осколков, свистевших, словно пули. Дышать стало нечем. Бросившись под круглый валун, я выкрутил из противогаза коробку, зажал ее в зубах и помчался вниз по склону. Тут "бомба" величиной с кирпич ударила меня по голове с такой силой, что я упал и прокатился несколько шагов. Если бы не одетые за полминуты до этого каски, пришлось бы крепко пораскинуть мозгами. Что-то впилось мне в ногу, что-то треснуло по спине. Я увидел на дымящемся снегу половинки расколотой металлической каски и тут же заметил, что пластмассовая - горит. Сбросив ее, я "посыпался" под откос и оглянулся, только когда грохот превратился в глухой шум.

Со стороны туча напоминала клубящуюся желтую кляксу. Сбежав к морю, я долго лежал на песке, глядя в серое небо, а потом развел костерок из плавника и открыл вторую банку консервов. На скалах у берега виднелись каланы, но подбираться к ним вплавь уже не было сил.

Утром мне все же пришлось лезть в воду - в одежде, чтобы было теплее. Каланы оказались совсем ручными. Они плавали на спине в двух шагах от меня, самки - с детенышами на груди. Вдоль края рифов ходили, пересвистываясь, самые красивые обитатели моря - великолепные черно-белые косатки. Одна из них вдруг рванулась в сторону берега, нырнула, затем вновь появилась над водой, словно катер на подводных крыльях, уже с тюленем в зубах. Вот челюсти сжались, длинные струи крови ударили во все стороны - кадр из фильма ужасов - всплеск, хищник развернулся и исчез, как будто его и не было.

Обсушившись у костра, я побрел вверх, чтобы перевалить обратно на восточный берег. За перевалом маленький ручей, весь в водопадах, спускался в глубокий овраг, постепенно превращаясь в небольшую речку. Пройти верхом мешали заросли стланика, и пришлось идти по склону оврага. Но овраг становился все глубже, а склон все круче. Тут из-под ног вылетела пара камней, я шлепнулся на осыпь и поехал вниз. В пяти метрах подо мной склоны почти сходились и ниже были уже вертикальными. Далеко внизу шумела река. Я прижался к склону и стал сползать медленнее, но совсем остановиться не удавалось. Четыре метра... три...

Интересно, куда унесет мой труп река, прежде чем его найдут медведи? Один метр... На той стороне осыпь была песчаной и, видимо, более устойчивой.

Оттолкнувшись, я перепрыгнул щель и "присосался" к противоположному борту каньона.

К вечеру я добрался до города и, вернув Сане противогаз и обгоревший ватник, направился в гостиницу. Сосед по номеру оказался музыкантом - он поставил у окна электроорган и целыми днями играл на нем, используя радиоприемник вместо динамика. Из окна открывался вид на Северо-Курильск, ласково прозванный "город-смертник". Основанный японцами в 1935 году, он в 66-м был полностью смыт цунами. "Служба цунами" вовремя передала предупреждение, и все люди ушли на сопки. Когда море снесло дома, многие спустились обратно, и тут пришла вторая волна, еще выше первой. Было очень много жертв. Теперь город отстроен дальше от берега, но его злоключения не кончились. Вокруг расположены четыре очень активных вулкана, так что пепел с неба сыплется почти постоянно. Землетрясения случаются чуть ли не каждый день. Вдоль улиц натянуты веревки, чтобы никто не заблудился зимой, когда неделями пурга. Основной вид транспорта - вездеход.

Как-то на окраине города я встретил свадебную процессию на трех гусеничных вездеходах, украшенных лентами и воздушными шариками. Молодые сидели на броне, сзади их покрывал толстый слой грязи, летевшей с гусениц. Более интересную свадьбу мне довелось видеть только один раз - в Южной Туркмении, в поселке Кушка.

Представьте себе теплую южную ночь, огромный дастархан под звездами, многочисленную толпу гостей - дикого вида пастухов, жирных баев из райкома, бородатых контрабандистов-афганцев. Все тянут старые разбойничьи песни, сверкая глазами и притоптывая в такт. Вдруг раздается стук копыт, и на взмыленных конях из темноты вылетают два могучих туркмена с огромными мешками. Один из них, бритый наголо, весь в шрамах, лица другого не видно между бараньей шапкой и бородой. В красных отблесках костра они соскакивают с коней и после короткого диалога с хозяином вытаскивают из мешков... нет, не головы врагов, а синтезатор, электрогитару и пару колонок. Кто-то приносит удлинитель, врубает светомузыку, и басмаческого вида гости под радостные крики собравшихся исполняют по-туркменски песни ансамбля "Modern Talking"...

В соседнем номере северокурильской гостиницы жил офицер, два месяца ждавший попутного транспорта к месту службы - погранзаставе, единственному населенному пункту на большом острове Оннекотан. Однажды утром он зашел к нам и радостно сообщил, что ожидается вертолетный рейс. Я сбегал в гастроном за валютой и довольно быстро договорился с пилотами. Вертолет пронесся над острыми пиками Чикурачки и Фусса, над снеговыми полями Южного Парамушира, и завис над Оннекотаном. Он состоит из двух слившихся вулканов, Немо и Креницына. У последнего огромный кратер, заполненный озером. В центре зеленого кольца воды поднимается внутренний конус, а в его кратере - маленькое ярко-синее внутреннее озерцо.

К сожалению, пришлось тем же рейсом вернуться в Севкур - не оставаться же на два месяца. Но я утешал себя тем, что за годы советской власти на этом чудесном острове вообще довелось побывать очень немногим - за исключением пограничников, люди сюда попадают раз в несколько лет. Из-за погранзоны, отсутствия информации и транспорта даже на Южных Курилах почти не бывает туристов, а на Средних и Северных - не бывает никогда. А ведь столь красивых и интересных мест в мире не так уж много! Впрочем, даже те, кому удается сюда попасть, проводят дни на "отливке" (приливо-отливной полосе), собирая выброшенный морем японский мусор, а ночи - за телевизорами, которые здесь принимают японскую порнуху.

Как-то раз мы шли втроем по берегу острова Шикотан, немного южнее знаменитого мыса Край Света. Со мной была очаровательная девушка Лайма, специалист по лишайникам из Риги, и егерь местного заказника Серега. Выйдя из густого пихтово-тисового леса, мы оказались на океаническом лугу, полого спускавшемся к береговому обрыву. Фиолетовые ирисы, желтые лилии, красные и золотистые рододендроны, белые орхидеи торопились отцвести за короткое лето. Мы подползли к краю обрыва и посмотрели вниз. В ста метрах под нами волны разбивались о черную скальную террасу, всю в пене и ярких пятнах водорослей. На краю террасы возвышалась серебристо-серая гранитная арка, а под ней лежало несколько десятков антуров, самых красивых в мире тюленей - черных в крупных белых кольцах. На юг уходила цепочка Малых Курил, а на востоке понемногу загорались вечерние огни Хоккайдо.

Мы долго сидели на краюшке обрыва, а потом я спросил Серегу:

- Много тут бывает народу?

- Да, - ответил он. - Наши заходят, и приезжих иной год человек до пяти.

Может быть, когда-нибудь острова покроются отелями, автострадами и закусочными, но пока что, путешествуя в этих краях, испытываешь удивительное чувство, что вся их неземная красота принадлежит только тебе.

В последний день моего пребывания на Парамушире мы с начальником милиции поехали на пикник. Поджарив огромного лосося-чавычу и наловив "на отливе" крабов, мы грелись под лучами солнца, впервые за несколько дней вышедшего из-за облаков. По ту сторону пролива тянулся берег плоского, изрытого полевками острова Шумшу, за которым синели горы Камчатки. Я надел маску и отплыл от берега. Под водой росли леса из гигантских водорослей. Бурые ленты уходили на головокружительную глубину и тянулись под поверхностью моря. Под ними было темно и холодно. Мы сбегали к очень красивым Черным озерам в старых кратерах, а когда поехали обратно, еще издали увидели входящий в бухту белый теплоход. Это был "Петропавловск", на котором мне предстояло плыть на Камчатку.

Маленькая баржа-плашкоут отвалила от пирса и направилась к теплоходу. Пятнистые тюлени-ларги плыли рядом, выпрашивая рыбку. Прямо в гавани лежал на спине калан и долбил камнем створки ракушки. Вместо моего знакомого южного кита в заливе собрались длинные черные финвалы, нырявшие в бурых скоплениях планктона, словно гигантские щуки.

На теплоходе мне удалось получить "палубное место" - самое дешевое, но с ночевкой в кинозале. Мы обогнули затопленный морем вулкан Торисима, облепленный птичьими гнездами, и вышли в океан, провожаемые светом маяка японской постройки.

При японской администрации острова были густо заселены. Когда сюда пришли Советы, прежде всего были сожжены поселки, взорваны мосты, туннели, ветровые электростанции, аэродромы и большинство маяков. Сейчас гражданское население (очень небольшое) есть только на четырех островах из пятидесяти, и оно очень страдает от отсутствия мостов, хороших дорог, удобных домов и аэродромов.

Заселяли острова в основном для того, чтобы втереть очки мировой общественности.

Исключение составляет знаменитый "Пентагон" - рыбозавод на Шикотане. Знаменит он своим общежитием, куда каждое лето привозили с материка вербованных женщин, так называемую "сайру". При слове "Шикотан" любой мужчина от Совгавани до Магадана хитро ухмыляется и с мечтательным видом вздыхает: "остров любви..."

В океане штормило. Вдали проплывали южно-камчатские фьорды - хаос гребней, ущелий, черных скал и полосатых от снега вулканов. Очень мрачный пейзаж, хотя, как позже выяснилось, при солнечной погоде там невероятно красиво. Эти пустынные края, где за зиму выпадает до двадцати метров снега, совершенно необитаемы и почти не изучены.

Утро застало наш теплоход на зеркальной глади Авачинского залива. Вокруг расстилался настоящий лабиринт бухт, островов, мысов и скал, а впереди, под двумя огромными, словно висящими в воздухе и прозрачными, конусами вулканов лежал Петропавловск-Камчатский, где меня ждало множество приключений. Но об этом потом, а сейчас

Ужас далекого острова,

история третья,

в которой автор, действуя совместно с КГБ, избавляет жителей поселка от страшной опасности - медведя-людоеда.

Пой, мой бубен, громче пой

Я охотник неплохой,

Время попусту не трачу,

У меня всегда удача.

Охотничья песня алеутов

Когда после долгого пребывания в местах, еще не испорченных цивилизацией, попадаешь в большой город, всегда испытываешь легкий шок. Люди на улицах кажутся бесконечной толпой, воздух - удушливым дымом, а автобус - настоящей душегубкой.

Едва ступив на землю Петропавловска-Камчатского, я сразу начал думать, как бы поскорее с ним расстаться. Между тем из всех городов Союза "Петрик", пожалуй, расположен в самом красивом месте. Изрезанные берега Авачинской бухты, заснеженные вулканы, светлые березовые леса - все это так здорово, что даже не замечаешь барачную архитектуру и характерную для страны Погранзоны разруху.

В городе у меня была куча дел. Сначала отстоял длинную очередь и сдал неиспользованный билет из Южно-Сахалинска. Потом - вторую очередь, чтобы взять билет домой "на через месяц", как выражаются кассиры. Третья очередь, самая короткая в городе, была в столовую горкома, куда пускали почему-то всех (и сейчас остатки свободы еще живы на окраинах России). После этого поехал за тридцать километров в Елизово, в управление Кроноцкого заповедника. Там я бодро зашел в кабинет директора и радостно заявил:

- Мне бы в заповедник попасть...

Директор подвел меня к окну. На газоне стояло десятка два палаток, люди сидели у костров, на растяжках сушилось белье.

- Им всем в заповедник, - грустно сказал он.

- Но у меня командировка! - я предъявил неоплачиваемую командировку, служившую мне въездной визой в страну Погранзону, удостоверение выдавшего ее научного общества с золотыми буквами "Член-корреспондент", паспорт (его в этих краях рекомендуется предъявлять при каждом удобном случае), и заодно, по привычке, студенческий билет.

- Тут, - директор показал на палатки, - половина с командировками.

- Ну хоть переночевать-то у вас можно?

- Только там, - он снова ткнул в палаточный городок, - и вообще, в заповедник мы никого не пускаем, так что лучше езжайте-ка куда-нибудь еще.

Я долго приставал к его заместителям, бухгалтеру, расспрашивал людей в палатках, с командировками и без, пока не понял, что ситуация практически безнадежная.

Дирекция заповедника, измученная толпами туристов, рвущимися в знаменитую Долину Гейзеров, свернулась в клубок, словно напуганный еж, и на все поиски контакта только фыркала и еще больше сворачивалась. Решив повторить попытку, когда поток туристов спадет, я побрел на автовокзал и вернулся в Петрик. Теплоход, который привез меня из Севкура, вечером уходил на Командорские острова.

К сожалению, Петропавловск имеет неприятное свойство: он очень длинный, и нужно сменить три автобуса, чтобы проехать его из конца в конец. Разумеется, все три ходят один другого реже. Но вот, наконец, морской порт. Отстояв очередь за билетом на "палубное место", очереди за продуктами в дорогу и на паспортный контроль, я занял самую последнюю из очередей - на посадку, длиной человек в триста.

Пока мы, выстроившись в затылок, словно этап, продвигались к трапу, я познакомился с парнем, стоявшим впереди меня. Он оказался почти коллегой охотоведом, а на острова ехал, чтобы подработать на сборе белых грибов. Когда теплоход уже вышел из бухты и качался на тяжелых океанских волнах, Вася угостил меня соленой горбушей и сообщил интересную новость. По слухам, в марте на остров Беринга принесло на льдине белого медведя. Все были уверены, что это очень агрессивный и опасный зверь.

Весь следующий день мы качались над Курило-Камчатской и Алеутской глубоководными впадинами. Где-то под нами, в черной семикилометровой бездне, плавали гигантские кальмары и копошились в сером илу студенистые рыбки. Наверху все тоже было серым, холодным и мрачным. Только изящные альбатросы оживляли пейзаж. Появившись из тумана на длинных узких крыльях, они висели некоторое время рядом с рассекавшим волны носом корабля, а затем легким поворотом своих "несущих плоскостей" уносились обратно в пелену дождя. Под вечер в волнах появились пару раз черные плавники китов-ремнезубов, а потом сразу несколько птичьих стай пролетело над нами, и впереди возникла темная полоса острова Беринга.

Из-за шторма высадку на берег отложили, и мы провели еще одну ночь в свободной каюте под скрипучий шепот невыключающегося радио. Утром, выйдя на палубу, я увидел трех веселых туристов, которые с помощью лески быстро вытягивали из воды скользких плоских палтусов. Они дали мне леску и коробку с наживкой. Палтусы хватали крючок, как только он достигал дна. За десять минут мы наловили по три-четыре рыбы и одного камчатского краба.

Итак, подходящую компанию для путешествия по островам я нашел. Ребята оказались опытными путешественниками. Они располагали тремя канистрами спирта и зонтиками - полезнейшей вещью для Командор, где за лето бывает три-пять солнечных дней.

Правда, при проверке документов во время высадки выяснилось, что они сотрудники КГБ. Но работа у Володи, Вени и Роберта была вполне безобидной, далекой от обычной деятельности их конторы. Так, во всяком случае, они сами сказали.

К борту подошла баржа-плашкоут, первая группа пассажиров зашла в огромную брезентовую корзину, судовой подъемный кран поднял ее и опустил на палубу баржи.

Очень удобно при сильной качке. На Шикотане, где подобное устройство почему-то неизвестно, однажды пять человек у меня на глазах упали в воду с трапа, когда по нему снизу ударила баржа, поднятая высокой волной. К счастью, утонул только один чемодан.

- Будьте осторожны, - сказал нам капитан плашкоута, - по острову ходит белый медведь. Пограничники пытались его убить, но только ранили, а он двоих задрал.

Встретите - берегитесь!

- Не отходите далеко от поселка, - предупредил встреченный на улице милиционер, - может напасть медведь-людоед. Рыбаки, что на озере стоят, еле от него отбились.

- Об этом не может быть и речи, - замахал руками командир погранзаставы, которого мы спрашивали насчет вездехода, - я не хочу отвечать, если вас разорвет чертов медведь!

- А вы его видели?

- Нет, наши, слава богу, не встречали. А вот начальник милиции гонялся за ним на вертолете и даже слегка ранил.

Тут мои новые друзья предъявили свои красные книжечки, а я издали помахал столь же красным удостоверением Члена-корреспондента. Командир сразу переменил тон, извинился, сказал, что вездеход в ремонте, а вот оружие для защиты от медведя он нам выдаст. Володя, как старший по званию, получил пистолет Макарова, Вене и Роберту выдали по карабину, а вот мне ствола не нашлось. Но я так громко шепнул Володе "Петров, запишите", что начальник куда-то сбегал и принес аркебузу. То есть я не знаю, как это называлось на самом деле, но на прикладе стояла дата "1912" и иероглифы. По весу, длине и калибру оно явно годилось для отражения танковой атаки. Патронов к нему было всего два.

- Хватило бы и одного, - сказал командир, - второй все равно не понадобится.

За канистру спирта мы стрельнули у единственного на острове пастуха четырех лошадей и двинулись по берегу на запад. В эти дни в начале августа на острове была еще весна. В ложбинах лежал серый снег, роскошные океанические луга были густо усыпаны майскими цветами, даже в воздухе было что-то неуловимо весеннее.

Мы весело скакали по бесконечному пляжу, покрытому белыми створками ракушек-мактр, поплавками сетей, одноразовыми зажигалками, водорослями, рыбацкими перчатками, пенопластом и сброшенными при линьке панцирями крабов.

Такие серые пляжи - "лайды" на многих островах Дальнего Востока служат единственными автомобильными дорогами. По ним можно гнать с любой скоростью, но всегда есть риск влететь в зыбучий песок.

Переночевали мы в избушке с вывеской "Betlehem Steel Corporation", явно подобранной на пляже. Утром, отойдя подальше в тундру, мы опробовали оружие. При первом же выстреле из японской фузеи у всех заложило уши, а у меня на плече появился здоровенный кровоподтек. Только на следующее утро я снова смог двигать правой рукой. После этого оставшийся патрон я убрал на самое дно рюкзака.

В двух шагах от избушки раскинулось котиковое лежбище. Целый день мы ходили по его краю и по сооруженным зоологами деревянным коридорчикам. Весь видимый берег был покрыт большими усатыми зверями, которые ревели, хрюкали, стрекотали, дрались, бегали, кувыркались в волнах, нежно покусывали друг друга, кормили детенышей и грелись на пляже при девятиградусной жаре. Облазив лежбище и соседний птичий базар, мы вернулись в избушку имени Вифлеемской Стальной корпорации. Жившие там полевки совершенно не боялись человека, позволяли брать себя в руки, а ночью весело шныряли по нашим лицам. (Полевки - это еще ничего.

Однажды в гостинице города Дилижана я проснулся оттого, что на лбу у меня сидела большая серая крыса.) Впрочем, и другие обитатели Командор не особенно пугливы, кроме разве что северных оленей. Олени таяли в тумане, едва завидев наш маленький караван, когда на следующий день мы переваливали на другую сторону острова. Лошади все время спотыкались, шагая по кочкам. Вести их в поводу тоже было трудно. Мягкие кочки, усыпанные ягодами, были около полуметра в высоту, и приходилось все время прыгать с одной на другую. Тундряные куропатки отважно нападали на нас, заставляя лошадей шарахаться в сторону, голубые песцы лаяли вслед, а поморники пикировали сверху.

Наконец мы выбрались на каменистое плато, покрытое ягелем, и через час лихого галопа спустились в широкую зеленую долину, по которой вилась маленькая река с красивым водопадом чуть выше устья. В бухте, к которой вывела речка, выступал из воды десяток камней, и на каждом лежал тюлень-антур. Заметив нас, тюлени подняли головы и, чтобы не упасть с круглых камней, также хвосты. Бухта от этого приняла несколько странный вид. Мы дошли по берегу до следующего ручья. На нем водопада не было, и все заводи усеивали торчащие из воды плавники лососей-кижучей.

Оглушив пару обухом топора, сварили уху с морской капустой и сделали икру-пятиминутку (готовится очень быстро, но хранится всего день-два). Пока обедали, крошечный куличок-песочник развязал Вене ботинки, дергая за шнурки.

Угостив кулика рыбкой, двинулись дальше и вскоре услышали гул самого большого лежбища - Северного.

Девяносто тысяч котиков и две тысячи светло-рыжих сивучей собрались на галечном пляже, чтобы вывести потомство и зачать следующее. Маленькие черные котята, собранные в "детские сады", размещались в деревянных загончиках, поставленных для того, чтобы взрослые их случайно не затоптали. Малыши бегали друг за другом, играли в "бой старых секачей" и в "перетягивание тряпочки". К последней игре с удовольствием подключались местные "санитары" - серокрылые чайки.

К вечеру из тумана неожиданно появилось солнце и село в Берингово море, провожаемое дружным ревом могучих самцов. кряхтением грациозных самочек и блеянием детенышей.

Весь следующий день мы ехали из одной бухты в другую. В устье реки. вытекавшей из красивого озера, рыбаки-алеуты угостили нас икоркой, научили бить рыбу коротким гарпуном и еще раз предупредили об ужасном медведе, которого видели геологи в мае.

И снова бухты - скалистые, галечные, песчаные - и в каждой нас встречали белые совы, а провожали песцы. Потом мы перевалили через гору Стеллера, усыпанную сброшенными оленьими рогами, снова вышли на тихоокеанский берег и вернулись в поселок. Нам удивительно повезло: за это время было целых четыре солнечных дня.

Перейдя речку, мы остановились в небольшой избушке за погранзаставой. Вечером приехали с озера наши друзья-рыбаки, закончившие лов, и поставили рядом большую палатку, чтобы от души погулять перед возвращением в поселок. Долго трудились мы над второй канистрой спирта, закусывая икрой. Алеуты надели парадные костюмы из птичьих шкурок и устроили пляски под бубен. Из села прибежала куча народу, и канистра быстро пустела. Одному парнишке очень понравилась Володина подзорная труба, и он битый час уговаривал ее продать, но до такой степени Володя не напился. К полуночи все поплясали вволю и собрались в кружок у костра.

Мы, конечно, наплели с три короба об огромных медвежьих следах у поселка, о задранных оленях и котиках, а заодно припомнили ужасные истории про белых и бурых медведей, которых каждый знал не меньше десятка. На жителей острова, где самый крупный хищник - песец, рассказы произвели большое впечатление. Народ как-то сразу потянулся по домам. Мы ушли к себе в избу, которую точнее было бы назвать будкой, и стали устраиваться на ночлег. Вся будка, кроме небольшого пространства у двери, была занята широкими нарами. Страшные истории подействовали и на нас самих, поэтому все оружие было заряжено и уложено на нары стволами к двери.

Через некоторое время, уже почти засыпая, я вдруг почувствовал на лице дуновение холодного воздуха, а затем услышал шорох и спросил: "Кто там?" Неизвестный не ответил, но зашуршал в том углу, где были свалены рюкзаки. "Застрелю!" - молчание. Я взвел курок мушкета. Пришелец бросился к двери. Тогда я поставил пищаль прикладом на нары, поднял ствол к потолку и выстрелил.

Со звоном вылетело крошечное окно. Сила отдачи была так велика, что нары проломились, и мы оказались на полу. К густому пороховому дыму прибавились тучи пыли. Ночной воришка пулей вылетел на улицу и громко заорал. Мои друзья не подкачали. Веня и Роберт нашарили в темноте карабины, а Володя выхватил пистолет, и три обоймы ушли в потолок и стены избы. Из палатки рыбаков послышались крики, а затем оглушительная пальба из двустволок. Я тихонько объяснил ребятам, что произошло, и мы подползли к дверям. В этот момент раздался треск автомата, и со стороны заставы разлетелись цепочки трассирующих пуль.

В поселке стали зажигаться окна. Люди выскакивали на улицу, лихорадочно взводя курки, или вели огонь прямо из комнат. Стреляли кто куда, но в основном в воздух. Застава, видимо, поднялась по тревоге - в небо взлетели несколько ракет, а затем целый рой пуль зелеными точками умчался почему-то в сторону моря. Потом все начало стихать, но тут из расположенной за селом воинской части (наверное, решив, что на остров напал вражеский десант,) повели пулеметный огонь по акватории Тихого Океана. К счастью, до артиллерии не дошло, но мы еще долго слышали треск, и свет ракет полз красными квадратами по стене напротив окна.

Наутро мы нашли злополучную подзорную трубу на полу у двери. У жителей поселка был невыспавшийся вид, на улицах блестели стреляные гильзы. За последнюю оставшуюся канистру мы наняли МРС (малый рыболовный сейнер) и пошли по остальным островам. Остров Арий Камень оказался большой скалой, сплошь покрытой птичьими гнездами. Остров Топорков - наоборот, совершенно плоский и весь изрыт птичьими же норами. Их хозяева-топорки с золотистыми бровями и огромными красными клювами весело сновали по острову и плавали вокруг, размахивая крыльями, точно в полете.

Потом мы направились к самому восточному острову - Медному. Он большой, гористый, с красивыми скальными берегами. Сразу же после высадки в небольшой скалистой бухте к нам подбежал песец и прокусил Роберту сапог. Слазив на хребет и посмотрев на другую сторону, мы вернулись на остров Беринга. Тут нам сообщили, что теплохода не будет до следующей недели из-за шторма.

Утром мы побежали в порт. Капитан нашего МРС был уже пьян, как настоящий шкипер, но его коллега с другого сейнера оказался трезв и очень зол. В прошлую ночь, когда поселок героически отразил нападение медведя, он принимал участие в битве и был замечен участковым, который наутро конфисковал у него незарегистрированное ружье.

- Пусть не думают, что я их боюсь! - грозно сказал кэп и показал кулак почему-то в сторону зверофермы. - Всех желающих в Петропавловск отвезу нечего вам государству платить!

Мы радостно помчались в магазин и у памятника Берингу встретили охотоведа Васю.

До начала заготовки грибов оставалась еще неделя, Вася скучал и был рад возможности пообщаться.

- Покажите шкуру-то, - попросил он.

- Какую шкуру?

- Да бросьте, ребята, все уже знают.

- Что знают?

- Ну хватит придуряться, я же не стукач. Все знают, что вы ночью медведя с пулемета замочили. Не бойтесь, я никому не скажу, что вы краснокнижного зверя без разрешения шлепнули.

Мы, однако, отказались. Вася не обиделся и рассказал нам, как получилось, что Командоры достались стране Погранзоне даже раньше Камчатки. Еще в прошлом веке Российско-Американская Компания привезла сюда с соседних Алеутских островов несколько семей. Сейчас в единственном на острове селе Никольское около двухсот алеутов. В 1967 году они неожиданно попросили разрешения съездить в США для свидания с родственниками. Через неделю был образован Никольский район (ныне Алеутский) и объявлен закрытой зоной с ограничением въезда и выезда.

Распрощавшись с Васей, мы и еще человек пять нелегальных пассажиров взошли на борт МРС. Выйдя из бухты, кораблик сразу же задрал нос к небу, затем словно упал вниз, и белая стена воды прокатилась по палубе до кормы. Сенер замер, а потом снова начал восхождение - на следующую волну.

Мы плыли на Камчатку.

Смертельная схватка,

история четвертая,

в которой автор дает бой советской бюрократии.

Запах серы для вулканолога - как сигнал миноискателя для сапера. Он всегда говорит о том, что где-то поблизости вход в преисподнюю.

Гарун Тазиев. Встречи с дьяволом

Всю ночь океан играл нашим корабликом, вертел его и подбрасывал. В просветах туч появлялась луна, освещая черные водяные горы, пенные разводы на них и облака мелких брызг, носившиеся над гребнями. В пене вспыхивала желтая лунная радуга, черной тенью проносилась отважная птичка-качурка, любительница штормов, и упругая бурая стена очередной волны обрушивалась на палубу. Потом луна исчезала, и в темноте оставались лишь плеск, свист и грохот. Тогда я оглядывался на освещенное окно кубрика, и за разбитым стеклом видел могучую широкоплечую фигуру в плаще, орлиным взором пронзавшую мглу. Неизвестный стойко сносил потоки воды, хлеставшей в окно, и крепко держался за раму, когда сейнер ложился на бок или поднимал нос к луне. "Настоящий морской волк, - думал я, - едет пассажиром, а душа все же моря требует. Мог бы уйти вниз, как другие, ан нет, стоит, мокнет и вдаль глядит..."

Серое утро осветило качающийся МРС и бешеное море вокруг. Я сидел в капитанской рубке и рассказывал кэпу об охоте на людоеда. Когда он отсмеялся, я спросил:

- А кто это в кубрике стоял всю ночь? Бывший моряк, да?

- Нет, - ответил кэп, - это бухгалтер со зверофермы.

- А чего он там стоит?

- Да он так укачался, что от окна отойти не может.

К вечеру покрытый полосками снега Камчатский полуостров показался справа, и море мгновенно успокоилось. Полосатые тюлени глядели на нас из воды, в небе длиннохвостые поморники с криком гонялись за чайками, отбирая у них рыбу, а впереди на фоне оранжевого заката поднимались фиолетовые конуса далеких Ключевских вулканов. Наш корабль пересек узкую полоску белой пены, четко отделявшую темно-синюю морскую воду от светло-серой речной, словно прорвал финишную ленточку, и через полчаса мы бросили якорь в устье реки Камчатки.

Утром мы едва успели высадиться до конца отлива. В прилив в устье образуются стоячие волны до пяти метров высотой, способные опрокинуть любое судно. Мои друзья ушли в аэропорт Усть-Камчатска - им нужно было на юг, а я искупался и вернулся в порт. На причале сидел грустный парень с рюкзаком. Оказалось, что нам по пути. После двух часов поиска мы нашли буксир, идущий вверх по реке. Капитан отвез нас в центр поселка, причалил к другому буксиру, в свою очередь пришвартованному к маленькому пирсу, и сказал:

- Посидите здесь. Сейчас закуплю еды, соберу ребят и поплывем.

Мы сидели на берегу и смотрели на свой корабль. Второе судно, служившее нам мостиком на пирс, вскоре ушло, и на наш "борт" мы пройти уже не могли. Парень рассказал, что собирался проехать на велосипеде по "Транскамчатскому шоссе", Сахалину и Приморью (естественно, используя теплоходы). Велосипед он заранее выслал из Минска в Усть-Камчатск. Но за два месяца посылка так и не пришла.

Оставив на почте записку, Ивась (так звали беднягу) направлялся в Петрик, надеясь дождаться велосипеда там. Впоследствии ему пришлось таким же образом добираться на Сахалин и так далее. Объехав весь Дальний Восток, велосипед вернулся в Минск к февралю вместе со счетом.

Нашу беседу прервал легкий всплеск. Прилив поднял воду в реке, буксир высвободил нос из песка и стал медленно отплывать. Мы тупо глядели вслед. Только когда течение подхватило судно и понесло к морю, мы бросились к стоявшему неподалеку пограничному катеру. Через минуту катер с ревом несся вдогонку за буксиром, а мы стояли на носу, готовясь к десантированию. Нос катера ударил беспризорное судно в борт, и мы прыгнули туда. "Заводите мотор!" - закричали пограничники. Увы, мы не знали, как это делается, а стоячие волны были уже близко... Тут снизу на палубу выскочил в дупелину пьяный матрос с вытаращенными глазами, видимо, разбуженный ударом о борт. От испуга при виде белых гребней впереди он с криком кувырнулся в воду. Пограничники хохотали так, что едва смогли его вытащить. В конце концов мы благополучно вернулись к пирсу под веселые крики мгновенно собравшейся толпы.

Путь вверх по реке был очень красив. Каньон петлял среди гор Восточно-Камчатского хребта. Берега устилали трупы отнерестившихся лососей, на которых кормились ярко-красные лисы и огромные белоплечие орланы. Буксир то и дело ломался, и пришлось ночевать на реке. Ночью на палубу влез медведь и стал звенеть мисками с икрой. Мы зажгли в рубке свет, и зверь удрал, залив палубу пометом.

Наутро отчаянно болела голова после выпитой "томатовки". По реке плыли плоты из корявых березовых бревен. Извилистые и твердые стволы камчатской березы, собственно, никому не нужны. Однако план надо гнать, а лиственница на полуострове уже почти вся вырублена - тоже без толку, ведь лиственничные плоты при сплаве тонут. Как и большинство рек Сибири, Камчатка теперь течет "по паркету". Вскоре мы вышли на равнину. Справа сверкал гребень вулкана Шивелуч, окруженный огромной пустошью, которую засыпало пеплом и камнями величиной с дом при извержении 1964 года. Капитан тем временем рассказывал, как в Усть-Камчатске, однажды уже смытом до основания, пару лет назад снова объявили "тревогу цунами". Через три минуты все городское начальство сбежало на единственном вертолете. Еще через минуту командование армейских и пограничных частей умчалось вверх по реке на уже известном нам катере. Поселок лежит на совершенно плоском берегу, уйти в сопки там нельзя, и четыре часа его жители в страшной панике бегали взад-вперед по главной улице, пока не стало ясно, что цунами не будет.

Мы пристали к берегу в поселке Ключи, откуда начинается "Транскамчатское шоссе", ведущее в Петрик. Собственно, на картах оно идет в Усть-Камчатск. Этот участок дороги строят каждый год, и каждый год он тонет в болоте. За поселком уходил ввысь громадный, идеально правильный конус Ключевской сопки, слегка дымившийся.

Весь день я шел к нему, и вершина, сиявшая в небе, была так отточенно прекрасна, что от нее невозможно было оторвать взгляд. Местность постепенно повышалась.

Березняки, где ветер гнал тучи черного вулканического песка, сменились синеватыми зарослями ольхового стланика. Перейдя несколько глубоких оврагов, я вступил в Бомбежную Тундру - усыпанное камнями пространство, среди которого возвышалось множество крошечных вулканчиков - боковые кратеры. Все они были разных цветов - красные, черные, желтые, с воронками на макушках. Подъем становился все круче, появились грязные снежники и застывшие лавовые потоки.

Переночевал я в маленькой избушке вулканологов на склоне. Гора ночью дрожала, из ее макушки в небо бил огненный факел, и мимо с грохотом катились камни.

Утром вершина была залита розовым светом, внизу сверкали бесчисленные озера поймы Камчатки. Я карабкался вверх по леднику, покрытому маленькими снеговыми "грибками", потом по гладкому льду, где валялись расколотые морозом вулканические бомбы, потом по свежему серому пеплу и к вечеру оказался на краю кратера. За два дня я набрал 4800 м высоты и чувствовал себя, как после марафонского бега. В кратере за последние пять лет вырос внутренний конус, из его вершины шел густой серый дым. Я поднялся туда и заглянул в жерло, но ничего, кроме дыма, не увидел. Вокруг лежала ровная поверхность облаков. Между склоном внутреннего конуса и стеной старого кратера было довольно тепло. Нашел место, где не было упавших камней, и приготовился к ночевке. Взошла луна, облака внизу разошлись, и стали видны сверкающие ледники соседних вулканов, далекие хребты и отблеск на глади Охотского моря в 200 километрах к западу. На востоке виднелись огни Усть-Камчатска, а у подножия - искорки Ключей. Морозный ветер нес снежную крупу, по усыпанному звездами небу проносились метеоры. Я уже почти уснул, когда гора качнулась и облако дыма над вершиной осветил красный отблеск.

Послышался гул, и я, помня бомбежку на Эбеко, приготовился к худшему. Из жерла ударил вверх ярко светящийся фонтан жидкой лавы. Камни посыпались по склону, воздух наполнился пеплом и сернистым газом, а затем новый фонтан брызнул в небо, освещая клубящуюся тучу пепла. Багровый отсвет заплясал на остром клыке соседнего вулкана Камень. Узкий ручеек лавы побежал вниз, пузырясь и застывая на ходу. Потом все стихло. В течение ночи вулкан "стрелял" еще несколько раз и будил меня грохотом. Я подходил к краю лавового ручья, глядел на завораживающее движение огненной реки. Иногда синяя молния вспыхивала в черных тучах, и игра красок становилась просто фантастической.

К утру гора успокоилась. Застывший лавовый поток затерялся среди десятков таких же, родившихся в другие ночи, и лишь дымок над трещинами говорил о том, что этим черным камням всего нескольько часов от роду. Дымящееся жерло едва виднелось в тумане. Сквозь серую пелену я сбежал вниз по гладкому склону, прыгая через узкие ледниковые трещины. В избушке забрал свои вещи и на негнущихся ногах сустился в Бомбежную Тундру, где меня громким свистом приветствовали сурки.

Пронзительно-свежий, но мертвый воздух высокогорья, резкие тени камней и темно-синее небо сменились ароматом пойменных лугов. Уже в сумерках, когда вокруг замелькали ночные птицы-козодои, я ступил на тридцатикилометровую грунтовку, по которой к двум ночи добрел в Ключи, устав, как никогда в жизни.

(Только через день я сообразил, что до меня козодоев на Камчатке никто не видел - пришлось писать об этом статью в "Орнитологию"). Еще час я блуждал по поселку, разыскивая станцию Института Вулканологии. Наконец, падая от усталости и подпрыгивая на каждом шагу от боли в мышцах ног, я вполз на второй этаж, упал на какие-то ящики, закрыл глаза, спустя миг открыл их и увидел, что уже утро.

Позавтракав с вулканологами (никто из них так и не смог мне объяснить, почему Ключевская сопка "работает" только по ночам), я выполз на шоссе. Через несколько часов попутный грузовик доставил меня в Эссо - маленький поселок, окруженный лиственничной тайгой. По-прежнему хромая на обе ноги, добрел до бассейна местного горячего источника. Меня покрывал слой грязи и пыли, песок скрипел во всех карманах, в ботинках, за шиворотом и даже в ушах. Раздевшись, я плюхнулся в горячую воду. Местные жители - коряки, ительмены и эвенки - тут же выскочили на берег. Я удивленно огляделся и увидел, что по воде расплывается серая клякса пепла.

Попутки не всегда попадаются вовремя, и вечер застал меня на огромной гари, заросшей брусникой, с редкими стволами уцелевших лиственниц. Дорога была пуста.

Я брел по шоссе, поглядывая на далекий купол вулкана Толбачик. Большое облако подплыло к нему, встало над вершиной, обволокло ее белой мантией, а затем двинулось дальше, по-прежнему сохраняя форму вулкана. Солнце село, тучи мошек поднялись из брусничного ковра. Над Толбачиком появилось облако в форме зонтика.

Темнело. Над первым "зонтиком" из воздуха возник второй, третий, и вскоре над вулканом висела стопка из семи "блинов". Я понуро тащился по дороге, преследуемый тысячами кровожадных мошек. Только глубокой ночью меня догнали "Жигули".

Через пару дней, добравшись, наконец, до города, я снова пришел в управление заповедника и начал переговоры насчет Долины Гейзеров. После двух часов размахивания документами, шатания по коридорам и подробного объяснения чрезвычайной важности для науки моего туда визита, мне посоветовали обратиться в Институт Вулканологии, от которого летали вертолеты в заповедник. Я поспешил за тридцать километров в Петропавловск, где после долгого проталкивания сквозь бесчисленные "Нет!", "Никаких вертолетов!", "Все рейсы забиты" и "Много вас здесь таких ходит!" меня отправили в заповедник за пропуском. Тут кончился рабочий день. Я пошел к знакомому по одному из теплоходных рейсов Сереже Соловьеву и стал дожидаться многообещающего утра.

Увы, и назавтра, и на третий день мне пришлось все также курсировать между заповедником и институтом. Кроме меня, по этому хитрому кругу вращались несколько туристских групп, журналисты трех газет и множество прочих желающих. Я затратил кучу денег на автобус Елизово-Петропавловск, но так ничего и не добился. Поняв, что рискую весь остаток лета проездить по тому же маршруту, я плюнул на все и поехал на турбазу, расположенную между Корякским и Авачинским вулканами.

Погода была прекрасная. Внизу сверкала Авачинская бухта, солнце освещало разноцветные склоны, между палатками бегали суслики, подбирая хлебные крошки. Но наутро все оказалось затянутым туманом. Под дождем и ветром несколько сот человек длинной цепочкой брели вверх, к кратеру Авачи. Мы дошли до уступа, бывшей вершины горы. Здесь уже шел снег. Ветер дул с такой силой, что стоять было невозможно. Но туристы оказались упорными, и вскоре мы, взобравшись наверх, лежали на краю огромной желтой чаши, из которой бесчисленные струи пара несли острый едкий запах сернистого газа.

А на следующий день начался третий раунд атаки на Долину. Теперь я сосредоточился на вертолетном аэродроме Халактырка и фешенебельной гостинице "Гейзер", где надеялся поймать каких-нибудь "спецтуристов" и прорваться за ними в Долину, как пехотинец за танком. Тут мне повезло: я встретил ребят из Свердловского турклуба, а у них были две тысячи наличных денег, оформленных, как безналичные. Теперь мы могли одновременно давить на заповедник, институт и авиацию, при необходимости устраивая им по телефону "очные ставки". Все же первые два дня ничего не дали. Мы взяли тайм-аут и уехали в поселок Мутновский.

Поселок состоял из двух бараков, окруженных чудовищными струями ревущего пара.

Пар бил из разведочных скважин: здесь готовилось строительство геотермальной электростанции. Рядом текла речка, по берегам которой шипели и клокотали разноцветные горячие источники. Чуть ниже на речке был водопад с теплой водой.

Мы сходили вниз по ручью до бухты Волчьей - узкого фьорда, окруженного зубчатыми скалистыми хребтами - чтобы полакомиться фиолетовой горбушей, полосатой кетой и сладкой малиной. В поселковой столовой висел плакат "Собак и туристов не кормить!", но моя "красная книжечка" Члена-корреспондента решила проблему.

Вечером я отправился на Мутновский вулкан. Тропа долго поднималась к перевалу, потом шла поперек склона, во впадинах которого лежали серые ледники. Я рассчитывал добраться до кратера засветло - батарейки в моем фонарике совсем сели. Но за час до захода солнца наполз густой туман. Стало совершенно темно, тропа куда-то подевалась, я долго бродил в темноте среди камней и подмытых ручьями ледников, потом забрался под большой валун и, дрожа от холода, стал ждать рассвета.

В три часа ночи туман исчез, луна осветила склон, и я нашел тропу. Заполненный ледником каньон вывел меня к кратеру. В слабеющем свете луны я бродил среди невидимых в темноте горячих источников, то и дело попадая ногами в кипяток, пока не остановился на краю огромной ямы, на дне которой слабо светилось красноватое дымящееся нечто. Все вокруг было наполнено запахом сернистого газа, который всегда сопровождает любую вулканическую деятельность.

Рассвет озарил самую фантастическую картину, какую я когда-либо видел. Кратер был полкилометра в ширину и столько же в глубину. На дне его цепочкой располагались три внутренних кратера, связанных горячей речкой. В первом из них били мощные струи пара. Вокруг каждой струи вырос двухметровый конус самородной серы, ярко-желтый снаружи и зеленый внутри. Во втором кратере булькали зеленые кипящие озера и молочно-белые лужи кислоты в золотисто-желтых серных берегах. В третьем бурлила огромная воронка с горячей грязью, та самая, которая светилась ночью. Грязь вздувалась пузырями и выбрасывала фонтаны, как живой океан Соляриса. Со стены большого (внешнего) кратера языками-ледопадами стекал глетчер. Сквозь него били газовые струи, и языки были окрашены: один в красный цвет, другой в желтый, а третий - в голубой.

До поселка я еле добрел. Пальцы одной ноги были обморожены, другой обожжены.

На дребезжащей машине-вахтовке мы двинулись в город по пылевому плато между вулканами Горелым с его девятью кратерами и стройным черно-зеленым красавцем Вилючиком. Это плато местные жители называют "Музей стихийных бедствий" (здесь случаются извержения, сели, лавины, бураны, лахары, смерчи, ураганы, пыльные бури, землетрясения, наводнения и лесные пожары).

Вернувшись в город, мы начали четвертый раунд великой битвы за Долину Гейзеров.

Раунд длился два дня. Потом ребята пошли на Авачу, а я съездил на западный берег полуострова. Странные галечные дюны отделяют его заболоченные тундры от мрачного Охотского моря. Тысячи куликов летели вдоль берега на юг. В этот день на горы вокруг Петропавловска лег свежий снег - лето подходило к концу.

Еще пара дней прошла в напряженной борьбе. За деньги Свердловского турклуба мы арендовали на двое суток вертолет от имени Института Вулканологии, оборудование которого нам пришлось везти. За пропуск в заповедник пришлось взять двух его сотрудников. В смертельной схватке с бюрократией моя красная книжечка порятком потрепалась, а расходы на автобус достигли угрожающих размеров.

И мы победили! В шесть утра этого великого дня мы стояли у чудесного красного вертолетика, окруженные толпой туристов, которым мы ухитрились продать лишние места. Зеленые холмы и скалы с прыгающими по ним снежными баранами проплыли внизу, и мы приземлились на берегу огромного темно-синего Кроноцкого озера. На той стороне возвышался изумительно совершенный конус вулкана Кроноцкий с правильными вертикальными полосами ледников. Выгрузив представителей заповедника, мы покружились над удивительным вулканом Крашенинникова (огромный кратер, в нем двойной конус с двумя кратерными воронками, в одной из них еще один конус, а в его кратере - еще один, совсем крошечный, с маленьким кратерочком). Потом вертолет высадил нас на склон Долины Смерти и улетел. Долина с таким зловещим названием представляла собой желтый каменистый овраг со слоем сероводорода на дне. У ручья валялись кости медведей и росомах. Мы прошли вниз и оказались в Долине Гейзеров.

Об этом месте написано много, и я не буду вдаваться в детали - скажу лишь, что оно стоило затраченного времени, денег и нервов. Весь день мы гуляли среди "Фонтанов", "Печек", "Котлов", "Великанов", горячих водопадов и разноцветных драпировок. Переночевав в избушке, мы наутро поднялись обратно в Долину Смерти - ждать вертолет. Пилот попался неопытный и сел прямо на берег ручья. Поток воздуха от винта поднял слой ядовитого газа, и маленькая дочка одного из туристов потеряла сознание. Но свежий ветер в кабине вертолета быстро привел ее в чувство, а мы уже снижались над кальдерой Узон - огромным кратером с плоским дном, покрытым озерами, горячими источниками и зарослями вкуснейшей ягоды-княженики. Потом мы от души полетали над окрестными вулканами - аккуратным разноцветным конусом Карымского, Мылым Семлячиком с зеленым озером в кратере и Большим Семлячиком с черной лужей асфальта на золотом от серы склоне. Я понимал, что такой полет вряд ли удастся когда-нибудь повторить, поэтому спустился на тросе за борт и снимал всю эту фантастику, болтаясь на внешней подвеске.

В город мы вернулись уже ночью. Я переночевал у доброго Сережи и на следующий день на последние деньги вылетел на самый юг Камчатки, в поселок Озерная.

Оттуда, перейдя со второй попытки глубокую быструю речку, дошел по покрытым двухметровой травой лугам до Курильского озера. Оно лежит в огромном кратере среди четырех красивых вулканов и считается крупнейшим в мире нерестилищем лосося. Десятки огромных отъевшихся медведей бродили по берегу. Стоило такому увальню войти в воду и намокнуть, как он превращался в поджарого зверя с могучими буграми мускулов. Длинными прыжками они обрушивались на рыбу, глушили ее ударами лап и мгновенно выбрасывали на берег.

Появление перистых облаков в этом районе считается надежным признаком приближения циклона. Я чудом успел вернуться в поселок до начала проливных дождей, но пришлось просидеть два дня в ожидании летной погоды. Поскольку деньги уже кончились, мне пришлось питаться фирменным блюдом местного заводика - консервированной неркой с рисом, которую я воровал через дырку в заборе. Ночевал я c другими бичами в пустом бараке, где всю ночь поддерживал огонь в печи (топилась она мотками нейлона за неимением лучшего). В Петрик удалось вернуться за двадцать минут до рейса в Москву.

Семь часов я глядел в окно на хребты и заболоченные тундры, но прилетел всего на полчаса позже, чем вылетел - такова разница во времени. Моя одежда и рюкзак были прожжены во многих местах и разъедены вулканическими газами. Из вещей остались только кое-какие научные сборы, несколько красивых камней и банка икры. Денег едва хватило на автобус из аэропорта до Москвы, а похудел я на десять кило из шестидесяти имевшихся. Но эти два месяца были сказочно интересными и невероятно длинными, а длинная и интересная жизнь - это ведь совсем неплохо.

Книга вторая

ПУТЕШЕСТВИЕ ВСЮДУ

И едва он ступил на Великую Дорогу, как она поглотила его, эта серая лента, вьющаяся между знойными равнинами Юга и заснеженными горами Севера.

Р. Киплинг. Ким

1989-91

Попутка на крышу,

история пятая,

в которой автор поднимается на самый верх и режет правду-матку.

Эту историю передал нам Абу-Омар-Ахмед ибн-Мухаммед со слов Мухаммеда ибн-Али Рифаа, ссылавшегося на Али ибн-Абд-аль-Азиза, который ссылался на Абу-Убейда аль-Хасима ибн-Селяма, говорившего со слов своих наставников, а последний из них опирается на Омара ибн-аль-Хаттаба и учителя его Абд-Аллаха, да будет доволен Аллах ими обоими!

Ибн-Хазм.

Ожерелье голубки

- Ура! Сегодня летим! - радостно сообщил наш босс, входя в заваленный дынями и персиками гостиничный номер.

Вот уже пятый день наша маленькая экспедиция торчала в Душанбе. Мы выучили наизусть ассортимент книжных магазинов, сбили цены на городском базаре и успели отужинать у всех знакомых. Но договориться насчет вертолета не удавалось. И вот, кажется, удача!

Я уже говорил, что не люблю возвращаться в город. Города Средней Азии приятное исключение. Правда, по количеству людей на улицах, выхлопных газов и пыли они не уступают всем прочим. Однако есть в среднеазиатских городах одна деталь, напоминание о которой заставит чаще биться сердце самого сурового путешественника. Даже в самом слове, кажется, собралась вся экзотика Востока.

Попробуйте произнести его по-арабски, протянув последнюю гласную: "эль базаар..."

...Мы приехали на порог Памира, в Алайскую долину, в конце июня. В горах было еще холодно, особенно ночью. Забравшись в одно из ущелий Заалайского хребта, мы две недели изучали редкостное чудо природы, одно из самых удивительных, с какими приходится сталкиваться зоологу в Центральной Азии - высокогорных бабочек.

Представьте себе, что вы поднимаетесь вверх от долины одной из памирских рек.

Все выше и выше по склону, час за часом. Река петляет далеко внизу, давно уже не видны сверху юрты пастухов и ваша палатка. Трава постепенно становится ниже, забивается под камни или тонкими ковриками стелется по земле. Вот вы поднялись над уровнем соседних хребтов, и их изогнутые спины медленно уплывают вниз, а из-за них выглядывают другие. Время идет, солнце уже почти над вами - злое, иссиня-белое в темном провале неба. Наконец вы на гребне. Здесь ничего не растет, кроме лишайников и крошечных подушечек зелени в трещинах скалы. Ледник, зарождаясь на соседних снеговых склонах, стекает вниз и серой лентой уходит за дальний отрог - там, внизу. За широкой пропастью долины сияют залитые светом снежные стены дальних пиков. Ледяной клык семитысячника вздымается над ними, и белый "флаг" сдуваемого ветром снега тянется вбок от его вершины. Обжигающе холодный ветер свищет среди промерзших скал, облизывает снег, резкими толчками пытается сбросить вас с гребня. Ничто, кроме ветра, не движется здесь. Лишь изредка гриф-бородач вынырнет из-за склона, проплывет мимо, кося на вас красным глазом - так близко, что слышен скрип маховых перьев - и заскользит под уклон вниз, в долину. А если вы точно рассчитали дату, время, высоту и точку на склоне, вы можете увидеть чудо.

Огромная белая бабочка вдруг возникнет из хаоса черных скал, торчащих над снеговым откосом, промчится на почти неподвижных крыльях вдоль их подножия, повторяя профиль склона, пройдет над вами, непостижимым образом паря против ветра - вы успеете разглядеть яркие красные и синие пятна - и унесется дальше, то укрываясь от порывов шквала за гранитным утесом, то прижимаясь к скальным стенам. Маленькое облачко закроет солнце - она сложит крылья, камнем упадет на осыпь и исчезнет. Вы ждете, ежась на ледяном ветру, но облачко, видимо, застряло между двумя воздушными потоками и все крутится на месте - точно между вами и солнцем. Вот оно, наконец, растаяло, проходит минута-другая, камни чуть нагрелись - бабочка вспархивает над осыпью и улетает прочь. И уже кажется невероятным, что может она существовать тут, среди разорванных морозом скал и тяжелого серого льда.

Спустившись в Алайскую долину, мы долго ловили попутку в Таджикистан. Из сообщений "Голоса Америки", единственной радиостанции, которую принимал наш "Альпинист", мы знали, что на киргизско-таджикской границе, проходившей дальше к западу, "имели место вооруженные столкновения". Конфликт оказался для нас весьма полезным. Местный колхоз отправил делегацию аксакалов в соседнюю республику с "миссией мира", а мы на их автобусе добрались до первого таджикского кишлака и назавтра были уже в Душанбе, где после атаки на местных бюрократов просочились в вертолет, вылетавший на знаменитое Сарезское озеро. Известно оно по многим причинам. Образовалось озеро в 1911 году, когда при сильнейшем землетрясении грандиозный обвал перегородил каньон реки Бартанг, засыпав кишлак Усой со всеми жителями. За несколько лет выше "плотины" возник водоем длиной в семьдесят километров. Утверждают, что Усойский завал может разрушиться, и вся масса воды хлынет вниз. На самом деле это маловероятно, но кое-кому подобные слухи весьма выгодны, как мы увидим ниже. Однако Сарез знаменит не только опасностью, которую якобы представляет - это еще и самое красивое озеро мира.

И одновременно одно из самых труднодоступных. Даже вертолетный путь сюда не так прост. Почти час "вертушка" крутится среди изгибов узкого коридора Бартангской теснины. Бешеный поток прыгает по камням на дне гигантской трещины глубиной в три тысячи метров. На крошечных пятачках земли внизу едва видны редкие маленькие кишлаки. Вечные памирские сквозняки мотают машину туда-сюда, грозя ударить о скалы, крокодильими челюстями огородившие бездонное ущелье. Серые ледники и острые гребни совсем рядом - видно, как взлетают испуганные треском двигателя горные жаворонки. Вот проплыл слева "сугроб" пика Октябрьской Революции, появляется Усойский завал - высокое нагромождение камней, покрытое белой паутиной пробивающихся струй, а за ним, извиваясь, уходит вдаль голубая змея озера. У горных озер всегда красивый цвет воды, но нигде я не видел такого оттенка, как у Сареза - словно небо на каком-нибудь северном побережье в конце марта, когда прозрачный холодный воздух сладок, как талая вода, и цепочки лебедей проплывают над мокрыми пятнами освободившейся из-под снега земли.

На берегу залива Ирхт стоит метеостанция и несколько уютных пустых домиков.

Домики построил Минводхоз, чтобы выполнить план по освоению средств. Осваивать средства на Сарезе очень легко, ведь все грузы и рабочих приходится везти вертолетом, платить за высоту, за сухость, лавиноопасность, сейсмичность и т.д.

Спекулируя на опасности, которую якобы представляет озеро, многие организации использовали его как мусорный ящик для денег. После постройки про домики, конечно, забыли, а нам они очень пригодились. Несколько дней мы исследовали фауну окрестных гор. Поднимешься на километр по склону - и сине-бирюзовый ромб залива сверкает внизу, за ним светится само озеро, а на том берегу горят на солнце нависшие над водой горы-шеститысячники. Сарез активно размывает берега, и во многих местах к воде стекают длинные, очень крутые осыпи. По ним можно за десять минут сбросить высоту, которую полдня с таким трудом набирал. Мчишься вниз в облаке пыли, петляя, как на трассе слалома, и подъезжаешь прямо к дому.

Этот район - один из самых диких на Памире. Здесь множество интересных птиц, стада горных козлов пасутся на склонах, звеня копытами о камни, а у берегов бродят косяки рыбы. В неуютных, продуваемых ледяными ветрами Бадахшанских горах Сарез кажется курортом.

На обратном пути мы едва не разбились при взлете, но все же благополучно добрались до поселка Рушан и по Памирскому тракту двинулись на восток. После полутора дней выбивания бензина для двух наших попуток и нудной болтовни с шоферами перед нами открылось Восточно-Памирское плато. Это ровное нагорье лежит на высоте около четырех километров, а горные кряжи поднимаются до пяти-шести. На Западном Памире горы примерно такие же, но долины "проваливаются" гораздо глубже, и потому ландшафты резко отличаются. Например, на "западе" растут целые леса по берегам рек, а на "востоке" есть только три дерева - перед райкомом партии.

Тот год выдался в Средней Азии довольно прохладным. В долинах это было очень приятно, но на плато означало порядочный холод. В первую же ночь на нашу палатку обрушилась редкая в тех местах гроза, и через несколько минут прямо через нас бежал ручей. Хорошо, что благодаря исключительно низкой влажности воздуха здесь все сохнет прямо на глазах. Повесишь на ветру мокрую рубашку, потом рядом куртку - а рубашка уже сухая, можно снимать. Проведя неделю среди загадочно уходящих вдаль скалистых гор-останцев, мы поспешили обратно в Душанбе. Высокогорные бабочки летают в течение очень коротокого времени, а многие виды - раз в два года, поэтому в подобных экспедициях всегда каждый день на счету. Два дня гонки по Памирскому тракту, и мы с холодного нагорья попадаем в знойный зеленый город с фонтанами, мороженым, роскошными книжными магазинами и, конечно, базаром!

Клубника, черешня, абрикосы уже отошли, но зато на базаре высились дынные горы, персиковые хребты, яблочные кряжи, миндальные холмы и помидорные плато. Знаете ли вы помидоры "бычье сердце", величиной с голову ребенка? А "инжирные персики", такой формы, чтобы удобнее было откусывать? А дыни "кельмес-керчи", что в переводе с бактрийского означает "умри, но попробуй"? А теплые душанбинские вечера, когда лежишь на кровати перед телевизором после прохладного душа, читая Киплинга, чинары шумят за окном, а на столе высится натюрморт в стиле Рабле, увенчанный розовой долькой дыни по копейке за кило? О, города Средней Азии!

Но прошло пять дней, и город все же стал нам потихоньку надоедать. Нет, дыни, конечно, надоесть не могут, но автомобильный дым под окнами стал как-то заметнее, и при мысли о горах уже не сводило судорогой мышцы ног. А вертолет все никак не удавалось организовать, несмотря на героические усилия нашего босса. Он уже много сезонов провел в этих психологически сложных краях, восточную специфику знал не хуже Киплинга. Однако есть одна вещь, которую не только приезжий ученый, но даже самый знатный партбай не может себе позволить. Здесь нельзя спешить. А нам приходилось спешить, ведь "объект" ждать не будет - еще несколько дней, и незачем лезть в горы.

За пять лет до описываемых событий Виктор, третий член нашей экспедиции, участвовал в поисках "снежного человека". К сожалению, поиски имели мало шансов на успех - ведь снежного человека не существует. Но Виктору неожиданно повезло.

Вместо грязного волосатого гоминоида с гнусной рожей и свинскими манерами он поймал большую красивую бабочку, вдобавок неизвестную науке. Что ни говори, одно из приятных свойств природы - любовь к сюрпризам. Увы, описать новую находку по одному экземпляру нельзя, да и биологию ее желательно было выяснить хотя бы в общих чертах. Пришлось ехать на то же место в следующий сезон. Но бабочек не было. Стало ясно, что из-за короткого горного лета они проходят стадии гусеницы и куколки в течение двух лет и появляются только через год. Но на третье лето из-за плохой погоды в местах предполагаемого лёта до осени лежал снег. Бабочек, видимо, было очень мало и держались они в неприступных скалах. Во всяком случае, отважные исследователи не видели ни одной. На четвертое лето - тоже. Пятый год был последней надеждой. А вертолета все нет... Мы уже готовились идти пешком, что заняло бы еще пять-шесть драгоценных дней, но тут все же повезло. В четыре утра мы стоим на аэродроме, волнуясь, как отличники перед экзаменом. Если вдуматься, никто никуда не обязан нас везти. Рейс почему-то оплачивает НИИ Этнографии. По документам "борт" летит совсем не туда. Впрочем, в этих краях с помощью знакомств можно провернуть любую авантюру. Как говорил Киплинг:

Там, к востоку от Суэца, злу с добром цена одна, Божьих заповедей нету, и кто жаждет - пьет до дна...

И вот мы плывем над скалами Анзобского перевала, над загадочной Ягнобской долиной, где живет маленький народ, говорящий на древнем языке Согдианы, над Кухи-Маликом, где тысячи лет горят под землей угольные пласты. Прошла внизу голубая пиала озера Искандеркуль, вот уже рядом причудливые глыбы Фанских гор - но тут вертолет круто разворачивается, сбрасывает высоту, и мы садимся на заросшем картошкой аэродроме кишлака Айни, смертельно напугав пасущихся там коров. Мы с тревогой смотрим друг на друга. Кажется, уже почти прилетели - и вдруг разворот. Дверь открылась, и в машину внесли замотанного окровавлеными бинтами человека с выбитыми зубами и в простреленном мелкими дырочками пиджаке.

Неужели опять конфликт? Но оказалось, что это геолог, у которого в руках взорвался динамитный патрон. Мы вернулись в Душанбе и два часа ждали приезда "Скорой помощи", по очереди бегая за газировкой для раненого. Наконец беднягу увезли в больницу, снова полет - и мы в верховьях одной из речек Гиссарского хребта.

День за днем мы прочесывали ледники и осыпи в истоках реки, подолгу стояли на маленьких травянистых лужайках среди снега, переворачивали тонны камней в поисках гусениц. Вокруг летало множество живых существ, но только не тех. Горные индейки-улары паслись среди щебня, скалистые голуби с диким свистом проносились над склоном в долину. Индийские орланы, прилетевшие на сухой сезон из Северной Индии, кружились над нами, высматривая что-нибудь мясное. Когда облака закрывали солнце, мы отдыхали, прячась от ветра за камнями, и тогда орланы и грифы начинали ненавязчиво пролетать мимо, поглядывая на нас. Подманить их ближе не удавалось - по малейшему движению век грифы за несколько десятков метров определяли, что ты еще живой.

С этими птичками у меня однажды приключился забавный случай. Дело было в туркменском поселке Кушка, который широко известен у орнитологов страны благодаря огромной свалке местного мясокомбината, привлекавшей сотни грифов, орлов, бородачей и других любителей падали. Мне очень хотелось сфотографировать некоторых из них, и как-то утром я, приехав на свалку в машине с потрохами, спрятался в большой куче лошадиных, верблюжьих и бараньих внутренностей. Солнце поднималось все выше, от нагретой земли стали струиться к небу потоки теплого воздуха, и вот из-за холмов появились силуэты планирующих птиц. Первый десяток грифов расселся по кучам мусора. Я сидел неподвижно, окруженный тучами мух.

Птицы прибывали и все ближе подходили ко мне. Вот уже можно снимать... но тут откуда-то возникли два оборванных типа с большими мешками и стали рыться в отбросах, подбирая тряпки и ржавые железки. Тяжело хлопая огромными крыльями, взлетели осторожные орлы, а за ними вся компания снялась и начала кругами подниматься в воздух. Я вылез из кучи и, скрежеща зубами, пошел прямо на помоечных старателей. Дико поглядев на мою увешанную кишками фигуру, они бросили мешки и с воплями умчались по дороге в поселок. Охота была испорчена...

Дни шли, и мы уже знали в лицо всех жителей долины - пастухов, сурков, веселых птичек-горихвосток. Кончались продукты и бензин для примуса, таяли запасы подкожного жира, съедаемые ежедневными подъемами к ледникам. Но вот однажды Виктор сильно задержался наверху. Через несколько минут солнце должно было уйти из долины. Мы вооружились бельевой веревкой (другой, к нашему стыду, не было) и приготовились идти на "спасалку", но, едва отойдя от палатки, увидели радостно прыгающего по камням Виктора. В руке он держал огромную мохнатую бабочку с красными, синими и черными пятнами на белых крыльях.

Назавтра их было уже довольно много. Словно стрижи, носились они над скалами и синим ледниковым озерком с плавающими по нему льдинками-айсбергами. Это была победа. Конечно, неизвестная науке бабочка - не законы Менделя и не реликтовый гоминоид. Но найти что-то новое всегда приятно, особенно такое красивое.

На прощание сосед-пастух зарезал барана. Мы жевали ароматный шашлык, рассказывали Саиду о личной жизни европейцев, а он нам - о нравах таджиков. Обе стороны получили интереснейшую, порой совершенно неожиданную информацию.

Институт Этнографии мог нами гордиться. Потрескивал костер, луна заливала магниевым светом ледяные поля, и где-то там, забившись в трещины скал, дожидались рассвета бабочки... А утром - вниз, через арчовые леса, потом сквозь роскошные заросли грецкого ореха, алычи и дикой яблони Сиверса, похожей по вкусу на сорт "белый налив". Мы шли по скрипучим оврингам - навесным тропам из прутьев, укрепленных в трещинах скалы. Мы переходили энергичные горные реки, держа на голове рюкзаки, догруженные камнями для веса - чтоб не смыло. И где-то там, в конце этой экзотики, нас ждал базар...

В первом же поселке мы увидели вездеход. Его хозяин радостно объявил, что у него сегодня день рождения и по такому случаю он выполняет любые желания. Он отвез нас и нескольких туристов до самого Душанбе, подбросил их домой, а нас в гостиницу, и все это, конечно, бесплатно. Восход солнца я встретил в автобусе, катившем на юг по пыльным холмам Вахшской долины. Экспедиция кончилась, и я перешел в режим "свободного поиска". Первой точкой на маршруте был заповедник "Тигровая балка".

Из управления заповедника открывался вид на широченную пойму реки Вахш, заросшую тополем-турангой, серебристым лохом, облепихой и тростником. Над долиной висели в тумане желтые полушария холмов Актау. Пейзаж из "Улитки на склоне" Стругацких.

Взяв у работавшего в управлении знакомого надувной матрас, арбуз и три дыни сорта "вахшская красномясая" с повышенным содержанием сахара, я спустился по усыпанной звериными следами белой песчаной дороге в лес, дошел до одного из рукавов реки, спустил матрас на воду и отправился в плавание.

Болотистые берега медленно ползли мимо. Стройные белые цапли, колпицы с клювами в форме щипцов для торта и прочие экзотические птицы бродили в заводях, фазаны с криком взлетали над тростниками. К вечеру из леса стали выходить бухарские олени. Помахивая ушами, они интеллигентно, без единого всплеска пили воду, потом, заметив приближавшийся матрас, пару секунд хлопали на меня глазами из-под кроны рогов и длинными скачками уносились прочь. Один раз встретилась семья шакалов. Взрослая самка, прочесывая кусты, выгоняла из них ушастых зайчиков-толаев. Щенята-подростки бросались в погоню, но быстро отставали от зайца, летящего через кусты, словно с силой брошенный теннисный мяч.

Увлекшись наблюдением за шакалятами, я отошел далеко от реки и не заметил, как стемнело. По узкой дорожке в тростниках вернулся к берегу... но где же матрас? Я водил фонарем по черной глади воды, но не видел ничего, кроме лягушек. В этот момент сразу несколько сотен комаров с воем и писком спикировали на меня, а следом ринулись в атаку и основные силы "воздушного противника". Положение становилось критическим. Но тут вышла из-за гор луна, и на фоне серебристой полоски дальних тростников стал ясно виден угнанный ветром матрас. Мелкие рыбешки едва не защекотали меня, пока я с фонариком в зубах плыл через заводь.

Но вскоре я уже спал на теплой резине, обняв дыню, под вой шакалов на берегу.

Утром я выпустил воздух из матраса, съел дыню и зашагал на восток. Болотистая пойма сменилась бурым глинистым плато, почти безжизненным. По сорокоградусной жаре плелся я к дальнему шоссе, с тоской вспоминая холодный ветер Памира.

Добравшись до управления, вернул владельцу матрас, очистил от плодов небольшое миндальное деревце, поужинал на очередной свадьбе и на рассвете двинулся на попутках дальше на юг.

Забытые богом пограничные поселки, поросшие защитно-зеленой фисташкой розоватые хребтики, и вот очередной грузовик въезжает в Куляб. Через год этот город прославился как столица таджикского экстремизма и мафии, а тогда был лишь тихим областным центром на самой глухой окраине Империи. Еще пять минут - и я уже сижу в тени чинары под стеной базара, мучительно думая, с чего начать: с помидоров, дыни или персиков.

Из города я съездил на хребет Хозратишох, где винторогие козлы млели от жары среди горячих осыпающихся скал, и на знаменитую гору Ходжа-Муймин, состоящую из каменной соли. Вся поверхность горы - нагромождение гигантских "грибов", игл, башен, воронок и других необычных форм. Вглубь соляных пластов уходят пещеры, которые можно издали найти по звону ветра в сплетениях тонких белых сталактитов.

Гора очень сильно нагревается на солнце, и, когда я спустился на залитое расплавленным асфальтом шоссе, дальнейшие планы сомнений не вызывали: скорее в горы!

Долгая тряска на грузовике по пыльным дорогам, мимо красно-желтых берегов Нурекского водохранилища и зеленых склонов Дарваза, и снова я в Душанбе. После пяти дней шатания по рассыпающимся в пыль от зноя равнинам и холмам Таджикской низменности не было даже желания идти на базар. Насилу заставил себя съесть одну дыню и десяток персиков.

Переночевав на скамейке возле аэропорта, я наутро вступил в бой за билет до Хорога. Жители горных поселков мало знакомы с таким достижением цивилизации, как очередь. Даже если в кассе имеется двадцать билетов на десять желающих улететь, все равно возникнет давка с криками и травмами. Но обычно людей в несколько раз больше, чем билетов, так что никогда не знаешь, уедешь или нет, а если уедешь, то куда. Впрочем, это относится не только к памирским самолетам, но и ко всему среднеазиатскому транспорту. Вообще в Туркестане, как ни в одном другом регионе страны, важно учитывать местные особенности. Ошибку можно сделать в самом неожиданном месте.

Как-то осенью мы с друзьями путешествовали по Средней Азии и Приаралью и не то в Самарканде, не то в Бухаре зашли в книжный магазин, чтобы купить схему города.

Мой друг Игорь, путешественник отчаянно смелый, но тогда еще довольно неопытный, подошел к прилавку и громко спросил:

- Скажите, у вас план есть?

Установилась гробовая тишина. Все присутствующие смотрели на него, открыв рот.

Ведь в тех местах словом "план" обозначают исключительно сушеную анашу. Наконец продавщица, запинаясь, переспросила:

- Что, что?

- План, городской план! - повторил Игорь.

За вытаращенными глазами продавщицы читалась напряженная работа мысли. Все знают туркменский план, ташкентский, ферганский, джунгарский и самый лучший - чуйский, но городской? Только наши крики "схема! схема города!" спасли Игоря от зиндана.

Но хватит о грустном.

Приятно продуваемый сквозь многочисленные щели АН-2 удачно вписался во все повороты Пянджского каньона, и я, не успев доиграть партию в нарды, ступил на землю еще недавно труднодоступного Бадахшана. Серо-желтые склоны гор вырывались к небу прямо от стен крайних домов и уходили вверх сразу на две тысячи метров.

Многие улицы в Хороге приходится огораживать стенами от катящихся сверху камней.

В ботаническом саду, основанном (под гарем) еще эмиром, меня ждал сюрприз:

здесь, на высоте, еще не отошли абрикосы - маленькие, но сладкие, как мед.

Между тем и в Хороге днем было жарковато. Четыре часа брел я по берегу Пянджа, дожидаясь попутки. Город со своими пирамидальными тополями остался позади, и вдоль дороги росли только пограничные столбики. За рекой, на афганской стороне, кучками стояли крошечные хижины. На крутых склонах едва виднелись квадратики высокогорных полей. Там, где были ровные участки, белели дома крестьян побогаче.

Сами "кулаки", согнувшись, шли за плугом, покрикивая на тощих быков. Иностранная молодежь махала мне руками и что-то кричала. Из-за шума воды и незнания шугнанского языка выяснить настроения тамошнего населения не удалось.

Неожиданно вдоль реки пронеслись два военных вертолета с опознавательными знаками НРА. Впоследствии мне рассказали, что везли они коммунистов из поселка, занятого моджахедами. По местной традиции, с пленных живьем содрали кожу и облили рассолом. Едва стих шум винтов, как из-за поворота вынырнул милицейский мотоцикл. Его хозяин, начальник хорогского уголовного розыска, по пути завернул на свадьбу в какой-то кишлак, где мы в пять минут напились до предела.

Совершенно "косой" детектив все же подбросил меня до санатория Гармчашма. Изо всех сил притворяясь трезвым, я предъявил директору документы, вкратце объяснил важность своей научной миссии ("наука, которую я в данный момент имею здесь честь представлять... и т. д.) и получил разрешение ночевать на веранде.

Утром я сбегал на горячий источник - красивую, похожую на гейзер белую горку с фонтанчиком теплой воды. Вода пахла серой, что сразу же заставило подумать о вулканах. Памир лежит в самой середине вулканического пояса, протянувшегося от Сицилии до Явы, но ни одного вулкана здесь пока нет. Может быть, когда вы читаете эти строки, лава уже поднимается по трещинам земной коры, и через пару дней привычных к катаклизмам бадахшанцев ждет новый сюрприз. А может быть, ничего подобного не произойдет еще 5-10 миллионов лет. Поживем - увидим.

Пока что подвернувшийся "Москвич" мчал меня по изгибам долины, останавливаясь в разных интересных местах: у нарзанных источников, надгробий-мазаров и у развалин крепостей, построенных еще Александром Македонским. Наконец горы расступились, и мы въехали в поселок Ишкашим. Он состоит из двух частей - советсткой и афганской. Афганскую часть в этот момент как раз штурмовала армия Ахмад Шаха Масуда. Из-за реки доносилась стрельба и плыл густой черный дым. У моста через Пяндж стояли несколько пушек и вели беспрерывный огонь по той стороне. Вдоль улиц были выложены мешки с песком. Здесь, в пятистах метрах от войны, я впервые в жизни порадовался, что живу в Советском Союзе.

За Ишкашимом начался самый красивый участок дороги - Ваханская долина. Над песчаными дюнами Сары-Птуп, словно чудовищные куски рафинада, горели на солнце вершины великого хребта Гиндукуш. Из глубоких ущелий выползали длинные полосатые ледники. На вертикальных склонах пиков Тиричмир и Упарисина висели огромные пласты снега, обещая лавины в тысячи и тысячи тонн. Потом наш грузовик взобрался по крутому склону на Памирское плато. Из-за сверкающей стены Гиндукуша на миг показались синие зубцы пакистанского Каракорума, и вот мы уже катим вглубь Памира по берегу маленькой речушки. Речка эта начинается в сорока километрах к востоку из холодного озера Зоркуль и называется Памир. Она быстро теряет высоту, сливается с Вахандарьей и под именем Пяндж мчится на запад, на север, снова на запад, по глубочайшему ущелью пробирается к равнине, сливается в "Тигровой балке" с Вахшем и медленно течет дальше могучим потоком Амударьей. В дырявых оросительных каналах и горячих каракумских песках река теряет почти всю воду и в несчастное Аральское море впадает таким же хилым ручейком, каким и начинается.

Вскоре дорога свернула прочь от реки, метнулась через перевал, прошла мимо соленого горного озера, где на лугах паслись огромные архары Марко Поло, и нырнула в серую ленту Памирского тракта. Грузовик умчался на запад, а я пошел на восток, вслушиваясь в свист ветра - не идет ли попутка.

За свою жизнь я, наверное, несколько месяцев затратил на ожидание попутных машин. Сотни часов брел по дорогам, тысячи раз оглядывался, миллион раз проклинал все машины и дороги на свете. Долгожданная точка появлялась на горизонте, росла, приближалась и... проносилась мимо, осыпав меня пылью, грязью, песком, снегом или вулканическим пеплом. Солнце садилось, уходило драгоценное время, а дорога была по-прежнему пуста.

Но если повезло и что-нибудь подвернулось, то скорее всего едешь в кузове, мотаясь туда-сюда на ухабах, вцепившись в борт до судороги в пальцах и отбиваясь ногами от скачущего по доскам бидона с брагой. Да и в кабине хорошего мало.

Поскольку денег на оплату нет, приходится вести с шофером дружескую беседу, чтобы в конце пути ему не пришло в голову потребовать вознаграждения. Нужно отвечать на дурацкие вопросы ("Как там у вас в Москве Горбачев?") и травить анекдоты - десятки, сотни анекдотов.

И все-таки должен сознаться, что в глубине души люблю этот хулиганский вид транспорта - автостоп. Может быть, именно за его неудобность, ненадежность и непредсказуемость, за тряску разбитых грунтовок и длинные шоферские байки, за сочетание романтики и азартной игры. Вот он возник из-за поворота, дребезжащий грузовик с блеющими баранами в кузове. Миг - и я уже в теплой кабине, арабская музыка тихо льется с кассеты, широкая Аличурская долина послушно ложится под колеса, мохнатые яки провожают нас взглядом, и грозовая туча, зловеще освещенная заходящим солнцем, уже не имеет ко мне никакого отношения.

- Если ты будешь молчать, - прервал мои мысли шофер, - я усну за рулем.

Я мучительно подбирал тему для разговора. Но тут начались стандартные вопросы:

"Сам откуда?" - "Из Москвы." "Из самой Москвы или рядом?" - "Из самой". "У-у-у!

Ну, и как там у вас Горбачев?" - "...". "А с продуктами как?" - вопрос сложный:

скажешь, что хорошо - могут высадить из машины, а сказать, что плохо, я не мог, потому что в то время продукты еще были, а я всегда говорю правду. "С продуктами стало хуже." - "А с водкой?" - "Плохо!"

Машина все катится по плато, мелкие зверушки перебегают дорогу в лучах фар.

Шофер начал рассказывать, как ездил в Фергану во время известных событий. "- Остановила меня толпа узбеков. - Турок? - спрашивают. - Нет, говорю, таджик. - Сбрей, говорят, усы, а то на турка похож. Иначе с губой оторвем. - Хорошо, подвернулся мне гаишник-таджик, научил, как через горы в Таджикистан уехать.

Сказал, если опять толпа остановить попытается - пробивай на полной скорости.

Слава Аллаху, никто не встретился..."

Ночевал я в поселке геологов на окраине Мургаба. Почему-то жители Средней Азии обычно проходили воинскую службу в Москве или области. Сторож поселка был в армии под Москвой. Узнав, что я оттуда, он обрадовался так. словно встретил родного брата. Наутро мы допили все, что осталось с вечера, и я поехал на озеро Рангкуль, в переводе "Радужное".

Действительно, озеро постоянно меняет цвет - оно то зеленое, то черное, то синее, то желтое. Над широкой озерной котловиной одна за другой проходили грозовые тучи, выдувая из покрытой щебнем земли пылевые смерчи. Горные гуси с криком летали над водой. Под отвесной стеной знаменитых рангкульских скал гордо парил на широких крыльях филин. Я поклялся больше не пить и снова посмотрел на скалы. Филин по-прежнему описывал в небе круги, словно беркут. Увлекшись этой странной картиной, я едва не упустил подъехавшую попутку. Почтовый фургон довез меня до Чечектинской биостанции, где мне подвернулась "Нива" с автотуристами из Одессы.

Мы доехали до самого высокого в стране автомобильного перевала Акбайтал и решили взойти на одну из вершин хребта Северный Музкол. По широкой долине ручья "Нива"

поднялась на 5600 м - выше Эльбруса. Можно было бы въехать еще метров на двести, если бы не россыпи камней. По ровной поверхности ледника мы вышли в цирк и взобрались на гребень безымянной вершины. Все восхождение на шеститысячник заняло три часа. Полюбовавшись далекими пиками китайcкого Куньлуня и разноцветными просторами "Крыши мира", мы спустились к машине и, распугивая уларов, покатили к видневшейся внизу ниточке Памирского тракта.

Еще час - и мы стояли на берегу огромного темно-синего озера Каракуль. Соленая вода с силой ударялась в ледяные берега, усыпанные птичьими перьями. Красные утки-огари, тибетские чайки и горные гуси с трудом летели против ветра к местам ночевок на дальних островах. Поднимаясь на очередной перевал, мы видели, как солнце садилось за озеро на острые гребни хребта Зулумарт, торчавшие из багровых облаков. В последней из памирских долин, Маркансу, ветер дул с такой силой, что нес тучи гальки, а машина с трудом поворачивала в наветреную сторону. Мы промчались меж красных скал перевала Кызыларт, и в темноте спустились к приветливым огонькам Алайской долины. Памир, холодная страна сквозняков, остался позади.

Утром солнце осветило величественную белую стену Заалайского хребта, с которого мы спустились накануне вечером. Там, за хребтом, лежало Памирское нагорье - бесконечные цепи неисследованных хребтов и просторные каменистые долины. Как ни хороши ожидающие внизу теплые оазисы Ферганы, как ни устали мы от холода и ветра, а все же тянет обратно, наверх, на Памир.

Туристы довезли меня до перекрестка в наполненном криками горлиц поселке Гульча.

"Придурки, придурки" - повторяли бесчисленные птицы, сидевшие на столбах, ветвях и крышах. Машины равнодушно проносились мимо. Наконец подъехал старый-престарый "Запорожец", мы с тремя местными "конкурентами" втиснулись в кабину и медленно покатили вниз по шоссе, то и дело упираясь в отары, перегоняемые в долину. Овцы сначала расступаются перед бампером, но потом начинают толпой перебегать с одной стороны дороги на другую. Вот мы и ползем сквозь море стриженых овец.

Мне всегда было интересно, откуда у них привычка перебегать дорогу перед самой машиной. Возможно, она унаследована от диких горных баранов. Волки часто гоняют добычу по кругу, "выставляя" на ждущую в засаде братву. Многие копытные приспособились резко сворачивать поперек направления погони и таким образом вырываться из круга. Видимо, за шестьдесят лет автомобильного движения в Средней Азии овцы так и не поняли до конца разницу между машиной и волком.

На очередном повороте "Запорожец" вдруг подпрыгнул и замер. Обернувшись, мы увидели на дороге несколько выпавших из него деталей. Матерясь на русском, узбекском и таджикском языках, хозяин машины пошел их собирать. Плавясь от жары, мы сидели под чинарой, пока шеф чинил развалившийся мотор. Наконец он последний раз ударил кувалдой по какой-то сложной детали, сказал "поехали", и через полчаса я уже стоял у ворот Ошского базара, в то время считавшегося самым богатым в Средней Азии. В то лето меня ждало еще много разных приключений - в ельниках Сары-Челека, яблоневых лесах Ромита, огненных катакомбах Кухи-Малика, баритовых пещерах Аравана, в Джелалабаде, Намангане, Караване, Железных Воротах и других интересных местах. Но мы остановимся здесь, перед ароматными дынными россыпями, и перенесемся на год вперед и на четыре тысячи километров восточнее.

Голубые дали,

история шестая,

в которой автор ловит рыбку в мутной воде.

Энцефалитные на мне резвятся клещи,

Кто вам сказал, что я люблю такие вещи?

В. Туриянский

Вернувшись в Москву в середине мая 1990 года из путешествия по Армении, Грузии и Осетии, я словно упал в гнилое болото во время азартного воздушного боя. После ночных перестрелок на нахичеванской границе и бурных митингов на площади Свободы в Ереване, после сияющих высот Казбека и древних святилищ Цея пришлось вновь увязнуть в городе, жители которого митингам предпочитали очереди за водкой, а борьбе с коммунизмом спортивную охоту за туалетной бумагой в душных универмагах.

А ведь в июле мне предстояло ехать на сборы, да еще в Литву. Перспектива участия в оккупации мало приятна для человека, еще вчера поднимавшего тост "за вашу и нашу свободу" в кафе на площади Сахарова. Еще хуже, честно говоря, было то, что от лета почти ничего не оставалось. Сессия в июне, оккупация в июле, переэкзаменовка в августе... И я решил сдать сессию досрочно, чтобы освободить июнь и август (досрочно сдать экзамен легче - в этом случае тебя могут принять за отличника, потому что обычно досрочную сдачу разрешали только им). Но для этого надо было в течение десяти дней получить разрешение на досрочную сдачу, "спихнуть" два курсовых проекта, десять зачетов и четыре экзамена. Вариант "все вызубрить и честно сдать" исключался. Институт Радиотехники, где я учился, не имел ничего общего ни с моей профессиональной подготовкой, ни с дальнейшими планами. К концу пятого курса я едва отличал диод от триода. Зато такая учеба оставляла массу свободного времени, а как я его использовал, ясно из этих рассказов.

Я пришел к декану факультета с письмом от моего научного общества. В письме содержалась просьба разрешить мне досрочную сдачу сессии в связи с участием в "экспедиции особой государственной важности".

- А как вы учитесь, молодой человек? - спросил декан.

- Одна четверка! - гордо ответил я. Это была чистая правда. Все остальные оценки были тройки.

- Ну, тогда, конечно, сдавайте досрочно.

Курсовой по ТОЭ удалось достать только на час. Вообще-то вариант был беспроигрышный - этот тест переписывали друг у друга многие поколения студентов.

Но вот почерк у меня очень плохой, а в спешке я настрочил проект так, что сам не мог прочитать.

- Я не возьму на проверку такой неаккуратный проект! - гневно изрек патриарх советского ТОЭ Засонин. - И вообще, почему я ни разу не видел вас на лекциях?

- Весь семестр я болел клещевым энцефалитом, - грустно сказал я, теперь вот рука плохо слушается.

По проекту это было ясно видно. Засонин расписался в зачетке, всхлипывая от сознания собственной доброты.

Второй предмет назывался ОПУП, не помню, что это означало. О злом доценте Елизарове было известно только, что он бывший подводник.

- Мой брат, - сообщил я ему, - служит на Тихом океане, на подлодке. (На самом деле братьев у меня нет). Я ездил его проведать, и на окраине поселка подцепил энцефалит...

Приятно дать человеку возможность совершить благородный поступок. Покинув умиленного доцента, я устремился на сдачу зачетов.

Из десяти человек, с которыми мне пришлось играть в эту нудную игру, лишь один профессор Усик оказался порядочным и умным - поставил зачет сразу. Остальные, прекрасно зная, что расколоться все равно придется, тем не менее старались пить кровь из студентов любыми способами. Целую неделю я шакалил по институту, врал, клянчил и изворачивался. Были моменты, когда хотелось все бросить и остаться в городе на июнь. Чтобы довести меня до подорбных мыслей, надо было на славу потрепать мне нервы. До самолета оставался один день, а четыре экзамена все еще не были сданы.

С утра я поехал с другом в Горки, где он обнаружил редчайший в Подмосковье цветок - венерины башмачки. Два часа в весеннем лесу повысили мой тонус, и, лихорадочно счищая с брюк грязь, я отправился по профессорам. Жили все четверо в разных концах Москвы - очень удобно, можно по дороге познакомиться с очередным конспектом. Три раза я навешал лапшу на высокоученые уши довольно удачно, но в четвертый раз допустил прокол. На вопрос "почему вы ничего не знаете?" я брякнул, что весь год болел менингитом и до сих пор плохо соображаю. Профессор был крайне туп, и я не ожидал, что он запомнит слово "менингит". Но он запомнил, а впоследствии зачем-то рассказал об этом Елизарову. Несовпадение диагнозов, естественно, вызвало у того подозрения, а ведь каждый преподаватель всегда боится, как бы студент его не обдурил. К тому же, как потом выяснилось, Елизаров был "подводником" не потому, что плавал на подводной лодке, а потому, что пару раз нырял с аквалангом в бассейне "Олимпийский". Так что в следующем семестре с ним возникли некоторые осложнения.

Но это было потом, а пока я думал только о предстоящем путешествии. За тридцать пять дней планировалось проехать по БАМу, затем, с остановками в самых интересных местах, добраться до Алтая, а оттуда - на Центральный Тянь-Шань.

Первого июля я должен был идти под ружье.

И вот я лежу в самолетном кресле, левым глазом смотрю в окно на поблескивающие внизу болота Западной Сибири, правым - на симпатичную стюардессу, потихоньку прихожу в себя после сессии, а впереди меня ждут фантастические дальневосточные закаты, серебряная вода горных ручьев и цветочные радуги таежных полян.

Комсомольск-на-Амуре, символ романтики первых пятилеток, с виду целиком соответствует духу своего времени. С усыпанного белыми маками берега город похож на старый труп дворняги. Внутренности давно вытекли, шерсть и ребра разбросаны вокруг, а череп весело улыбается прохожим.

По западному БАМу (Северобайкальск-Тында), который строили вольнонаемные, и по Малому БАМу (Сковородино-Тында-Нерюнгри), построенному зеками, поезда ходят часто и быстро. Восточный БАМ (Тында-Комсомольск) строил стройбат, поэтому поезд здесь еле ползет по рассыпающемуся полотну. Только к вечеру добрался я до станции Эворон и пошел по просеке к одноименному озеру.

Вскоре меня догнала компания браконьеров, ехавших на рыбалку. По узкой протоке, петлявшей среди непроходимых болот, мы на двух моторках пробирались к берегу, распугивая уток и куликов. Солнце село за ярко-голубой зигзаг далекого хребта, и его последние лучи словно накалили докрасна фиолетовую стену грозового фронта, медленно встававшую над восточными горами. Зеркало воды еще играло розовыми, золотыми и малиновыми отблесками заката, когда мы пристали к плоскому топкому берегу.

Озеро Эворон около двадцати километров в поперечнике, однако его можно перейти вброд. В сумерках оно словно медленно закипало - постепенно нарастал доносившийся оттуда загадочный шум, плеск и бульканье, шорохи и крики бесчисленных птиц. Когда мы зашли в воду, оказалось, что все мелководье сплошь забито нерестящимися рыбами. У самого берега собрались тысячи карасей. Каждый шаг вспугивал множество рыбок, и они с плеском разбегались в туче брызг, блестя в свете фонаря серебряными боками. Там, где воды было по колено, стояли парами сильные длинные щуки и тупо глядели со дна широкие усатые морды огромных сомов.

В редких камышах сотнями скопились здоровенные сазаны. Мы набили острогой пяток сазанов - по одному на каждого. По закону это, конечно, браконьерство, но вряд от него погибает больше тысячной доли поголовья.

Между тем грозовая туча была уже над нами, и молнии все чаще били в озеро, а гром заглушал раскатистый дуэт рыбных филинов в ближнем лесу. Когда до берега оставалось шагов пятьдесят, на кончиках наших металлических, сделанных из лыжных палок острог зажглись бледные огоньки. Я почувствовал, как на голове зашевелились волосы, крикнул "ложись!" и, присев, опустил острогу под воду.

Трое участников рыбалки успели хотя бы пригнуться, но один, тот, что был дальше всех от берега, еще смотрел изумленно на горящую холодным светом палку. В следующий миг столб белого огня упал на темную человеческую фигуру, острога в руках бедняги брызнула искрами окалины, ток ударил меня по опущенным в воду пальцам, а гром - по ушам. Когда мы подбежали к месту, куда попала молния, пострадавший лежал на воде лицом вниз. Кисть правой руки у него отсутствовала начисто, из почерневшего запястья торчали обугленные кости. Мы вытащили его на берег, наложили на руку жгут и погрузили на мотоцикл. Ребята уехали в поселок, а я остался на озере и дождался утра, спрятавшись от проливного дождя под перевернутой лодкой.

К утру небо снова было ясным, тонкий слой тумана лежал на кочках, по притихшему озеру бродили с печальным видом цапли. Я пошел к поселку напрямик по мягкому болотному ковру, сквозь тяжелый пряный запах цветущего багульника. Редкие корявые лиственницы торчали из пушистого мха. Чем дальше тянулась марь, тем больше становилась клубившаяся вокруг меня туча гнуса. Похожие на парк симпатичные редколесья сменились довольно густыми зарослями. Долго пробирался я сквозь переплетение сучьев, еще отмахиваясь от комаров, которых за время жизни в городе разучился не замечать. Неожиданно лес кончился, и открылась широченная гарь, на которой торчало лишь несколько обугленных стволов. У дальней опушки, едва различимые на темном фоне деревьев, стояли два черных журавля.

Тут мне, наконец, удалось забыть про гнус! Я медленно сполз вниз и замер. Танец черного журавля удается увидеть не каждый день.

- Зачем тебе на БАМ? - спросил меня как-то один знакомый, бывавший в этих местах, - мари да гари, гнус да клещи!

- Тайга, все-таки, - неуверенно ответил я, - красиво...

- Нет там ничего красивого и быть не может! - презрительно заявил он. Ты бы еще за туманом поехал!

Стоя по колено в полупрозрачном слое тумана, журавли молча повернулись, одновременно подпрыгнули, взмахнув широкими крыльями, поменялись местами, снова подпрыгнули... Танец редких обитателей восточносибирских болот был гораздо более сдержанным, чем весенние пляски других журавлей, и проходил почти в полном молчании. Подобраться ближе по плоскому болоту нечего было и думать. Я лежал и смотрел на них, а мягкий моховой ковер постепенно прогибался, и вдруг я заметил, что лежу в воде. Как ни осторожно я поднимася, они все же заметили меня, взлетели с тихим криком, описали круг и умчались. Звери и птицы вообще больше боятся движений, направленных снизу вверх. В лесу часто падают сучья, листья, комья снега, но если что-то движется вверх, это необычно и подозрительно.

По искрящейся рубиновыми россыпями рододендронов тайге я вышел к поселку. Моего искалеченного знакомого уже увезли в город. Он был в сильном болевом шоке, но от тока, похоже, совершенно не пострадал. Видимо, резиновый комбинезон послужил изолятором, а молния прошла в воду по остроге.

В вагоне-ресторане подошедшего поезда я поджарил сазана и позавтракал. Дорога шла по широкой долине Амгуни, действительно покрытой сплошь марями да гарями. На одном разъезде, где лес выглядел получше, я сошел с поезда и направился в сторону реки, чтобы половить рыбку на блесну. Час ходу - и передо мной холодная серая гладь воды в кайме серебристого тальника. С высокого берега была видна вся бескрайняя долина - море молодой лиственничной хвои, островки стройных аянских елей и вдали сиреневые горы в розовых снеговых лифчиках на вершинах


Содержание:
 0  вы читаете: Азия на халяву (Азиатская часть СССР, 1986-97 гг) : Владимир Динец    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap