Приключения : Путешествия и география : Зима на разломе (Ближний Восток, 1993-94) : Владимир Динец

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Владимир Динец

Зима на разломе

Ближний Восток, 1993-94

1996

Оглавление От автора 1. Эмигрант 2. Контрабандист 3. Тренер дельфинов 4. Волонтер 5. Научный сотрудник 6. Строительный рабочий 7. Дворник 8. Палубный матрос 9. Рулевой 10. Охранник 11. Погонщик верблюдов 12. Официант 13. Богатый бездельник 14. Эмигрант

The wonder of the world, the beauty and the power, the shapes of things, their colours, lights and shades; these I saw. Look ye also while life lasts.

(Я видел чудеса мира: красоту и силу, цвет и форму, свет и тень. Смотри и ты, пока живешь.)

Надпись на древнем надгробии, Камберленд, Англия

От автора

- А как вы узнаете, что обитатели планеты разумны?

- По уровню застенчивости, - ответил Контактер. - Разумные существа ничего не должны стесняться.

Роберт Шекли. Миссия Разума

Возможно, некоторые читатели будут слегка шокированы отдельными эпизодами интимного характера, встречающимися в тексте. Причина их появления в данной книге заключается в том, что автор - профессиональный биолог. Натуралисту, привыкшему видеть простой биологический смысл многих явлений нашей жизни, очень трудно следовать придуманным обществом правилам и инструкциям в творчестве. Как, например, понять, почему описание слезинки, катящейся по девичьей щеке - это высокая поэзия, а описание капли влагалищной смазки, стекающей по бедру той же самой девушки грязная порнография? Ведь появление второй капельки обусловлено не менее хитроумной связью между эмоциями и железами слизистой оболочки, чем появление первой.

Духовная красота человека - в сложности работы мозга, в богатстве восприятия и тонкости психики, а не в умении прикрывать половые органы трусами. И настоящая любовь прекрасна во всех своих проявлениях, будь то стихи влюбленного поэта или зачаровывающая симфония женского оргазма. Глупо и бессмысленно восторгаться стихами, не будучи в состоянии оценить музыку плотской любви.

И еще одно важное замечание. За исключением геккончика Мойше, все действующие лица этой книги - вымышленные литературные персонажи. Их возможное сходство с реальными людьми, животными и государствами результат случайного совпадения, о котором автор заранее сожалеет.

1. Эмигрант

Из всех гнуснейших человеческих пороков наиболее омерзительным является благоразумие.

Джордано Бруно

Ночь прошла. Угловатые тени домов медленно проступали в сером отсвете московского неба. Мы лежали на спинах, прижавшись друг к другу боками, уставшие настолько, что не хотелось даже спать. Одеяло давно валялось на полу, но в это дождливое октябрьское утро нам не было холодно - мы все еще не могли остыть.

Вдруг Ирочка приподнялась, села мне на бедра, упершись ладонями в плечи, заглянула в глаза и жалобно попросила:

- Не уезжай.

Я молча провел ладонями по ее груди. Бархатистые соски упруго выскочили из-под кончиков пальцев и снова уставились на меня.

- Не уезжай, пожалуйста, - повторила она. - Посмотри, какая я красивая.

Я посмотрел в ее искрящиеся карие глаза, на чудесную грудь, на изящную талию, мягко раширявшуюся к нешироким, но крепким бедрам, молча приподнялся на локтях и принялся ловить губами непослушные соски. Она заставила меня снова лечь и настойчиво сказала:

- Не уезжай. Мне будет скучно без тебя.

Что я мог ей ответить? Мы познакомились полгода назад, но за все это время только чуть больше месяца были вместе. Сначала я ездил в Европу, потом - в Китай. Теперь снова приходилось надолго уезжать. Наука, моя профессия, фактически перестала существовать. Небольшая фирма, в которой я работал последнее время, тоже почти обанкротилась из-за падения спроса на оба вида наших товаров. Детские книжки никто не покупал, а цены на стрелковое оружие снизились в связи с прекращением военных действий в Карабахе. Зарплату нам выдавали то контрабандным виски, то не прошедшей санэпиднадзор телятиной.

По-моему, необходимость заниматься дважды в месяц разделкой телячьих туш на полу офиса, притом, что он расположен в городской квартире на Тверской (пятый этаж, лифт не работает), а вокруг по колено в крови бегают на грани обморока пожилые детские писательницы и корректоры - уже достаточное основание для эмиграции. А представьте себе, что началось, когда мы выбросили кости во двор! Сбежалась половина городской милиции, а мы как раз отпускали товар нашим лучшим клиентам - славным парням из Фронта Освобождения Карабаха.

Все это еще можно было терпеть, но когда зарплату выдавать перестали вовсе, мне ничего не оставалось, как попробовать подработать за границей.

К счастью, за этот месяц с Ирочкой я научился отвлекать ее от неприятных разговоров. Положив пальцы на ее тоненький затылок, я нащупал место, где начинали расти густые темно-русые волосы, и медленно повел рукой вниз по гладкой ложбинке спины. Ирочка напряглась и прикрыла глаза, но тут же открыла их и упрямо проговорила, нахмурившись:

- Не уезжай, слышишь?

Но я продолжал гладить ее по спинке, одновременно легко касаясь языком коричневых сосков, чуть соленых от пота после бессонной ночи. Она зажмурилась, прогнула спину и заерзала по мне мягкой попкой, придвигаясь ближе. Тогда я провел языком от соска до самого подбородка, а потом раздвинул ей губы и начал целовать. Ирочка застонала, и я почувствовал, как теплая жидкость потекла из нее мне на живот. Моя девочка сама не заметила, как начала двигать бедрами по моему ставшему скользким животу, щекоча меня жесткими волосками. Потом она вдруг расслабилась и произнесла:

- Ложись на спину.

- Подожди, - сказал я.

- Ложись, я хочу сейчас.

- Я только отдохну немножко...

Но она уже опустилась на локти, ласково оттянула кожу с моего, казалось, совсем отключившегося хвостика и принялась нежно-нежно щекотать его язычком - сначала уздечку, потом самый кончик. Я думал, что у нее ничего не выйдет, но Ирочка, наверное, и на смертном одре смогла бы меня оживить. Сначала я чувствовал только ее легкие прикосновения, а потом вдруг ощутил, как головка хвостика стала выходить из все еще облегавшей ее кожи. Еще минута - и Ирочка, охватив эту кожицу мягкими губами, стала сама водить ее вверх-вниз, продолжая поглаживать головку быстрыми движениями языка. Но едва я почувствовал, как наполнился тугой горячей кровью мой хвостик, как девочка остановилась, и мне пришлось двигаться самому, иногда задевая натянутой кожей головки ее зубы.

Тогда Ирочка быстро подняла голову, взяла хвостик прохладными пальчиками и легко ввела его - нет, позволила войти - в свою истекавшую клейкой жидкостью норку, а потом начала было приподниматься и опускаться в такт, но сразу перестала - слишком устала за долгую осеннюю ночь. Однако я уже окончательно ожил и принялся сам двигаться в этом горячем, мягком, нежном пространстве, и каждая клеточка моего хвостика исходила сладкими волнами наслаждения.

Конечно, я тоже очень устал и долго не мог кончить, отчего моя бедная девочка дошла до совершенного исступления, несколько раз принималась с криком биться на хвостике, как рыбка на крючке, вцеплялась мне в плечи ногтями так, что я боялся за ее пальцы, а теплый сок ручьем тек из нее мне в пах, совершенно намочив измятую простыню. Когда, наконец, я перестал мучить ее, и она, вскрикнув последний раз в последней волне блаженства, будто подстреленная, упала мне на грудь, шепча что-то бессвязное, я понял, что ночь для нас закончилась и сейчас мы уснем, словно уходя в зимнюю спячку. Ирочка заснула бы прямо на моем хвостике, но наши тела стали мокрыми от горячего пота, так что она соскользнула на подушку.

И все же, прежде чем провалиться в сладкое забытье до следующего сумасшедшего вечера, она сумела чуть нахмурить брови и, не открывая глаз, едва слышно прошептать:

- Не уезжай...

Лежа на пыльной полке, я смотрел на потолок вагона, по которому мелькали тени придорожных столбов. У меня было такое чувство, словно я клубок ниток, зацепившийся за Москву и потихоньку разматывающийся, пока поезд увозит его на юг.

Ненавижу московскую зиму и всегда мечтал удрать от нее куда-нибудь в места с пригодным для жизни климатом. Сейчас, похоже, мне это удавалось, но настроение было отвратительное. На севере остались дом, к которому я едва успел привыкнуть после целого года путешествий, друзья, любимая девушка. На юге меня, видимо, не ждало ничего, кроме безнадежного одиночества и изнурительной работы в чужой стране.

Перед отъездом я зашел посоветоваться к человеку, который только что вернулся из Израиля в Россию.

- Значит, так, - сказал он. - О бабах забудь. Для местных ты вообще не человек, а наши там сразу бросают мужей и ищут любого израильтянина, хоть самого завалящего. На приличную работу не надейся. Страна забита иммигрантами отсюда, и все мучаются без работы. Единственное, на что ты можешь рассчитывать - вкалывать с арабами на стройке. Десять часов в день без выходных, два доллара в час. Если надсмотрщик увидит, что ты остановился передохнуть - уволит. Если не увидит, арабы зарежут. Главное, оставь денег на обратную дорогу. А лучше - не езди вообще в эту сволочную страну. Дыра, гнилая провинция, сборище расистов... - он еще долго рассказывал, какое это ужасное место, чуть ли не хуже Совка.

У меня и на дорогу туда финансов не хватало - пришлось добираться довольно сложным путем. Доехав до Кишинева, я сел на электричку до Унген, последнего приграничного городка, и стал дожидаться поезда Москва-Бухарест. Международные поезда всегда дороже, поэтому их я мог использовать только непосредственно для пересечения границы.

Унгенской таможней заведовала толстая женщина лет сорока с командирским голосом.

- Надолго едешь? - спросила она.

- На полгода.

- Ага! Сколько везешь денег?

- Двести долларов.

- Врешь.

- Двести долларов.

- Обыскать его!

Тщательный подсчет показал, что их не двести, а 198 в долларовых бумажках.

Потрясенная таможенница сразу смягчилась и даже вышла меня проводить к поезду.

- Ты смотри, осторожно там, - наставляла она. - А то и эти своруют. Румыны такой народ, такой народ... Мы бы тебе помогли, но сейчас самим тяжело. Не сезон, челноков мало. Храни тебя господь, сынок...

В кромешном мраке погруженного в сон вагона я сразу забился в уголок и проснулся уже в Бухаресте. Город еще дремал в утреннем тумане, пропитанном прохладным дождем. По пустынным улицам бродили тени советских челноков, дожидавшихся экспресса на Софию. На стенах болтались листовки времен революции, а в одном дворе еще висел расстрелянный из рогаток портрет Чаушеску.

В купе экспресса со мной оказалась семья украинцев: симпатичная девчушка лет семнадцати в сопровождении матери и тетки. "Охрана" подозрительно оглядела мою выцветшую штормовку и самодельный рюкзак, после чего стала решительно пресекать любые попытки пообщаться с девушкой.

В конце концов мы с ней легли валетом на диван, заменяющий полки в европейских поездах, укрылись пледом и молчали под бдительным взглядом дуэний. По невеселому взгляду ее черных глаз я почувствовал, что ей так же грустно и одиноко, как и мне. Мы переглянулись и, разом закрыв глаза, попытались уснуть. Мокрые поля по-прежнему тянулись за окном под мрачным серым небом.

Я повернулся и нечаянно положил под пледом руку на щиколотку девушки. К моему удивлению, она не отодвинула ногу, а лицо ее осталось совершенно неподвижным. Но не уснула же она за две минуты! Я совершенно не был расположен к амурным приключениям, однако мне было интересно, долго ли она будет делать вид, что ничего не замечает. Ну можно ли было не схулиганить в такой ситуации? Поэтому я стал легонько поглаживать ее ножку от ступни до колена - дальше дотянуться не удавалось.

Казалось, она действительно спит, но, внимательно приглядевшись сквозь ресницы, я заметил, что ее веки чуть-чуть напряглись. Тогда, продолжая ласкать ее голень ладонью, я носком ноги осторожно провел по внутренней стороне ее обтянутого джинсами бедра. Со стороны было невозможно ни о чем догадаться, но я-то почувствовал, как напряглась ее стройная ножка, и видел, что она еще сильнее зажмурилась и прикусила губу. На ее нежных щеках появился слабый румянец, почти невидимый в желтовато-сером свете, пробивавшемся сквозь мутные оконные стекла.

Через минуту, окончательно убедившись, что она приняла правила игры, я медленно-медленно, ухитрившись не пошевелить плед, вытянул ногу и стал гладить девушку большим пальцем сквозь жесткую ткань ширинки. Спешить нам было некуда.

Поезд все выстукивал свою монотонную песню, обманутые нашим молчанием "дуэньи"

читали по толстому роману, а мой палец терпеливо массировал очаровательной спутнице лобок, пах и нижнюю часть попки.

Где-то через полчаса она не выдержала, сделала вид, что потягивается во сне, и при этом ухитрилась незаметно расстегнуть штанишки. Потом со скоростью минутной стрелки, следя из-под полуприкрытых век, чтобы плед оставался неподвижным, девушка приспустила джинсы. Еще через полчаса она вздохнула и, продолжая ласкать мою ногу прохладными пальчиками, завела мой неутомимый палец в свою истекающую соком норку.

Как ей удалось сдержаться в течение следующих трех часов, не знаю. Она то краснела, то бледнела, закусывала губу, судорожно вздрагивала, жмурилась, закатывала глаза под веками, царапала ногтями мою голень, но ни разу не застонала и не сделала слишком резкого движения. Несколько раз она в изнеможении заставляла меня убрать палец, но через минуту жадно хватала его и засовывала обратно, словно вцепившийся в шприц наркоман. Голубые тени медленно проступали под ее пушистыми ресницами. Наконец она решительно отодвинула мою ногу, осторожно натянула штаны и, кажется, уснула по-настоящему.

Ее мать и тетка дремали, выронив книжки, но время от времени то одна, то другая вскидывала голову, всматривалась в нас и снова начинала клевать носом. Я встал и вышел в коридор. Скучные равнины Румынии тянулись до потемневшего горизонта.

Вдруг дверь открылась, и моя спутница тихо выскользнула из купе. Взяв меня за руку, она быстро отвела меня в вагонный туалет, села на унитаз, спустила мне штаны, два раза сделала быстрый неумелый минет и исчезла, не дав даже поцеловать себя. Когда я вернулся на свое место, вся троица весело болтала, уплетая классический железнодорожный набор - курицу, крутые яйца и отбивную из помидоров. До последней станции перед болгарской границей оставалось сорок минут.

Мне все же удалось незаметно засунуть девушке под носок клочок бумажки с московским телефоном, но она или никогда им не воспользовалась, или не застала меня дома. С тех пор прошло много времени, но я все еще жалею, что наше знакомство было столь поверхностным и мимолетным. Мы не только не знаем имен друг друга, но даже ни разу толком не встретились взглядом.

"Идиот, - грыз я себя в течение всего следующего дня, пересекая с бесчисленными пересадками Болгарию. - Оставил дома такую девочку - нежную, любящую, страстную, самую лучшую на свете! Будешь теперь полгода перебиваться дурацкими подростковыми извращениями, да и этого, наверное, больше не обломится..."

Турецкую границу я перешел пешком. В трудные минуты хорошая прогулка всегда помогает мне вытащить себя из плохого настроения, даже если дождь льется за шиворот, а проносящиеся мимо машины обдают грязью. На некоторое время я приободрился, но к вечеру снова сник. Попутный грузовик довез меня до Стамбула.

Я хотел было переночевать на придорожном пустыре, но дождь усилился, и пришлось тащиться ближе к центру.

Полуразрушенные башни древней крепостной стены издали привлекли мое внимание, но там оказалось слишком грязно даже для такого жалкого бездомного бродяги. В конце концов я забрался на какую-то стройку, расстелил в сухом уголке спальный мешок и долго лежал, слушая, как стучит по полу дождь. Если бы было видно луну, я, наверное, завыл бы на нее от тоски и одиночества.

На рассвете мне удалось благополучно слинять до появления рабочих. Веселая публика быстро заполняла узкие улицы. Клерки в безукоризненных костюмах, толстые горластые домохозяйки, колоритные старики, приблатненные мальчишки-курды, белобрысые туристы, обвешанные куртками русские купцы... Изящные силуэты мечетей проступали сквозь утреннюю дымку, придавая городскому пейзажу такую же неповторимость, как башни Кремля и высоток Москве, а готические шпили - Риге.

Стамбул даже самому отпетому меланхолику поднимет настроение не хуже хорошего минета. Но все же я никак не мог отделаться от чувства одиночества, остававшегося в душе, словно маленький кусочек нерастаявшего льда.

Не погулять денек по такой очаровательной столице было бы просто преступлением.

Я зашел в храм святой Софии, ныне переделанный в мечеть, поднялся на второй этаж и, присев на тяжелую дубовую скамью, принялся разглядывать фрески.

Снаружи София не производит впечатления. Захватившие город турки до сих пор отчасти копируют ее структуру в мечетях, вплоть до самых маленьких, но они превзошли своих невольных учителей и сочетают роскошь отделки с эффектной соразмерностью внешнего контура. Только почему-то ни в одной из мечетей, даже в сказочно великолепной Синей, не испытываешь такого странного чувства, когда заходишь внутрь и поднимаешь голову к высокому своду.

- Не знаем, на земле были или на небе, - сказали вернувшиеся из Царьграда шпионы, посланные князем Владимиром изучать соседние религии. Говоря об упадке и гибели Рима, мы забываем, что половина империи еще много веков благополучно правила этой частью мира. Ни орды диких славян, ни огромное войско Халифата не сумели справиться с людьми, которых первые называли греками, а вторые - ромеями (имя "Византия" придумали историки позднего времени). И даже блеск государства Сулеймана Великолепного, унаследовавшего Константинополь, не затмил славы Второго Рима.

Буквы, вырезанные на скамье, привлекли мое внимание. Я пригляделся. Это были младшие руны - память о варяжской гвардии императоров. Гордые викинги, отпетые волки морей, поступали на службу к базилевсам, но частенько срывались с места и уходили по привычке в пиратские набеги.

Что гнало норманнов от сытой дворцовой службы в рискованные вылазки на весельных ладьях-драккарах к берегам соседних стран или просто ближайших городов? Ледяная тоска по девушке, оставшейся страшно далеко отсюда, на холодном норвежском берегу? Или нежелание оставаться связанным чем бы то ни было, пусть даже любовью лучшей девушки на свете?

Луч солнца, окрашенный витражами, словно крыло бабочки, упал на истертый подошвами сорока поколений пол. Я выглянул в узкое окно. Тучи разошлись, зеленый берег азиатской части города виднелся за Босфором, а по пронзительно-синей глади пролива уходил на юг маленький белый парус.

Ты не мужчина! - мне б сказал

Сейчас варяг седой.

Ты из-за бабы духом пал,

Колдуньи молодой.

Одно лекарство есть от чар:

Скорее к нам на борт!

Устроим завтра пир мечам:

Возьмем ромейский порт.

Дадим напиться остриям

Копья и топора,

И ты увидишь: боль твоя

Лишь детская игра.

Красавиц много за стеной,

Бери хоть всех подряд,

А трюм заполним мы казной

Ромейского царя.

Волнам веслом разрубим лбы

Лети, драккар, вперед!

За горизонтом голубым

Еще добыча ждет.

Когда же в свой фиорд родной

Придем, хвала Судьбе,

Любая девушка женой

Захочет стать тебе.

Наш конунг дом подарит ей,

Чтоб зимы зимовать,

А мы опять в простор морей

Умчимся воевать.

Жена пусть ждет тебя пока,

Глядит со скал в туман,

А ты умрешь с мечом в руках,

Как истинный норманн!

2. Контрабандист

Kак минарет стамбульский ты стройна, Гюльджан,

Как ласка волн босфорских ты нежна, Гюльджан,

Но мне мою Лейли, увы, ты не заменишь,

Хотя ты втрое толще чем она, Гюльджан.

Саади (перевод мой).

Старый мулла, мерно покачиваясь, сидел на коврике и монотонным голосом читал Коран, одну суру за другой. Чтение посвящалось маленькому кусочку бумаги под стеклом - собственноручному письму автора книги, пророка Мухаммеда. С точки зрения мусульманина, все неисчислимые богатства дворца султанов, ныне главного стамбульского музея, не стоят этой полуистлевшей записки.

Но на мой взгляд, из сотен тысяч сокровищ, свезенных сюда со всего мира, всего дороже маленький томик стихов, написанный рукой Саади из Шираза. Пожалуй, никто из великих поэтов Востока не чувствовал столь тонко и бесстрашно самых важных для меня радостей: дальней дороги по неизведанным странам, ответного чувства со стороны любимой женщины, а главное - новизны и непостоянства жизни.

Мне было приятно узнать, что Сулейман Великолепный тоже ценил Саади. За его книжку он уплатил целое состояние. Видимо, сотни жен и наложниц в гареме не лишили его свежести восприятия.

Саади, впрочем, вообще везло с властями. Эмиры и ханы иногда пытались призвать его к сдержанности, но не смели поднять руку на поэта. Когда Тимур захватил Персию, он вызвал к себе Саади и сказал:

- Вот ты тут пишешь: "Когда ширазскую турчанку своей любимой изберу, за родинку ее отдам я и Самарканд и Бухару". Как ты смеешь за какую-то родинку отдавать два моих лучших города?

Поэт показал на свои лохмотья и грустно ответил:

- Видишь, великий хан, до чего меня довела моя расточительность?

...Побродив по Стамбулу, я отправился ночевать в аэропорт. Там есть специальный закуток, где желающие могут расстелить спальные мешки. Компанию мне составили молодой израильтянин и два араба из Иордании. Все они говорили по-русски: арабы учились в МГУ, а у еврея была жена из новых иммигрантов. Мы очень весело поболтали, но, когда я уходил, чтобы успеть у первому автобусу в Анкару, израильтянин сказал мне на прощание:

- Славные ребята. Хорошо бы мы с ними никогда больше не встретились.

- Почему?

- Потому, что в следующий раз нам, скорее всего, придется стрелять друг в друга.

- А если войны больше не будет?

- Как это? - рассмеялся он. - Когда-нибудь должна же быть!

В Анкаре я сразу пошел в израильское посольство. Дело в том, что весной этого года я получил израильское гражданство, но загранпаспорт у меня был только российский. Чтобы попасть в Израиль, я рассчитывал перебраться из Турции на греческий остров Родос, где останавливается паром Афины-Хайфа. Израильская виза дала бы мне возможность получить греческую - транзитную.

- Мы не выдадим вам визу, - сказала служащая посольства. - Как гражданин Израиля, вы можете въехать к нам без всякой визы. А как гражданин России, вы не можете получить визу без приглашения.

Делать было нечего, и я отправился путешествовать по Турции, рассчитывая придумать что-нибудь позже.

Несмотря на разбойничью репутацию среди европейцев, турки оказались вполне мирной и на редкость дружелюбной публикой. Стоило мне выйти на шоссе и поднять руку, как одна-две машины тормозили, чтобы меня подвезти. Жаль только, почти все говорили по-немецки и очень мало кто - по-английски.

Некоторые страны можно листать, как учебник истории. Турция буквально набита памятниками разных цивилизаций, от каменного века до эпохи Османской Империи.

Греки, римляне, арабы, крестоносцы - все почему-то строили здесь больше, чем у себя дома. Древние столицы хеттской, армянской и других великих держав укрыты среди холмистых степей и соленых озер. В бухтах изрезанных берегов юго-запада лежат Троя, Пергам, Фетие - словно огромный музей под синим открытым небом.

И природа тут не скучная. Заснеженные вулканы на востоке, причудливые горячие источники на западе, а лучше всего юг: к берегу спускаются величественные отроги хребта Тавр, покрытые роскошными лесами из сосен, пробкового дуба, а выше - пихты и ливанского кедра.

"Как будет здорово, когда сюда доберутся наши туристы, - наивно думал я. - Вот где можно и по горам полазить, и по древним городам погулять, и в лесах побродить".

С тех пор прошло три года, но почему-то миллионы моих соотечественников до сих пор ограничиваются барахолками Стамбула и пляжами Антальи.

Двигаясь по южному побережью, я методично обследовал порты и марины (яхтенные причалы), выясняя, не плывет ли кто-нибудь в Хайфу, Александрию или Порт-Саид.

Наконец нашелся один кудрявый американец, который собирался идти в Израиль на яхте.

- Я буду следить за мотором, - сказал он, - а ты за парусами.

- Я не имел дела с этим типом яхт, - честно предупредил я (мой опыт плавания под парусом сводился к получасу на водохранилище под Икшей).

- Ерунда! Паруса тут только для романтики. Я их ставлю при сильном попутном ветре, а в остальное время иду на моторе.

- И долго мы будем плыть?

- Сутки до Кипра, сутки до Тель-Авива.

- У меня нет кипрской визы.

- А мы зайдем на турецкую часть.

- Но она закрыта для иностранцев!

- А я гражданин Турции.

Позже, когда мы уже вышли из турецких вод, он признался мне, что на самом деле он армянин. Его родители бежали в США после войны, но на родине у них остались друзья, которые оформили Сэму турецкий паспорт на имя Салмана. Теперь он курсировал на яхте по Средиземному морю, нелегально ввозя и вывозя товар на закрытую часть Кипра. Про контрабанду он сказал мне при первом же знакомстве, но про то, что армянин - побоялся. В Турции это может плохо кончиться. Может быть, кто-то из интеллигенции и испытывает чувство вины перед армянами, но среди простого народа со времен резни сохранилась прежняя ненависть.

До отплытия оставалось несколько дней, так что я успел съездить в Каппаддокию.

Этот уголок близ города Невшехира - одно из самых интересных мест на свете, правда, описать его трудно, потому что не с чем сравнить.

В глубоких каньонах местных гор выветривание создало удивительные леса из мягкого камня, принявшего форму грибов, конусов, карандашей и фаллосов, окрашенных во все цвета радуги. В этих причудливых образованиях люди вырыли пещеры, похожие на дырки в сыре, только квадратные. Получились как бы многоэтажные дома с построенными природой стенами и крышами, очень удобные - среди них есть древние церкви, мечети и даже современные отели.

Когда Каппаддокию завоевали арабы, греческое население долго не принимало ислам.

Спасаясь от преследований, люди построили самые большие в мире пещерные города.

Под слегка холмистой степью на десятки этажей вниз уходят громадные лабиринты ходов, лестниц и залов со сложной системой вентиляции и водостока.

Насколько мне известно, в большинстве наших туристических компаний, которые возят людей в Турцию, никогда не слышали даже просто названия "Каппаддокия".

В Анталью я вернулся в три часа ночи. Сообразив, что у моего капитана наверняка в гостях дама, я решил не тащиться на марину и скоротать время до рассвета в аэропорту. Он был совсем пуст, лишь стайка дежурных, в основном девушек, покинув прилавки авиакомпаний, в которых они работали, весело болтала в зале ожидания под бюстом Кемаля Ататюрка, изображения которого в Турции встречаются так же часто, как Ленина - в бывшем Союзе. Заметив меня, они подбежали и стали с любопытством расспрашивать, кто я и откуда.

Турки - на редкость симпатичный народ, но их женщины несколько не в моем вкусе.

Только в эту ночь я впервые встретил турчанку, которая мне по-настоящему понравилась. Девушка была совсем молоденькая, лет восемнадцати, и настолько красивая, что казалась ненастоящей. Я, однако, заметил, что местные ребята уделяли гораздо больше внимания ее более упитанным и румяным подругам. Очевидно, нежные черты лица, тонкая шея и стройная легкая фигурка не считались здесь достоинствами женщины.

Когда Лейли поняла, что я заинтересовался именно ей, она буквально засветилась от радости. Ее огромные черные глаза под восхитительными ресницами сияли так, что мне страшно хотелось начать целовать ее прямо при остальных. Но я уже знал, что Турция только кажется совсем европейской страной - нравы здесь довольно строгие. Поэтому я решил не торопиться и, припомнив все, что читал о технике кадрежки за рубежом, предложил назавтра поужинать вместе.

- Нет, что ты, - ее нежные щечки окрасились чудесным, теплым розовым румянцем, - я не могу так пойти! И потом, у меня вечером дежурство!

- А когда ты освободишься?

- В одиннадцать.

- Прекрасно, тогда и погуляем!

- Со мной будет подружка.

- Которая?

- Саида, - она показала на толстенькую хохотушку, беседовавшую в углу с парнями.

- Отлично! - обрадовался я. - Бери подружку!

Моя реакция, кажется, удивила Лейли, но она ничего не сказала. Для меня это было решением всех проблем: теперь я мог привести девчонок на яхту. О вкусах Сэма я уже немного знал и не сомневался, что Саиде он будет особенно рад.

Сэм был не просто рад, он был счастлив. Он заставил меня во всех подробностях описать ему прелести Саиды и весь день, пока мы грузили яхту коробками с европейским ширпотребом, с нетерпением посматривал на часы.

Девушки, видимо, тоже едва дождались окончания дежурства. К месту встречи они подошли чинной поступью, но я видел, что от остановки аэропортовского автобуса они почти бежали. Весело болтая, я завел их на набережную и как бы невзначай заметил:

- А это - моя яхта. Хотите взглянуть? (Они хотели). А вот и Сэм, мой капитан.

Саида была постарше и, видимо, лучше понимала, для чего строят такие уютные яхты. После ужина кэпу удалось почти сразу увести ее в каюту, откуда до нас доносились периодические взрывы смеха. Лейли, как мне показалось, поначалу с некоторым страхом ожидала окончания трапезы. Но турецкие девушки непривычны к вину, а у Сэма был полный трюм сладких ликеров и наливок, которые, конечно же, хотелось все перепробовать. Бедняжка так захмелела, что даже не заметила, как мы остались вдвоем.

Мы поставили кассету и потанцевали немного, но Лейли с трудом удерживала равновесие - мне приходилось то и дело прижимать ее к себе, чтобы она не упала.

Наконец в очередной раз я уже не стал отпускать ее, а принялся целовать в губы, щеки, маленькие нежные ушки, тонкие черные брови, а особенно - в глазки, на которые облизывался уже столько времени.

Девушка была так увлечена эти процессом, что, кажется, совершенно забыла о всех глупостях, которыми родители забивают головы дочерям в безнадежном стремлении лишить их радостей жизни. Лишь когда я уже снял с нее синий форменный костюм, белоснежную рубашку и туфельки, она вдруг сообразила, что за этим последует, и принялась вяло отнекиваться, пытаясь помешать мне расстегнуть ей лифчик.

Если все души действительно когда-нибудь встретятся на Страшном Суде, большинство мужчин, наверное, первым делом попытается найти того гада, который придумал застежки для лифчиков. Не меньше пяти минут мы боролись из-за этой гнусной детали туалета. Неужели человечество никогда не избавится от позорного проявления собственного идиотизма - лифчиков и купальников?

Наконец коварное двуглавое чудовище повержено, а еще через некоторое время мне удалось очистить чудесное тело девушки и от трусов. Попутно я не переставал ласкать ее и потихоньку раздеваться сам, зная, как возбуждает девушек соприкосновение всем телом в отсутствие прослойки из тряпок. Лишившись трусиков, Лейли попыталась было прикрыться густыми черными волосами, которые струились до самой попки - кругленькой и на редкость хорошенькой. Но в таком виде она оказалась настолько соблазнительной, что, кажется, сама еще больше завелась, увидев себя в зеркале. Тут я подхватил ее на руки и, заткнув рот поцелуем, уложил на диван.

В стене над диваном у Сэма была потайная кнопочка, при нажатии на которую из-под потолка падала упаковка презервативов. Лейли, кажется, не думала о таких вещах и вообще потеряла способность соображать, но мне совершенно не хотелось портить ей жизнь. Млея от первого прикосновения кончиком хвостика к ее шелковому, без единого волоска (мусульманки бреют лобок и подмышки), разгоряченному животику, я испытывал к ней щемящую нежность и странное чувство, немножко отцовское.

После ее столь активных возражений я ожидал, что она окажется девушкой, и был очень рад, когда обнаружил, что это не так. Было уже два часа ночи, в шесть нам предстояло сниматься с якоря, чтобы затемно уйти в нейтральные воды, а нет ничего хуже, чем лишать невинности второпях. Теперь же я мог не отвлекаться и насладиться моей маленькой Лейли, насколько это возможно за столь ничтожно короткое время.

Говорят, что полные женщины более темпераментны, чем худые. На самом деле сильное развитие жировых тканей действительно часто говорит о высоком содержании в крови женского полового гормона, но страстность женщин определяется в большей степени содержанием гормона мужского, который в их организме тоже присутствует.

Лейли была совсем тоненькой, изящной - когда я обводил ладонями контур ее тела, то на талии пальцы едва не смыкались в кольцо. Груди у нее были хотя и округлые, но маленькие, а ножки - такие стройные, что еще немного и фигура не казалась бы столь очаровательно женственной. Но не прошло и пяти минут, как она по-настоящему завелась, словно выросла на островах Полинезии, а не в строгой Турции с такой же, как у нас, жестокой системой воспитания у девочек подсознательного страха и отвращения к осуществленной любви.

Конечно, она совсем ничего не умела, но от нее ничего и не требовалось - ведь у нас было всего четыре часа, а за это время мне не пришлось упускать инициативу.

Я старался быть с ней помягче и не обучать вещам, которые шокируют ее будущих друзей - простых ребят турецкой глубинки. Конечно, самые невинные радости, с которыми у нас знакомы даже деревенские девчонки, я ей показал.

Надо было видеть, как она визжала от восторга, когда научилась двигаться сама, сидя сверху, как мотала в исступлении тяжелой гривой волос, стоя на четвереньках, как трепетала от каждого прикосновения моего языка, с каким жадным любопытством исследовала мой хвостик, робко притрагиваясь к нему кончиками пальцев...

Наконец в дверь постучали.

- Вставайте скорее, - крикнул Сэм. - Сейчас за нами приедет полиция!

Я оценил его мудрость. Таким способом он быстро выпроваживал девушек с яхты, не давая им повода обидеться на нас. Наверное, они будут с благодарностью вспоминать благородных разбойников, которые в минуту опасности прежде всего подумали о том, чтобы не скомпроментировать своих подруг.

Уже несколько дней с лежащего за горами Тавра плато скатывался сильный ветер. Он сдул теплую воду с поверхности моря, так что купаться было холодновато, но зато теперь стремительно погнал нашу яхту в открытое море.

Мы стояли на корме, глядя, как исчезают вдали огни побережья. Там, в ночной тьме, остались цветущие луга, уютные деревушки, величественные горы - прекрасная Турция.

- Ты вернешься сюда? - спросил я.

- Не скоро. Обычно я гружусь в Мерсине.

- А Саиду навестишь?

- Нет.

- Почему? Не понравилась?

- Ты что! Такая девушка! Горячая, как верблюдица в марте!

- Тогда почему же?

В ответ Сэм процитировал Саади:

"Я ел хлеб разных народов и срывал по колоску с каждой нивы. Ибо лучше ходить босиком, чем в дорогой обуви, лучше спать под звездным небом, чем под потолком дворца. И еще скажу: на каждую весну выбирай себе новую дорогу и новую любовь.

Друг, вчерашний календарь не годится сегодня!"

Но я не мог так легко перелистнуть страницу. Все время, когда мы плыли по ярко-синему Средиземному морю, когда стояли в гавани древней Фамагусты, где под покровом ночи через дыру в заборе выносили в обход таможни наш груз и заносили новый - ящики с кипрским вином, я здорово скучал по моим очаровательным подругам. На узких улочках города и на свежем морском ветру они то и дело вспоминались мне, пока зарево огней Тель-Авива не появилось на звездном небе.

Бесстрашная и милая девчушка из поезда, так и не назвавшая мне своего имени.

Прелестная и страстная Лейли, которая, наверное, и сейчас не забыла нашу короткую встречу. И, конечно, оставшаяся в холодной зимней Москве Ира, по которой я особенно тосковал - ничего не мог с собой поделать. Судьба путешественника - то и дело расставаться с лучшим, что у тебя есть на свете.

Все не так, все неправильно в жизни у нас,

Плохо карты сдала нам зануда - зима:

Ты по мокрому снегу шагаешь сейчас,

Я на солнце валяюсь в зеленых холмах.

Горы Тавра цветами расписаны зря,

Я б тебе их нарвал - улыбнись хоть разок!

Без тебя чудо-краски мешает заря,

Без тебя гладят волны горячий песок.

Липким слизнем ноябрь ползет по Москве...

Я-то думал, что мир этот хитрый постиг!

Что мне проку в заливах, утесах, траве

Если ты не увидишь их даже на миг?

Все, чему научиться на свете я смог,

Не поможет тебя хоть на миг повидать,

Кроме грустного опыта дальних дорог:

Нет пути - остается плыть дальше и ждать.

Словно мошки в сети паутинной, висят

Полусонные люди в гремящем метро...

Веришь, горькою кажется даже роса,

Когда ты там одна в лабиринте сыром.

Просто так ничего не дано получить.

Почему мы судьбе непременно должны

В нашей жизни короткой все время платить

Бесконечной зимой за минуты весны?

Будет март, и капелью февраль истечет,

До тебя я дотронусь, не смея вздохнуть,

И за все мы с тобою получим расчет,

Но потерянных дней нам уже не вернуть.

3. Тренер дельфинов

Многих моряков завлекли прекрасные русалки, и все они исчезли в пучине. Но были и такие, что избегали наваждения, способом ли Одиссея или каким другим.

Ян Горенштейниус из Антверпена. О чудесах морских

Мы пришвартовались в Яффо, старой части Большого Тель-Авива. Был конец ноября, но море еще оставалось теплым. Несмотря на поздний час, несколько ребят с досками для серфинга плескались в прибое, стараясь выбраться за линию волнорезов. Пока Сэм ходил к телефону-автомату, я тоже успел искупаться, понимая, что через несколько дней станет слишком холодно. Вернулся кэп в сопровождении небритого араба на грузовичке, в который мы перегрузили все ящики.

- Когда ты придешь следующий раз? - спросил я Сэма.

- Весной. Это мой последний рейс, в декабре слишком часто штормит. Вот телефон Джафара, моего компаньона, он будет в курсе.

Мы тяпнули одну бутылочку и распрощались.

На первые несколько дней я рассчитывал остановиться у родственницы, жившей в пригороде Гиватаим, на другой стороне города. Прикинув, что до утра как раз успею дойти туда пешком, я отправился в путь по спящему городу. Небоскребы центральных улиц вскоре кончились, и потянулись жилые кварталы - белые дома с молодыми деревцами на крышах, тенистые платановые аллеи, маленькие парки, где в тени пальм бесшумно порхали на широких крыльях совы и похожие на больших летучих мышей крыланы, обитатели пещер и чердаков. В любое время года здесь чувствуешь аромат распускающихся цветов и молодой травки - недаром город назван Тель-Авив, "холм весны".

Полина, моя двоюродная тетя, приехала в Израиль с пожилым отцом и маленькой дочкой в самое тяжелое время, в конце 80-х, когда нахлынувшая волна иммигрантов совершенно затопила рынок труда, и устроиться по специальности было практически невозможно. Но Полина, видимо, оказалась более находчивой, чем другие, или меньше поддалась панике, охватывающей почти каждого, кто попадает в незнакомую страну и встречается одновременно со множеством новых для себя проблем. Она быстро нашла ту же работу, что и дома - страхового агента. Теперь трудные времена понемногу проходили, дочка заканчивала школу, а Полина осторожно приценивалась к строящимся квартирам. Только ее старенький отец никак не мог смириться с переменами и без конца всем рассказывал, как в один прекрасный день вернется в Россию.

Денег у меня почти не осталось, а Израиль - дорогая страна. Поэтому мне надо было как можно скорее начать зарабатывать, чтобы иметь возможность снять где-нибудь полкомнаты. В Тель-Авиве есть притоны для приезжих из России, где угол обходится совсем дешево. Сейчас, правда, там остается все меньше иммигрантов, но зато много людей, приехавших подработать, с гражданством или без.

На стройку устроиться можно всегда, но я решил оставить это на крайний случай.

Достав из рюкзака тщательно упакованный костюм, я пару дней обходил зоопарки, сафари-парки и прочие подобные заведения, пока не забрел в дельфинарий, одиноко возвышавшийся на пляже у самой воды.

- Нам нужен рабочий и ночной сторож, - сказал директор. - Плохо только, что ты не знаешь иврит. Правда, у нас все говорят по-английски, но дельфины знают только команды на иврите.

- Ну, в таком объеме я его быстро выучу.

- Тогда через месяц станешь тренером. Платить будем совсем мало, но зато можешь жить в будке. На работу выходишь через два дня. Если за это время найдем человека со знанием иврита, возьмем его.

На всякий случай я решил попробовать поискать работу еще в Иерусалиме, хотя жить там мне бы не хотелось. Одно дело - гулять по нему, как по музею, и совсем другое - провести всю зиму в этом пыльном городе с тяжелым климатом, опасной арабской частью и обилием религиозных кварталов. Я довольно агрессивный атеист, и оказаться в окружении верующих для меня то же самое, что перенестись вдруг в сталинский СССР.

Но напрасно я бродил по белым улицам и выгоревшим холмам. Естественным наукам трудно ужиться там, где люди уверены, что знают простой ответ на все вопросы, пусть даже взятый с потолка. В основном в Ирушалаиме обитают гуманитарии.

Плюнув на безнадежные поиски, я дождался темноты и ушел пешком в Бет-Лехем, библейский Вифлеем. Считается, что этот арабский город - очень опасное место для посещений, но под покровом ночи можно спокойно выспаться даже на нейтральной полосе линии фронта. Поспав в апельсиновой роще и там же позавтракав, я осмотрел достопримечательности и смылся, пока ужасные террористы досматривали последние сны.

Собственно говоря, мне вряд ли что-нибудь угрожало. По внешнему виду меня можно было принять скорее за западного туриста, чем за израильтянина. Так что я спокойно погулял по лабиринту Старого Города и даже посмотрел закрытые для неверных уголки мечети Аль-Акса, рассказав мулле, что я сын татарского коммуниста, собирающийся принять ислам.

Вечером вернулся в Тель-Авив, перетащил вещи в будку сторожа, искупался в море, едва не достававшем до моего рабочего места, и приступил к исполнению обязанностей.

За ночь я успел отлично отдохнуть, познакомиться с дельфинами и рыбками в морских аквариумах и почитать книжки из маленькой библиотеки. Утром мне поручили перемыть стекла в аквариумах, чем я и занялся с удовольствием ведь уже почти год я нигде не работал.

Тут выяснилось, что моя новая профессия имеет большой недостаток. Дельфинарий стоял в самом центре города, и нигде поблизости не было дешевой забегаловки, только очень дорогие рестораны и кафе. Готовить в моей будке тоже было не на чем. Получалось, что практически вся зарплата будет уходить на питание, а ведь я рассчитывал отложить за зиму хотя бы тысячу долларов, чтобы съездить на лето в Индию.

На всякий случай я зашел в контору, которая нанимала добровольцев для работы в киббуцах. За столиком сидела веселая зеленоглазая девчушка в военной форме, с нимбом кудрявых волос, густыми веснушками и маленьким, чуть вздернутым носиком.

- Я тебе не советую, - сказала она. - Там почти ничего не платят, а работа тяжелая.

- Так где же они берут добровольцев?

- Ну, молодежь приезжает из Америки и Европы, чтобы поработать в коммуне. Многие трудятся не за деньги, а за идею, хотя не очень знают, за какую. Кто-то рад хорошей тусовке, а кто-то просто слышал, что там можно устроиться, и уже не интересуется другими возможностями.

- По-моему, ты не очень любишь киббуцы.

- Я выросла в киббуце.

- Можешь не продолжать. Я тебя понимаю. Я вырос в России.

- Вот как? - она рассмеялась. - Ваши обычно идут в киббуцы, только если у них несколько детей и деваться больше некуда.

- Все понятно. Хочешь поплавать с дельфинами?

- С кем? - девушка наконец-то заметила, что перед ней живой человек, а не объект профессионального взаимодействия.

- Я пока работаю тренером в дельфинарии. Заходи вечерком, посмотришь.

- Ой, давай. Тебя как зовут?

- Вови. А тебя?

- Надин. Когда приходить?

Я задумался. До десяти вечера в дельфинарии оставались люди, но столь позднее время встречи наверняка вызвало бы у нее подозрения.

- Встретимся в полдевятого. - Я надеялся, что она опоздает хоть на полчасика. - Не забудь купальник.

Ровно в девять я встретил ее на пляже и повел ужинать, потратив почти все оставшиеся деньги. Тут я с удивлением узнал, что работа в киббуцном бюро - ее армейская служба. Часть новобранцев, от которых в войсках нет особого проку, направляют на "общественно полезный труд".

Сейчас, правда, Наденька была одета в короткие шорты и футболку, и трудно было представить себе человека, столь мало совместимого с понятием "армия".

В десять вечера я оставил ее смотреть аквариумы, а сам взял у директора связку ключей.

- Посторонних не пускать, - напомнил он мне, садясь в машину, дельфинов не дразнить, на дежурстве не спать.

Что ж, Надин уже не была для меня посторонней, дразнить дельфинов мне бы и в голову не пришло, а спать в эту ночь, я надеялся, не придется.

Мы зашли в зал, где фыркали и плескались дельфины, разделись и подошли к бассейну. Когда девочка скинула шортики и майку, оказалось, что она очень загорелая и аппетитная. Дельфины испугались было, но узнали меня и радостно подплыли навстречу.

- А они не кусаются? - спросила Надин, когда мы спускались по лесенке в воду.

- Нет. Только старайся не пугать их: не делай резких движений и не пытайся удерживать под водой.

Как это здорово - оказаться в теплом бассейне с упругими, гладкими, не знающими ни минуты покоя дельфинами и очаровательной, нежной, столь же подвижной и веселой девушкой. Надин отлично плавала, но я все же иногда поддерживал ее на поверхности, а каждый резкий взмах дельфиньего хвоста почему-то заставлял нас прижиматься друг к другу. Наконец мы выбрались на бортик, едва переводя дух, раскрасневшиеся и возбужденные.

Надин была такой хорошенькой в мокром виде,что я не сдержался, обнял ее и поцеловал. Это было настолько неожиданно, что она в первую минуту растерялась и ответила на мой поцелуй. А потом спорить со мной было уже поздно, к тому же мы немного замерзли в бассейне, и ей, наверное, не хотелось отрываться от теплого меня. Кажется, я поцеловал ее по разу на каждую веснушку, прежде чем она немного отстранилась и кокетливо улыбнулась:

- Я вся соленая...

- В душ! - радостно скомандовал я, затащил ее в просторную душевую, включил воду и, не давая ей опомниться, освободил от остававшихся на теле тряпочек.

Когда я уже прислонил ее спинкой к кафелю и, обхватив под коленками, положил ее ножки себе на бедра, она вдруг вяло произнесла:

- Не надо... Я не хочу... Мне пора идти...

Трудно представить себе более глупые слова в подобный момент. Даже слепой понял бы, что надо, что она хочет каждой веснушкой молодого здорового тела, и что никуда не торопится. Но ничего не поделаешь, почти у всех девушек сидят в подсознании идиотские установки, вколоченные туда матерями и ханжеской культурой завистливого к счастью общества.

К моей радости, после этой фразы Надин, видимо, сочла ритуал исполненным и больше не отвлекалась. Мы были заведены долгими ласками, и первый раз я кончил слишком быстро, так что девушка разочарованно посмотрела на меня и чуть было не высказала вслух все, что по этому поводу думает. Но она даже не успела выскользнуть обратно под душ, как я снова подхватил ее коленки и дал понять, что ждет ее в эту долгую ночь.

Кто-то из моих предшественников приволок в душевую спортивные маты, на которых мы и провели оставшееся время, периодически освежаясь под душем. Под утро мы так разогрелись, что даже трахнулись разок прямо в бассейне, к неописуемому восторгу дельфинов. Я счел Надин достаточно взрослой, чтобы не напоминать про презервативы, к тому же в этой ситуации мне просто негде было бы их спрятать до нужной минуты. В результате за ночь мы чуть-чуть стерлись, и шли немного скованной походкой, когда на рассвете я провожал ее к автобусу.

Мы оба думали, что всю зиму проведем вместе, но нашим надеждам не суждено было сбыться.

Вечером Надин пришла, как мы и договорились, к десяти, но сразу предупредила, что через два часа должна уехать домой. Тут выяснилось, что у нас все болит, и это время мы в основном ласкали друг друга язычками, только под конец не выдержали и один разочек осторожно трахнулись. Проводив девочку, я пошел на автовокзал и сел на последний автобус в Эйлат.

Когда я первый раз был в Израиле, то сделал быстрый круг по стране, и из всех красивых мест мне больше всего понравился крайний юг. Эта территория исторически не входит в "землю обетованную", но, когда ООН обсуждала границы нового государства, на пустыню Негев никто больше не позарился, и Израилю достался треугольный клин земли, острым углом выходящий к северной оконечности Красного моря.

Северный Негев теперь орошается и стал довольно зеленым, а юг сохранил первозданный облик: бескрайние просторы разноцветной щебенки и причудливые скалы. Растительности там почти нет даже в марте, после дождей, а чтобы увидеть местную фауну, надо прошагать под палящим солнцем десятки километров. В прошлом, однако, людям удавалось собирать дождевую воду в понижения рельефа и что-то там выращивать, так что в пустыне попадаются следы древних цивилизаций - египтян, евреев, набатеев и римлян.

Надо быть большим любителем совсем дикой природы, чтобы оценить Негев, но мне он показался более интересным, чем зеленый север Израиля, похожий на хорошо мне знакомые Крым и Туркмению.

На востоке плато Негева прорезано глубокими каньонами-вади, вода в которых появляется раз в несколько лет, после весенних ливней. Все они выходят к огромной трещине в земной коре, которая является продолжением Красного моря и называется Арава. Дальше на север дно Аравы лежит ниже уровня океана, и там расположено огромное соленое озеро - Мертвое море.

Вдоль Аравы, примерно по середине разлома коры, идет граница с Иорданией, а также дорога в Эйлат - единственный израильский город на Красном море. Между шоссе и границей есть небольшой заповедник Хай Бар, двести квадратных километров сухой саванны, покрытой роскошными зонтичными акациями.

Когда-то в детстве, года в три или четыре, я посмотрел по тогда еще черно-белому телевизору фильм "Приключения в Африке". Он, конечно, вскоре забылся, но глубоко в подсознании у меня остался волшебный образ: сказочная страна, где под зонтичными деревьями бродят непуганые звери, а рядом ездят на открытых джипах настоящие люди - загорелые, веселые и бесстрашные.

И вот в Хай-Баре эта картинка вдруг ожила, и я понял, что лучшего для себя уголка мне в Израиле не найти. Поэтому, как ни хотелось мне провести зиму в обществе веселых дельфинов и очаровательной Надин, я решил все же попробовать устроиться на работу в это райское местечко.

Сойдя с автобуса, я подошел к конторе. В тени навеса группа здоровых мужиков рассматривала лежавшую на боку мертвую белую антилопу великолепного аравийского орикса. Среди них я заметил одного, явно родившегося не в Израиле, а гораздо севернее.

- А чё это вы тут делаете? - спросил я его тихонько.

- Сейчас будем делать вскрытие.

Я скинул рубашку и включился в работу. Через несколько минут мы вскрыли легкие и хором сказали:

- Аспергиллез.

- Надо вколоть вакцину тому самцу, который был с ней в загоне, - сказал кто-то.

В гробовом молчании все пошли к загону. При этом я заметил, что у ребят откуда-то появились деревянные щиты, веревки и резиновые трубки.

- Ты откуда взялся? - спросил меня парень, говоривший по-русски.

- Из Москвы. Хотел узнать насчет работы.

- Работы у нас нет, но тебе повезло. Видишь вон того мужика? - он указал на смуглого человека с внешностью типичного зека. - Это Рони Малка, начальник Управления охраны природы. Поговори с ним. А наш шеф, Тони Ринг - парень кивнул на лысеющего мужчину в очках, проводившего вскрытие, тебя ни за что не возьмет. Нас, русских, тут и так уже двое.

"Русскими" в Израиле называют всех, кто родился в бывшем СССР, независимо от национальности, даже горских и бухарских евреев.

Мы зашли в загон и едва успели построиться цепью, как антилопа нагнула голову и бросилась на нас. Точнее, на меня, потому что только у меня не было щита.

Африканские ориксы иногда в порядке самообороны закалывают львов, а у аравийского рога еще эффективней - почти прямые, метровой длины и острые, как пики. Мне ничего не оставалось, как отскочить в сторону, одновременно набросив куртку антилопе на голову. Отскочил я неудачно: все, кто стоял сбоку, повалились друг на друга, а антилопа, которую я ухватил за заднюю ногу, лягнула меня в бицепс. Началась куча мала, в которой все от души вывалялись в пыли, смешанной с пометом ориксов, но зато надели зверю резиновые трубки на рога и связали его.

- Хороший бросок, - сказал Рони Малка с таким видом, будто собирался добавить "в натуре". - А кто ты такой, собственно говоря?

- Потом скажу, - я как раз обматывал антилопе передние ноги. - Давайте быстрее, а то от стресса загнется.

Мы вкатили бедному ориксу вакцину, развязали его и удрали из загона прежде, чем он выбрал, за кем бежать.

Тут я объяснил, зачем приехал. Рони и Тони отошли в сторонку и долго спорили.

Потом они подробно расспросили, что я умею, и сказали:

- В дальнем конце заповедника одна самка орикса отелилась. Надо взвесить детеныша, поставить ушную метку и привить. Пока вернешься, мы решим, что с тобой делать.

Мы с Шломи, одним из сотрудников, сели в джип и запрыгали по ухабам через саванну. В течение часа мы рыскали взад-вперед вдоль проволочных заграждений, поглядывая с опаской на иорданскую сторону, откуда иногда стреляют по машинам.

Все это время мы молчали: Шломи, единственный в Хай-Баре, плохо говорил по-английски. Наконец мы заметили вдали пару ориксов.

Аравийский орикс - одна из красивейших антилоп мира. Она ростом с теленка, белая с черным "лошадиным" хвостом, черными "чулками" и маской на морде, а рога у нее, как уже говорилось, очень длинные, тонкие и чуть-чуть изогнуты назад. В природе их полностью истребили, но в зоопарках они остались и теперь выпущены в несколько заповедников - один в Омане, два в Аравии и в Хай-Бар, где их уже около шестидесяти.

Из всех антилоп только у ориксов отцы участвуют в воспитании детенышей. Когда мы подъехали к акации, в тени которой отдыхали самка с новорожденным, рослый белоснежный самец выскочил нам навстречу и принялся гоняться за джипом.

Шломи отчаянно маневрировал, пытаясь все время оказываться между мною и разъяренным папашей, а я, соскочив, стал бегать за ориксенком, то и дело плюхаясь на усыпанный колючками песок в попытке его схватить и одновременно уворачиваясь от рогов матери, преследовавшей нас по пятам. При температуре 50 градусов в тени такие упражнения удивительно быстро выматывают. Наконец я ухватил "теленочка", пулей вскочил в машину, и мы помчались по большому кругу в тучах пыли, стараясь оторваться от погони. В нашем распоряжении было три минуты: потом родители могут не признать пропахшего людьми и бензином малыша. Покрытый чудесной золотистой шерсткой ориксенок отчаянно брыкался, но я, прыгая вверх-вниз от тряски, все же ухитрился измерить его рулеткой и взвесить на специальном безмене. Как сейчас помню: 52 см в длину и пять с чем-то кило.

Я шлепнул ему на ушко метку, и Шломи затормозил, чтобы я мог аккуратно вколоть поливакцину. В тот момент, когда я надавил на поршень шприца, из-за машины вывернулся папа-орикс и наотмашь ударил меня рогами, так что я чудом успел отбить их ботинком. Я поставил на землю перепуганного малыша, и мы сломя голову умчались прочь.

Выслушав отчет Шломи о мероприятии, Рони Малка многозначительно посмотрел на Ринга и сказал мне:

- Берем тебя волонтером. Платить пока не будем, но балок для жилья выделим.

Питаться можешь тем, что зверям привозят. Если ты и вправду все умеешь, через две недели запишем младшим научным сотрудником (должность называлась иначе, но на русский лучше перевести так). Тогда и платить начнем, правда, мало. На работу выходишь завтра утром. К хищникам не заходить, змей в руки не брать, ночью по пустыне не шляться. Хорошо бы тебя никто не разорвал в первый месяц - здесь такое уже было. Желаю удачи!

Я заскочил в душ, пробежал два километра до автобусной остановки, приехал вечером в Тель-Авив, забрал в дельфинарии вещи, попрощался с директором, Полиной и (увы, по телефону) с Наденькой, снова сел на автобус, отдав за билет всю зарплату за три дня работы в дельфинарии, и утром прибыл в Хай Бар. В тот же день я отправил Ирочке первое письмо, в котором сообщил, что устроился на работу, что очень скучаю, что погода у нас хорошая и что зима пролетит быстро.

Ты обижена очень сейчас

Что ты дома одна в этот вечер,

Что так редки случайные встречи

И так долги разлуки у нас.

Ты права, совершенно права,

Не любовь - раз в полгода свиданья,

Не помогут слова оправданья

И вообще никакие слова.

Я и сам проклинаю себя,

Что рожден бесконечно скитаться,

Что с тобой не могу я остаться

И страдать заставляю тебя.

Да, ты вправе, конечно, вполне,

Меня к черту послать хоть сегодня,

Стать, быть может, немного свободней

И навеки забыть обо мне.

Ты за все меня можешь винить:

Я тебя променял на дорогу,

Хотя должен тебе очень много...

Но не надо, не рви эту нить.

В жизни, жесткой, как грани стекла,

Как холодная маска-камея,

Мы, быть может, друг другу сумеем

Передать хоть немного тепла.

Ты, наверно, смеешься сейчас,

И совсем не одна в этот вечер,

И забыла случайные встречи,

Но не вечна разлука у нас.

4. Волонтер

День упал, как листок клена.

Куда мне спешить?

Каждый час приближает меня

К зиме.

Ли Мэй-Фан. Путешествие по одопадам провинции Шэньси перевод тоже мой).

Я открыл глаза и тут же снова зажмурился - от счастья. Потому, что яркий солнечный свет хлестал в открытое окно, потому, что взахлеб пели птицы, потому, что вокруг был заповедник Хай Бар, и потому, что скоро пора было на работу. Я вскочил и распахнул дверь на улицу. Стайка горлиц, рябков и синайских воробьев разлетелась от протекавшего шланга единственного водопоя в радиусе двух километров. Крыльцо за ночь густо усеяли свернутые спиралькой семена вековой акации, накрывавшей собой мой домик, словно огромный гриб с плоской шляпкой. В ее ветвях сновали крошечные птички, черные с ярко-изумрудным отливом - палестинские нектарницы. Корм себе они добывали из алых цветков лорантуса, паразитного растения, росшего на ветвях дерева. На песчаной тропинке виднелись следы каракала и афганской лисички, которая жила в соседнем каньоне и иногда забегала в гости.

Тут я вспомнил, что сегодня День Белой Мыши, и настроение стало еще лучше. Я быстро поджарил яичницу с помидорами, закусил апельсином, собрал под фонарем ночных бабочек для ящериц нашего террариума, вышел на шоссе и зашагал к конторе заповедника. В принципе, можно было проехать этот путь на велосипеде, но я больше любил ходить пешком.

Справа угрюмо вздымался километровой высоты обрыв, в глубь которого уходили загадочного вида узкие каньоны. Там, наверху, лежала пустыня Негев. Слева тянулась Арава - ровная долина, равномерно усаженная акациями. За ней синел иорданский борт впадины-разлома - высокий горный хребет, увенчанный несколькими потухшими вулканами. Стайки вьюрков звонкими голосами перекликались в ясном небе, а в тени деревьев иногда можно было разглядеть стройную фигурку газели.

В тот момент, когда я подходил к конторе, скалы вдруг вспыхнули алым огнем, а миг спустя из-за гор на той стороне выскочило солнце, и небо сразу из розового стало ярко-синим. Меня обогнал джип с моими соседями, Ивтахом и Гилем, а со стороны Эйлата подкатила машина с Тони Рингом, Аилой, Шломи и Давидом - они жили в городе, в сорока километрах дальше к югу.

Мы очень рано собирались на работу, чтобы побольше успеть до приезда туристов и начала жары. Первым делом надо было вымыть и без того сверкавший белизной туалет. Но за эту работу всегда брался Тони, наш шеф, таким образом подчеркивавший свой демократизм. Мы с Шломи покормили мышей и тараканов, которых разводили на корм, и поспешили в Павильон Ночных Животных, потому что там вот-вот должен был погаснуть свет.

В Павильоне жила всевозможная ночная фауна. Чтобы туристы могли ее увидеть, там установили специальный световой режим: ночью горел яркий свет, а днем было почти темно. Собственно говоря, из-за ошибки в расчетах там вообще почти ничего не было видно, пока не постоишь полчасика, чтобы глаза привыкли к темноте. Но исправить реостат все время было некогда, а туристы были в восторге уже от того, что видели скорпионов. В ящиках скорпионов стояли ультрафиолетовые лампы, а панцирь этих застенчивых созданий в ультрафиолетовых лучах светится таинственным голубым сиянием.

Сегодня у всех хищников зоопарка был празник - День Белой Мыши. Обычно их кормили мясом, яйцами и морожеными цыплятами, а раз в неделю давали живых мышей.

Шломи сразу пошел к паре песчаных лисичек, которых когда-то вырастил, а я запустил четырех мышек к черным эфиопским ежам. Колючие шарики мгновенно превратились в стремительных убийц, с невероятной скоростью носившихся за жертвой, так что даже жившая с ними парочка сычей не успела добыть себе по мышке раньше.

Потом я кинул мышь сове-сипухе, которая поблагодарила меня мрачным шипением, запустил по одной к жирным рогатым гадюкам, дал тараканов скорпионам и тарантулам, подсыпал овощей смешным, похожим на белочек перохвостым песчанкам, и занялся обитателями самого большого вольера полусотней пещерных крыланов. Не успел я повесить в авоськи новую порцию яблок и хурмы, как сто кожистых крыльев принялись с шуршанием хлопать по воздуху, и на минуту их вольер стал похож на болото с птеродактилями из "Затерянного мира". Внимательно посмотрев, нет ли у кого-нибудь из крыланов под мышкой новорожденного детеныша, мы вышли из павильона, и Шломи направился к хищникам, а я - в "мелочевник".

Хай Бар был создан как центр по восстановлению фауны, населявшей юг Израиля в библейские времена. При заповеднике был маленький зоопарк с обитателями пустыни и саванны - всех, с кем нам тут приходилось работать, мы время от времени встречали и за пределами клеток. Завезли сюда и зверей, о существовании которых в Негеве известно по упоминаниям в Библии - иногда малопонятным. Так вернулись в Израиль ориксы и другие копытные, а также страусы. Я несколько раз предлагал Рони Малке запустить в Араву львов, которые когда-то стрескали немало библейских персонажей, но он счел мой совет черным юмором. А по-моему, пустыня без львов - что тайга без медведей.

В "мелочевнике" мы работали с Давидом, моим первым знакомым в Хай Баре.

Застенчивый интеллигент, он приехал из Казахстана, где изучал газелей-джейранов.

Хотя в Хай-Баре водились два совершенно неизученных вида газелей, ему почему-то пришлось заниматься в основном работой в зоопарке. К тому же его, как и большинство "русских" специалистов, держали на работе только потому, что Министерство Абсорбции (т.е. акклиматизации новых иммигрантов) платило им половину зарплаты. Когда эта поддержка кончается (через три года после приезда), работодатели обычно увольняют русских сотрудников и берут новых, свежеприехавших. Давиду до срока оставалось полгода, и он обычно ходил с довольно грустным видом. Как ему удалось избежать увольнения, я потом расскажу.

Кстати, зоологию он знал намного лучше, чем все остальные сотрудники Хай Бара, кроме одного - тоже "русского".

Сначала мы занялись змеями, потому что открывать их ящики в присутствии туристов опасно. Песчаные гадюки уже зарылись на день в песок, выставив наружу только глаза под смешными рожками, и не обратили на аппетитных мышек никакого внимания.

Жуткого вида черный аспид громко зашипел и стал бросаться на стекло, еще когда мы были в нескольких шагах. Мышь он мгновенно схватил, потряс ею, как терьер крысой, и проглотил. В следующем террариуме жила малюсенькая черная змейка - земляная гадючка. Она напоминала червячка, но, приглядевшись, можно было заметить, что ядовитые зубки у нее настолько длинные, что торчат, как у саблезубого тигра.

- Год назад, - сказал Давид, - мы посадили ее с таким же черным аспидом и очень боялись, что он ее съест.

- И съел?

- Не успел. Она его убила за пять минут.

Труднее всего было работать с синайским полозом - тоненькой длинной змеей, похожей на полосатый кусок провода. Обычно он неподвижно лежал в углу, свернувшись в клубок, но иногда вдруг пугался, и тогда начинал двигаться с быстротой молнии - пока это не увидишь, трудно представить, что живое существо может быть настолько стремительным. Тут ему ничего не стоило выскочить из ящика по вашей руке и удрать. Даже на ровном месте его трудно догнать бегом.

По-английски эти полоза называются "гонщики" (racers).

Потом мы положили тараканов ящерицам-агамам (непременно прямо под нос и на спину, чтобы дрыгал ногами - тогда они соизволят схрумкать его с брезгливым выражением мордочек). Пока Давид играл с толстенькими, совершенно ручными песчанками, кормил мышатами чернохвостую соню и варана, я занялся геккончиком Мойше.

Мойше был самым маленьким обитателем Хай-Бара - величиной с окурок. Когда я его впервые увидел, он умирал от стоматита, обычной болезни ящериц. Несчастный, всеми забытый, с опухшей челюстью, он сидел, забившись в угол, и глядел на мир огромными печальными глазами. Я стал кормить его брюшками самых маленьких тараканьих личинок, еще мягких после первой линьки, предварительно влив в них шприцем пенициллин и тетрациклин. Теперь Мойше было не узнать. Едва он увидел меня, как пулей вылетел навстречу. Я кинул ему таракана, и Мойше принялся подкрадываться к нему, припав к земле и по-львиному хлеща себя по бокам хвостом.

Бросок, хруст тараканьих крыльев, сжимаются не ведающие пощады челюсти - и вот уже геккончик снова сидит в углу, зевая и с довольным видом облизывая золотистые глазищи розовым язычком.

Пользуясь тем, что автобусов с туристами еще не было, мы выпустили нашего тушканчика попрыгать в загоне, потом заманили его обратно листом капусты и пошли к вольере даманов.

Даманы биологически родственны слонам, но внешне напоминают больших темно-рыжих морских свинок. Они ловко скачут по деревьям и скалам, а мордочки у них почему-то всегда улыбающиеся. Мы поставили к ним две миски овощей, и они принялись носиться по вольеру, на ходу уплетая красный перец, яблоки и финики.

Смотреть на них без смеха было просто невозможно.

- Давид, - не выдержал я, - ну не ходи ты с таким тоскливым видом! Неужели тут хуже, чем в твоем Казахстане?

- В Казахстане, - мечтательно произнес он, - я мог бродить сколько угодно по степи и изучать джейранов. А здесь приходится...

- Да там давно съели всех джейранов...- перебил было я, собираясь сказать, что с 1990-го года все изменилось, и платить зарплату за газелей никто не станет. Но тут толпа туристов нахлынула на нас и затопила восторженными возгласами, щелканьем фотокамер и дурацкими вопросами. Подхватив детскую коляску, в которой мы развозили корма, мы поспешили прочь, чтобы оторваться от первой экскурсии и успеть покормить обитателей последней вольеры.

Там жили четверо грифов. У них существовала строгая очередность получения пищи.

Первой к нам спустилась из-под крыши старая самка редкого ушастого грифа. Эти грузные меланхолики пользовались особым уважением, потому что в Израиле их осталось всего шесть. Мадам презирала мышей, и Тони Ринг периодически ездил в Иерусалим, чтобы своровать ей в каком-то мединституте крыс. Следом прилетал ее муженек, величественно давил мышь лапой и заедал ее куском говядины. Третьим кормился сип - он просто глотал мышь, слегка сжав в когтях. А последним получал свое маленький белый стервятник, и уж он-то был настоящим профессионалом: одним ударом острого клюва ломал мышке шею.

Яйца они все тоже ели по-разному, особенно интересно это делал стервятник. Он или подбрасывал их в воздух, или ронял на них камешек, чтобы разбить скорлупу.

Простившись с Давидом, я поспешил на помощь к Шломи, выводившему из гаража джип с полным сена тракторным прицепом.

Территория Хай Бара маловата для всех травоядных, которые там сейчас живут, и приходится подкармливать их сеном и комбикормами. По мере того, как мы ехали вглубь заповедника, из-за акаций выбегали животные и пристраивались за нами.

Впереди всех, вытянув шеи, широченными шагами мчались страусы. Сено они не едят, но очень любят интеллигентное общество. За ними появилось стадо ориксов - они бежали голова к голове, так что лицевые маски сливались в черную полоску по белому фону стада. Последними пришли аддаксы. Они похожи на ориксов, но желтоватые, а рога у них закручены на манер бутылочного штопора, только кончики длиной с офицерский кортик совсем прямые. Аддаксы лучше ориксов приспособлены к жизни в пустыне и никогда не собираются большими стадами.

Шломи медленно вел джип, а я вилами расбрасывал сено. Постепенно все отстали, принявшись хрумкать корм или бродить с потерянным видом (страусы), только один самец-аддакс все бежал за прицепом, норовя меня боднуть, пока я не дал ему по рогам вилами.

- Что ты его бьешь, - крикнул Шломи, - он же не опасный!

- Да, а рога?

- Ну, это же не орикс! Подумаешь, воткнутся до первого завитка!

Родители Шломи приехали из Кадиса, и он еще чуть-чуть говорил на ладино - почти исчезнувшем разговорном языке испанских евреев, близком к старокастильскому. Я потихоньку учил его английскому, а он меня - ивриту.

Иврит - очень интересный язык. Его грамматика настолько проста и логична, что напоминает языки программирования. Поэтому, хотя его пути словообразования и корневой состав отличаются от индоевропейских языков, научиться составлять простые фразы можно очень быстро. Эйн ли - у меня нет. Йеш ли - у меня есть. Йеш ли пипи - мне надо в туалет. Особенно мне нравится, что в иврите нет обращения на "вы" - это придает всей израильской жизни некоторую демократичность. Хотя язык в некотором роде искусственный, иностранных слов в нем совсем мало. Из русских, например, частица "ну" и слово "чжук" (таракан). Грамматическим ошибкам в разговорном иврите особого значения не придают, потому что для большинства населения он не родной. Собственно, на литературном, так называемом высоком иврите, говорят лишь немногие - семьи старой интеллигенции, приехавшей сюда давным-давно.

К сожалению, когда через пару лет я начал учить испанский, он совершенно вытеснил у меня из головы иврит. Эти два языка немного похожи и, видимо, как сказал бы программист, записываются на одни и те же участки диска памяти.

Рискуя навлечь на себя гнев сионистов, замечу, что принятие иврита в качестве государственного языка было первой крупной ошибкой "отцов-основателей". Ведь в то время страна была английской колонией, и большая часть населения худо-бедно говорила по-английски. Выучить его можно вдвое быстрее, чем иврит - как это облегчило бы жизнь миллионам иммигрантов! А Израиль, быть может, сегодня был бы более открытой страной.

Мы заехали в самый северный угол заповедника, где уже виднелись финиковые рощи соседнего киббуца Йотвата. Из-за акаций за нами наблюдали маленькие желтые газели-доркас. В Хай Бар их никто не завозил, просто они населяют весь юг Израиля и оказались внутри территории, когда ее огородили.

Тут мы остановились у загона с сахарскими желтыми ориксами. Они крупнее аравийских, но рога у них сильно изогнуты и не так эффективны. Если выпустить их в саванну, белые ориксы быстро переколют всех самцов.

Тут нас ждал сюрприз. Прямо посреди загона лежал маленький бурый ориксенок, родившийся ночью. Естественно, начался аврал: Шломи вызвал по рации шефа, тот примчался со щитами, безменом, шприцем и прочим оборудованием, втроем мы изобразили "черепаху" и, пробравшись в загон, проделали все положенные манипуляции.

Время шло к обеду, рабочий день кончался. Я поспешил в контору, чтобы успеть навестить диких ослов. От конторы разносилось громкое кряхтение, звучные удары и хруст разрубаемых костей. Наш зоолог Ивтах рубил мясо для хищников.

Ивтах был могучим двухметровым детиной, шумным, веселым и на редкость добродушным. Он обожал животных, но животные, к сожалению, его не любили и боялись - они всегда нервничают при виде людей, которые громко разговаривают, резко двигаются и вообще занимают много места. Стоило Ивтаху войти в какую-нибудь клетку, как ее обитатели начинали метаться из угла в угол и биться об решетку. Бедняга ужасно переживал, но ничего не мог поделать. Вдобавок бессердечный Тони назначил его ответственным за крупных хищников. В нашем зоопарке таковых было всего семь, зато отпетых новое назначение Ивтаха мне казалось прямым убийством. Я пытался научить его правильно себя вести, однако толку было мало, пока мне не пришла в голову счастливая идея уговорить его записаться на курсы у-шу. Тренер, старый китайский еврей, пообщавшись с Ивтахом, стал брать с него двойную плату, но к весне парень похудел на двадцать кило и двигался гораздо мягче. Насколько я знаю, Ивтах жив по сей день.

Выпив по банке сока, мы с Беней взяли вилы и поехали на юг заповедника. Вести приходилось мне, хотя я и не умел. У Бени к машинам была идиосинкразия. В Израиль он приехал с купленными у себя в Тбилиси правами и даже ухитрился подтвердить их здесь за взятку (редчайший случай), но давать ему руль было нельзя ни в коем случае. За ту неделю, которая потребовалась администрации Хай Бара, чтобы это понять, Беня ухитрился четырежды сломать джип: дважды газанул с ручника и дважды не выжал сцепление. Его отстранили от машины на полгода, после чего в первый же день он повстречался в саванне с самцом страуса, охранявшим кладку. Тупая скотина принялась нападать на джип, при этом, в обычной манере страусов, то и дело кидаясь под колеса. Отчаянно уворачиваясь, Беня снес шесть метров ограды, хотя страуса так и не задавил. Теперь он мрачно смотрел на дорогу и давал мне советы.

С Беней мы сразу подружились. В страну он приехал одновременно с Давидом, но "абсорбировался" лучше всех, кого я знаю. Во всем Израиле, кажется, не было города или киббуца, где у него не нашлось бы знакомого, приятеля или женщины.

Друзья Бени воспринимали его уединенный домик у конторы как своего рода базу отдыха и периодически целыми тусовками заезжали на пьянки. Иногда, к ужасу остальных сотрудников, его навещали совсем уж странные личности: разбойничьего вида иранские евреи-дальнобойщики, усатые друзы из-под Хайфы, подозрительные арабы с "территорий". Беня, впрочем, и сам неплохо смотрелся: бритоголовый, с роскошной черной бородой, он больше всего походил на моджахеда или горца из армии Шамиля. Говорил он с очаровательным грузинским акцентом. Любимой темой разговоров в Хай Баре были девушки, навещавшие его чуть ли не каждый вечер и почти никогда не повторявшиеся.

Впрочем, израильские порядки и ему здорово действовали на нервы, особенно местный подход к науке.

Понимаешь, - жаловался он, - они тут думают, что главное - заложить все в компьютер, а то, что он выдаст - истина в последней инстанции. До них не доходит, что если ты не понимаешь животное, то в компьютер ничего путного не заложишь, а тогда он и ничего дельного не выдаст. Вот, например, изучал наш Тони куланов. Засек по секундомеру, кто из них сколько времени проводит на водопое, и заложил в компьютер. Компьютер расставил цифры в порядке убывания, и Тони уверен, что этот ряд соответствует иерархии в стаде! Вожак пьет больше всех, и так далее!

Я не изучал специально куланов, но даже мне было понятно, что на самом деле все наоборот. Вожак ведь постоянно начеку: охраняет стадо от врагов, следит, чтобы другие самцы не высовывались и не отбили часть самок. Ест и пьет он всегда урывками. Не удивительно, что при такой нервной жизни он быстро изнашивается - у лошадей косячные жеребцы обычно сменяются через каждые несколько месяцев.

- Ну, ладно, - продолжал Беня, пока мы раскидывали куланам сено. Скоро у нас начальником Шломи будет.

- С чего ты взял?

- А ты не заметил? Он со вчерашнего дня на всех иерархическую садку делает. У него блат в Управлении.

Иерархическая садка - поза имитации спаривания, которую принимает вожак стада некоторых видов копытных, чтобы подтвердить доминирование над другим самцом.

Шломи действительно что-то раскомандовался последние дни. Я уже знал, что связи в Израиле многое определяют, особенно дружба по армии, но тут удивился.

- Он же не биолог!

- Да, он бывший шофер. Ну и что? У нас биолог один Ивтах, да еще мы с Давидом, но мы, естественно, не котируемся.

Тут нам на встречу выбежали четверо самых ценных обитателей Хай-Бара африканские дикие ослы. До того, как я их впервые увидел, мне бы и в голову не пришло, что осел может быть таким красивым. Ростом они с небольшую лошадь, серо-голубые с зебровым рисунком на ногах и высокой стоячей гривой. После войн в Эфиопии и Сомали в мире их осталось меньше десятка. Беня буквально в лепешку расшибался, стараясь получить приплод, но пока ничего не выходило.

- Проблема в том, - сказал он, - что они все происходят от одной пары. Вон тот (он указал на самого молодого осла), боюсь, останется импотентом. Его яйцам пора в мошонку опускаться, а их что-то не видать.

Мы попытались проверить, но пугливый осел упорно поворачивался к нам мордой.

Наконец мы стали обходить его с двух сторон, и я был буквально счастлив, когда обнаружил, что одно яичко уже на месте.

- Все, студент, - сказал Беня, - сегодня квасим.

- Слушай, а почему ты меня студентом зовешь?

- А я в хорошем смысле. Такие, как ты, всю жизнь учатся.

Стало уже совсем жарко, и наш рабочий день закончился.

- Иди домой, - сказал Беня, - а в четыре возвращайся. Поможешь мне стол накрыть и ужин приготовить.

Тут я вспомнил, что вечером будет прощальная пьянка, а ночным автобусом Беня уезжает. Свой недельный отпуск он собирался провести дома, в холодном и голодном Тбилиси. Настроение у меня сразу испортилось. Вернувшись домой, я подмел единственную комнату, полил микрогазон, постирал и положил на багажник велосипеда футболку (она могла понадобиться ночью, когда станет прохладно; я знал, что к тому времени она высохнет, благо воздух в пустыне сухой.) Потом, лежа в гамаке, почитал книжки из библиотеки заповедника, а в четыре сел на велосипед и поехал к Бене.

В морозилке Хай-Бара всегда было полно газельих туш. Нам привозили обыкновенных газелей с севера Израиля, с Голанских высот - там они настолько размножились, что часть приходится отстреливать. Пока Беня жарил свое фирменное блюдо, мясо в горшочках, я нарезал кусочки на будущий шашлык и приготовил салаты.

- Режь мельче фрукты, - сказал Беня, - мы даманам, и то мельче рубим. Мне-то все равно, а гости с детишками придут, у них так рот не откроется.

Не успели мы закончить, как со стороны Эйлата показался десяток машин чуть ли не вся русская интеллигенция города. Пока Беня завершал приготовления, я повел гостей показывать зоопарк. Поскольку среди них были симпатичные девушки, я, естественно, не отказал себе в удовольствии вытащить из террариума одну змейку - самую безобидную.

Почему-то в этот раз она была не в духе и легонько тюкнула меня в палец, чего со стрелой-змеей практически никогда не бывает. Автоматически впившись в палец, чтобы высосать яд, которого там не было, я долго пытался засунуть шуструю змейку в ящик одной рукой, пока мне не пришел на помощь маленький мальчик Сережа, сын Володи, учителя английского. В награду за смелость я дал ему подержать в руках ручную песчанку и опрометчиво обещал показать в бинокль кратеры на луне.

Любознательные дети всегда вызывают у меня симпатию - наверное, потому, что напоминают меня самого в их возрасте.

Наконец мы заняли места за столом, и Беня выкатил тележку с пирамидой больших ящиков. В ящиках были картонные коробки, в каких у нас продают соки, а в коробках - чудесное, чистое, как березовый сок, вино с холмов Галилеи. Мы было принялись за мясо в горшочках, но тут костер вдруг треснул и выбросил высокий сноп искр в сгустившуюся темноту ночи. На мгновение все замолчали, и тут из соседнего каньона до нас донесся протяжный волчий вой. Его подхватила парочка, сидевшая у нас в вольере, а следом вся широкая долина Арава наполнилась песнями перекликавшихся волков.

- Еще пара из Иордании пришла, - показал пальцем на восток Беня, естественно, знавший всех местных волков. - Будут у тебя тут без меня приключения.

Он не успел обьяснить мне, какие именно. Застольная беседа возобновилась. Меня Беня назначил тамадой, так что отвлекаться было некогда, хотя очень хотелось:

мне понравилась девочка, сидевшая напротив - длинноногая, с роскошными иссиня-черными волосами и яркими, как черный оникс, веселыми глазами. Окружающие звали ее Анкой. Произнеся очередное вступление к тосту и неожиданным "аллаверды!" предоставив слово поперхнувшемуся Давиду, я заговорил было с ней, но тут мальчик Сережа потянул меня за рукав. На шее у него болтался Бенин бинокль.

- Пойдем смотреть луну, - сказал он, показывая на красную миску, всплывшую из-за иорданских гор.

- Еще рано, - отмахнулся я и повернулся к Ане. - Вы давно здесь...

- Тост! - закричали все хором, и мне снова пришлось, взяв бокал, толкать речь.

Наконец гости наелись, напились и перешли к анекдотам, так что я мог считать свои обязанности тамады выполненными. Автомеханик Боря, Анин отец, начал анекдот:

- Эйлатское радио спрашивают: зачем после бегства из Египта Моисей сорок лет водил евреев по пустыне?

- Пойдем, поговорим, шепнул я Ане и утащил ее в темноту, но не слишком быстро, чтобы успеть услышать Борин ответ:

- Он искал место, где нет нефти!

Мы долго бродили, беседуя, по залитым лунным светом дорожкам, а звери провожали нас светящимися точками глаз. Аня поежилась, и я обнял ее, а потом поцеловал. Мы прижались друг к другу, я уже хотел было снять с нее рубашку, завязанную узлом на загорелом животике, но тут меня снова потянули за рукав.

- Посмотрим луну? - спросил Сережа.

- Сначала проводите меня обратно, - опомнилась Анка и решительно ушла на свет Бениных окон.

Я был уверен, что через десять минут все равно утащу ее под акацию, поэтому, проводив девушку, спокойно показал Сережке кратеры (луна, собственно, была настолько яркой, что кратер Тихо удавалось разглядеть невооруженным глазом). Но когда я вернулся к столу, гости уже рассаживались по машинам.

Если бы я знал тогда, сколько времени и сил мне потребуется, чтобы все же развязать этот узел, боюсь, одному моему знакомому мальчишке здорово надрали бы уши.

- Ты знаешь, сколько ей лет? - спросил Беня, когда все разъехались. Шестнадцать.

- Ну и что? - не понял я. - Она уже вполне...

- Да кто ж спорит? Лучшие ножки в Южном Израиле! Девочка - картинка! Будь я помоложе, сам бы в лепешку расшибся ради такой нимфеточки! Только дело вот в чем: она несовершеннолетняя. От трех до пяти лет с правом досрочного освобождения, но не раньше отбытия половины срока.

- Ты хочешь сказать, - похолодел я, - что меня могут вынудить жениться? - Анечка была само очарование, веселая и непосредственная, но жениться на школьнице - это уж слишком.

- Фиг тебе! - усмехнулся Беня. - По местным законам женитьба не освобождает от уголовной ответственности за совращение.

Тут меня заело. Я вообще легко завожусь, когда сталкиваюсь с подобным идиотизмом.

- Она будет моей, - сказал я, - а все остальное...

Я говорил еще минут пять, и по мере того, как Беня знакомился с моим словарным запасом, в его глазах росло уважение.

- Ладно, студент, - величественно произнес он, - быть тебе аспирантом.

На практике, однако, он стал звать меня Гумбертом, в честь героя "Лолиты".

Далеко за полночь я проводил его к автобусу, сел на велосипед и зигзагом покатил домой. Вдруг до меня дошло, что у меня не осталось координат никого из Бениных друзей, и до его возвращения Анку я не увижу. От мысли, что я остаюсь без ее компании на целую неделю, настроение снова испортилось.

Но тут над Аравой раскатилось густое басовое рычание. Это наша самка леопарда оповещала всех интересующихся, что весны не так уж долго ждать. Минут пять ее угрюмое "рррум...рррум..рррум..." волнами накатывалось из тьмы, и еще столько же времени гуляло эхо в лабиринтах каньонов. И она, и я замерли, прислушавшись, но дождались лишь еле слышного отклика от молодой самки, жившей в долине Тимны, в семи километрах к югу. Насколько мне было известно, ближайший самец жил впятеро дальше, на севере, и вряд ли слышал призыв.

- И ты тут одна, бедняга, - вздохнул я и покатил домой под усыпанным разноцветными звездами южным небом. В конце концов, все было не так уж плохо.

Меня окружала волшебная саванна, битком набитая интересными обитателями. Впереди было много теплых ночей и гарантированно солнечных дней. А утром, когда я открою глаза, в окне будет видно горы.

Троя

Я б Елену Прекрасную тоже украл

Что мне Троя с Элладой!

Пусть ребята тусуются - я свое взял,

Иль чужое, раз надо.

Пусть мой город в отместку врагами сожжен,

В рабство гонят сограждан,

Зато Ленка красивей всех греческих жен,

Остальное - неважно.

Говорите, что я эгоист и свинья?

Вон мой труп под стеною.

Цену счастья минутного выплатил я

Смертью, горем, войною.

Гражданином почетным страны дураков

Буду я, это точно,

Зато старец слепой через пару веков

Обессмертит бессрочно.

А потомок в забитом трамвае прочтет,

Как мы жили когда-то,

И, вздохнув, в безопасный свой офис пойдет

За пайком и зарплатой.

5. Научный сотрудник

Чиля-коршуна прочь прогоняет ночь,

Вылетает Манг-нетопырь,

А пастух скорей гонит скот с полей:

Волк - хозяин ночной тропы.

В этот темный час кто сильнее нас,

Против Стаи кто устоит?

В лесах и болотах всем доброй охоты,

Кто Джунглей Закон хранит!

Р. Киплинг. Вечерняя песня волчьей стаи

Утро принесло мне много приятных сюрпризов.

Во-первых, вокруг дома снова появились следы каракала. Я решил, что буду в течение нескольких вечеров выкладывать на крыльцо мороженых цыплят из наших запасов, и, если зверь станет приходить регулярно, устрою засидку. Во-вторых, меня назначили научным сотрудником. Правда, зарплата была такая, что к весне мне едва хватило бы на обратную дорогу и пару месяцев жизни в Москве. В-третьих, Шломи взял отпуск, и заниматься с Ивтахом крупными хищниками поручили мне. И в-четвертых, Тони сообщил, что к нам приезжает из Франции профессиональный фотоохотник и я должен буду показать ему интересные места Южного Израиля.

- Ага, - сказал Ивтах, когда мы покатили тачку с мясом к вольерам хищников, - ты все меня критиковал, что я не умею в клетки заходить. Посмотрим, как это у тебя получится.

Первым, к кому мы зашли, был похожий на живую игрушку фенек - белая сахарская лисичка с огромными ушами и любопытными черными глазками. С ним я сразу подружился. Затем мы угостили цыплятами, яйцами и мясом других лис - рыжих, песчаных и афганских, степных и барханных кошек, а дальше начались крупные звери - каракалы, волки и гиены.

Я, конечно, понимал, что ни один зверь не посмеет поднять лапу на такого квалифицированного биолога, как я, но все же в первый раз чувствовал себя несколько неуверенно. Оказалось, впрочем, что каракалы шипят и бросаются на сетку из-за цыплят, а не из-за нас с Ивтахом (который в клетки старался не заходить, но винить его за это было нельзя - он еще не оправился после недавнего нападения волчицы, щенят которой он хотел посмотреть). Сейчас наши маленькие пустынные волки и не помышляли о подобной наглости, а испуганно бегали вдоль противоположной от меня стены вольера.

Я никогда не считал полосатую гиену опасным животным, хотя знал, что они иногда воруют детей в деревнях. Но у хай-барской парочки была громкая боевая слава.

Едва я вошел, они принялись делать вид, что не обращают на меня внимания, греясь на солнце. Когда их только что привезли в зоопарк, Рони Малка, бывший тогда директором, решил, что они вправду добродушные, и зашел в вольер без палки.

Стоило ему повернуться к ним спиной, как гиена прыгнула ему на плечи, и Рони спасло только то, что проезжавший мимо Шломи направил джип на сетку. Сетка выдержала, но гиены испугались грохота, так что Рони успел выскочить наружу.

Шломи вызвал по рации военный вертолет, и Рони довезли в Эйлат прежде, чем он истек кровью.

Тони Ринг, став директором, запретил заходить к гиенам по одному, но про его приказ скоро забыли, и следующую жертву - канадского волонтера гиены в самом прямом смысле разорвали на куски. Был страшный скандал, и бедных полосатиков едва не пристрелили. Третьим их трофеем чуть было не стал Беня. Он убирал вольер и на миг дал им повод подумать, что не смотрит краем глаза в их сторону. Что было дальше, он сам не помнил, но Ивтах рассказал, что Беня просто быстрыми шагами взошел на пятиметровую вертикальную сетку и спрыгнул с той стороны.

Гиены все с таким же безмятежным видом подставляли солнцу толстенькие животики, но меня им было не провести - я уже видел, с какой молниеносной быстротой они ловят обманувшихся их неподвижностью птиц, залетевших в вольеру. Впрочем, их челюсти, приспособленные к разгрызанию крупных костей, кого угодно навели бы на размышления. Держа лопату наперевес так, чтобы они ее все время видели, я быстро убрал вольер, кинул им мясо и вышел к радостно поздравившему меня Ивтаху.

Последние два вольера занимала старая самка леопарда с перебитым пулей хвостом.

За пять лет ее жизни в зоопарке ни один человек не рискнул зайти к ней - переманивали мясом в соседнюю клетку, чтобы почистить эту. В Эйн-Геди, откуда она была родом, ее помнят до сих пор, а ее детишки и сейчас не дают скучать тамошним жителям.

В других странах каракалы, полосатые гиены и леопарды сохранились только в самых глухих уголках. Но в Израиле благодаря прекрасной охране природы они довольно обычны и обитают даже на густонаселенном севере. К сожалению, и самое хорошее дело можно довести до абсурда, в чем мне вскоре пришлось убедиться.

Когда мы с Ивтахом вернулись к конторе, весь коллектив в молчании стоял над трупом молодого аддакса.

- Волки, - пояснил мне Давид. - Они подкапываются под ограду и забираются в заповедник, как на продуктовый склад. Они сюда и из Египта приходят отъесться, и из Иордании.

- Привяжем поисковую фару к винтовке... - начал было я.

- Ты что, с ума сошел? Положим тушу на место, а рядом поставим капкан.

- Да ну, лучше сразу, чтоб не мучился.

- Ты не понял. Капкан резиновый. Тони отвезет волка на север страны и там выпустит.

- Но это всего четыреста километров! Он через неделю будет опять здесь!

- Через три-четыре дня.

- И что тогда?

- Зарежет кого-нибудь, поставим возле туши капкан.

- И долго это будет продолжаться?

- Пока рекорд - пять раз. У нас в прошлом году половину газелей съели, кулана и почти всех аддаксят. Ничего не поделаешь: Управление оформляет разрешение на отстрел минимум восемь месяцев.

- Но если отстреливать по паре в год, остальные уже не сунутся!

- Что ты мне объясняешь? Мы с Беней уже все начальство обошли. Не доходит, хоть убей. Ну, не переживай. У нас праздник: ослица забеременела.

- Ух ты! Вот Беня обрадуется! Надо отметить.

Вечером мы с Шломи заделали дырку в заборе, положили на место труп аддакса и поставили рядом несколько капканов.

Когда наши охотники ставят капкан на волка, они окуривают его дымом, заметают свои следы, не притрагиваются к приманке, надевают чистую одежду без запаха...

Здесь мы просто положили капканы на песок. Ближний Восток густо населен людьми уже много тысяч лет, и звери научились относиться к человеку несколько презрительно, как бродячие собаки. Не случайно многие животные были одомашнены именно в этих краях.

Ранним-ранним утром, еще в темноте, мы вернулись. Табунки антилоп провожали нас россыпями глаз, ярко светящихся в свете фар. Зайцы и песчаные лисы разбегались с дороги. В капкане сидел здоровенный серо-желтый волк. Мы набросили на него старое одеяло, скрутили, отвезли в контору, поставили метку на ухо, и Тони укатил на север с волком на заднем сидении.

Наутро прибыл Этьен, французкий фотоохотник. Он оказался белобрысым парнишкой лет двадцати, с огромным чемоданом фототехники в багажнике взятой напрокат машины. Он поселился в моем балке и проводил дни в саванне, наблюдая за ориксами. У них начался гон, а Этьену его фотоагентство заказало снимки дерущихся самцов. Парень, надо сказать, обладал редким терпением. Ровно три дня провел он в раскаленной солнцем машине среди сонно пасущихся антилоп, без малейшего успеха. Вечером он возвращался в совершенно обалдевшем состоянии, но и не думал отступать.

- Рано еще, - сказал я. - Поснимай пока прочую фауну.

Еще два дня он снимал разных обитателей Хай-Бара, а также жанровые сценки:

крутой биолог Владимир Л. Динец наблюдает за вверенными ему зверями; известные ветеринары Владимир и Тони достают консервную банку из желудка проглотившего ее страуса; отважный натуралист Вови ловит убежавшую эфу. Вскоре сюжеты кончились, а ориксы только-только принялись стучать рогами, лениво пробуя силы.

- Поехали пока на Мертвое Море, - предложил я, - а там и настоящий гон начнется.

- Отличная идея, - воскликнул Этьен, вытряхивая из домашней тапочки моего соседа - колючую мышку-акомиса. А что у нас сегодня на ужин?

Мы открыли холодильник и с ужасом уставились на пустые полки. Вдруг меня осенило:

- Омлет!

- Omlette? Ты не говорил, что знаешь французский...

- Я и не знаю, но это будет суперомлет! Пойдем искать страусиные яйца!

Мы с полчаса колесили по саванне, но яиц, как нарочно, не попадалось. То, что кладка у них обычно в мае, совершенно улетучилось у меня из памяти. Вдруг прямо у дороги мы увидели десяток яиц размером с дыньку-"колхозницу". Папаши, который обязан охранять кладку, нигде не было видно.

Мы триумфально притащили домой яйцо и долго пытались разбить его. Наконец скорлупа треснула, но внутри оказался какой-то серый порошок. Пришлось ехать в киббуц за йогуртами.

Наутро, мучимый совестью, я подошел к Аиле, отвечавшей за страусов.

- Аила, сказал я, - тут такое дело... Мы нечаянно одно страусиное яйцо разбили - там, у дороги...

- А, эти, - рассмеялась она, - ничего страшного! Мы их еще весной там положили, чтобы туристам показывать.

Мы молча сели в машину и уехали вверх по Араве.

Израильские дороги отличного качества - дух захватывает, когда мчишься через саванну по идеально ровной ленте шоссе. Правда, чтобы водители не спали за рулем, через каждые 25 километров поперек дороги идет низенький бортик, перед которым надо притормаживать. Их высоту кто-то не рассчитал, так что машины иногда улетают с них в кювет.

Розовая гладь рассола в обрамлении белоснежных берегов, величественные горы, зеленые пятнышки оазисов... Уж на что гнилое место Мертвое Море, но и в нем есть своя прелесть. Этьен впервые был в этих краях и тратил метры пленки, снимая скалы, корявые деревца, соляные "грибы" на отмелях, высокую колонну из каменной соли под горой Содом (якобы жена Лота, которая не послушалась мужа, обернулась, когда он уводил ее из приговоренного богом города, и от ужаса превратилась в соляной столб...)

Весь день мы бродили по узким каньонам Эйн-Геди, среди журчащих ручейков, водопадов, пещер, полуручных нубийских козерогов и скачущих по веткам даманов.

Над узкой полоской деревьев вздымались чудовищной высоты стены ущелий, совершенно лишенные растительности.

- А что там, наверху? - спросил Этьен.

- Иудейская пустыня. Там ничего не растет, но водятся птички-каменки и скорпионы.

- А куда ведет каньон?

- Никуда. Он постепенно становится все более мелким, а в верховьях это просто овраг. Начинается он возле Хеврона.

Я все это отлично знал, потому что в свой первый приезд в Израиль неделю работал у бедуина, жившего в верхней части каньона. Я очищал его маленькое поле от камней, а он платил мне вполне приличные деньги - десять долларов за тонну булыжников. Айша, его очаровательная восемнадцатилетняя внучка, мне тоже немного доплачивала, но старый добрый Хасан ибн Али ни о чем не догадывался, да и не интересовался - нравы у бедуинов куда свободней, чем у оседлых арабов-палестинцев.

Когда я в последний вечер спускался от шатра Хасана к шоссе, то в сумерках познакомился с одной из дочерей старой самки леопарда, жившей у нас в Хай Баре.

Я вышел на скальную террасу, с которой стекал маленький водопадик, и внизу увидел спокойно стоящего зверя. Израильские леопарды маленькие, но изумительно красивые - почти белые в густых мелких черных колечках. Пантера заметила меня, оглядела ясными желтыми глазищами - она и сейчас как живая в моей памяти - и продолжала пить из ручья, а потом величественно зашагала в скалы. Через месяц ее убили. Она гуляла по крышам машин на туристской стоянке, а мимо проходил солдат, недавно приехавший из Советского Союза. По известным причинам военные здесь всегда ходят с заряженным оружием.

Мы с Этьеном два дня лазили по безводным, но очень красивым каньонам южнее Эйн Геди, а потом объездили все три махтеша. Так называют огромные впадины в плато Негев, похожие на кратеры. Особенно хорош Малый Махтеш, с километр в диаметре и такой же глубины. Геологи там в буквальном смысле лезут на стены от восторга.

Израильтяне считают, что больше нигде в мире таких "колодцев" нет, но те, кто был в котловине Ёр-ойлан-дуз в Туркмении, поймут, о чем идет речь.

В одном из махтешей, кстати, прижились завезенные из Хай-Бара куланы первый настоящий успех Центра. Беня мечтал выпустить в другой диких ослов, но для этого их должно было стать хотя бы голов двадцать...

Когда мы вернулись в Хай Бар, то первые, кого мы увидели, были Шломи и хорошо нам знакомый волк, который теперь мог похвастаться уже двумя ушными метками. Он даже не сбил лапы, словно вернулся автостопом. Под навесом лежал новорожденный ориксенок с вспоротым брюхом.

Стиснув зубы, Тони Ринг забросил волка в кузов и укатил на север. Я подозревал, что шеф просто убьет зверя где-нибудь в пустынном месте, но, как выяснилось, недооценил его честность.

Ночи становились холоднее, а по утрам на севере удавалось разглядеть далекие облака. Старая леопардиха по-прежнему нарушала ночную тьму страстными призывами.

Цыплята, которых я выкладывал на крыльцо для каракалов, к утру благополучно исчезали. Я загорел дочерна и пришел в хорошую форму от возни с вилами, лопатой и тачкой. По ночам я исследовал каньоны над Хай Баром. Песок там достаточно плотный, чтобы ездить на велосипеде, правда, из-за акациевых колючек шины приходилось заклеивать каждый день. Чего только не видел я в эти колдовские ночи, при убывающей луне! Брачные игры редких и очень осторожных афганских лисичек, охоту пустынной неясыти на рогатую гадюку, жуткую драку двух самцов-гиен из-за самки... Жизнь и смерть призрачных существ, вцепившихся в безводную и, кажется, совершенно непригодную для существования пустыню.

На этот раз труп нашла Аила, привлеченная криками рыжеголовых воронов. Плача, она принесла в контору крошечного, еще не обсохшего после рождения детеныша газели. Избалованный даровым угощением волк придушил его по привычке, но есть не стал.

- Тони, - сказал я, - скоро весна. У этой пары будут волчата. Если не убить самца, они останутся здесь и перережут нам весь молодняк.

Тони молча отвернулся и вытащил из сейфа капкан.

Мы с Шломи, тоже молча, закинули его в джип и поехали в саванну. Возвращаться пришлось уже в сумерках. Вдруг мы заметили за акациями полоску пыли. Кто-то быстро двигался нам наперерез. Шломи нажал на газ (это он умел), джип взревел, проломил с разгона кусты тамариска, и в сотне метров перед нами мы увидели беременную самку дикого осла, отчаянно пытавшуюся уйти от пары волков.

Я не охотник. Когда всю жизнь изучаешь диких животных, много узнаешь про них, убить кого-то из них становится таким же неприятным делом, как ударить друга. А к крупным хищникам, включая волков, я вообще отношусь с большой симпатией. Но тут просто не оставалось другого выхода. Все трое уже исчезали за кустами, поэтому я быстро взял с заднего сиденья винтовку и выстрелил в волка-самца. Я целился в плечо, но джип дернулся, и пуля попала в шею. Бедняга взвизгнул и покатился по песку. Самка сначала даже не обернулась в азарте погони, и я уже передернул затвор, но тут она вдруг затормозила, посмотрела на нас и побежала в противоположную сторону.

- Стреляй, ну! - заорал Шломи, но я знал на иврите только второе слово, а стрелять не собирался все равно.

Когда мы подъехали к волку, он был уже мертв. Две яркие метки нелепо торчали в ухе.

- Скажем, что это я стрелял, - сказал Шломи, перейдя на английский. Тебя за такое уволят, а я все равно выкручусь.

Все знали, что Шломи сидел за рулем, но никто не стал докапываться до правды.

Пограничники, примчавшиеся на выстрел, забрали у нас волчицу (она попалась в капкан, когда пыталась уйти с территории - мы поставили его в дырке под изгородью). Они отвезли ее к египетской границе и выпустили на ту сторону проволоки. Самца закопали в яму, которую вырыли перед конторой два года назад, никто не помнил, зачем. Я должен сознаться (думайте про меня, что хотите), что больше переживал из-за этого несчастного волка, чем из-за нескольких бандитов, которых мне как-то пришлось застрелить (они напали на автоколонну, с которой я ехал по Внутренней Монголии). Стихи из "Книги Джунглей" Киплинга, которую мне в свое время довелось переводить на русский, засели у меня в голове и никак не уходили.

- Смелый охотник, с удачей ли ты?

- Долго, брат, ждал я среди темноты.

- Где же добыча, что взята тобой?

- Брат, она в джунглях пасется живой.

- Где ж твоя сила, что в теле была?

- Брат, она с кровью из раны ушла.

- Что ж так спешишь, куда хочешь успеть?

- В логово, брат, чтобы там умереть...

Только возвращение Бени вернуло мне хорошее настроение. Он приехал, как всегда, веселый, с запасом свежих анекдотов, шуток и интересных историй, и в тот же день устроил пьянку. Я с нетерпением ждал приезда Анки. Она появилась, стройная, прелестная, все в той же шелковой рубашке, завязанной узлом на животе, и символической мини-юбке поверх черного купальника. Но на мое приветствие она ответила очень прохладно и в дальнейшем демонстративно старалась меня не замечать.

Я, конечно, многим девушкам не нравлюсь - ничего удивительного в этом нет. У меня и юмор специфический, и характер нетипичный, и образ жизни любую заставит настрожиться. Но ее поведение казалось мне несколько искусственным, и потом, чем объяснить столь резкую перемену? Когда гости разошлись, я спросил Беню, не знает ли он, что произошло.

- Нет, - сказал он, - но, собственно, чего ты ожидал? Эмигрантский комплекс, желание закрепиться в новой стране любой ценой. У женщин он всегда так проявляется.

- Как? - я все еще не понимал.

- Ты от Анкиных ножек совсем поглупел. Все приезжие женщины мечтают о местном мужике. Жены бросают мужей, с которыми прожили десять лет, ради первого же козла-израильтянина. Ты что, сам об этом не слышал?

- Слышал, конечно. Но при чем тут...

- Да ты на себя посмотри! Ни кола, ни двора, оклад позорный, морда черная, как у араба... Естественно, она от тебя старается держаться подальше...

- Но в прошлый раз...

- Пьяная была. Неконтролируемое выделение влагалищной смазки на фоне торможения отрицательных рефлексов...

Беня, когда выпьет, начинает все на свете объяснять в биологических терминах. К этому надо привыкнуть. Впрочем, должен признать, что обычно у него получается хоть и цинично, но довольно убедительно.

Назавтра я с ужасом обнаружил, что думаю об Анечке каждые несколько минут.

Отчаяние мое трудно передать. Нет ничего хуже безнадежной любви, а я человек увлекающийся. И тут же я понял, что единственный выход - добиться своего любой ценой.

Беня сообщил мне, что теперь я буду обедать и ужинать у него.

- Грустный ты стал, - сказал он. - Нечего тебе в твоем сарае страусиные яйца грызть.

Я промолчал, отметив про себя, что языки у сотрудников Хай-Бара длиннее страусиной шеи.

- Только не думай, что я тебя буду кормить на халяву, - строго предупредил он. - Чего стоишь, вали за продуктами.

Я вышел из кухни, перешел парковочный сквер, набрал в холодильнике зоопарка ящик фруктов и овощей, отрезал газелью ногу и вернулся к Бене.

- Вот, теперь другое дело, - кивнул он. - А ну, повеселее! Завтра едем в киббуц!

О Бениных приключениях во всех киббуцах Аравы сотрудники Хай-Бара слагали легенды, так что следующего вечера я ждал с нетерпением. До киббуца Йотвата было всего пять километров от моего дома и семь - от Бениного. К моему удивлению, вместо стаи удалых нимфоманок нас встретили вполне приличные люди, довольно скромные. Бенина девушка оказалась симпатичной москвичкой, прежде инженером, а ныне начальником почты. Что касается двух других друзей Бени, Алика и Кэти, это была оригинальная пара. Алик, ленинградский врач, эмигрировал в США в 80-е годы и женился на очаровательной дочери директора лучшей больницы Техаса - человека, мягко говоря, не бедного. Представьте себе его ужас, когда его молодая жена, проникнувшись идеями сионизма, утащила его в Израиль, да к тому же в киббуц!

- Мне-то что, - сказал он нам, когда Кэти вышла на кухню, - я врачом был, врачом остался. Правда, Кэти теперь не старший менеджер фармацевтической фирмы, а заведующая коровником. Но это ее проблемы. Мне пофигу. Главное, что у нас осталось американское гражданство, и мои дети тоже будут Гражданами Соединенных Штатов!

Сейчас Кэти трудно было представить менеджером, да и на зав. коровником она мало походила. Зато о том, что она из Техаса, свидетельствовали клетчатая ковбойка и джинсы - правда, обрезанные так,что получились предельно короткие шорты.

После ужина Беня и его подруга испарились, оставив меня за интереснейшей беседой о различии менструального и эстрального цикла с точки зрения гормональной саморегуляции. Вдруг Кэти встала и посмотрела на часы.

- Ну, парни, вам пора, - сказала она. - Иначе тебе, Вови, придется идти три мили пешком, а Алекс вообще сегодня в Иерусалим не уедет.

Тут она, к моему восторгу, нацепила настоящую ковбойскую шляпу, которая очень шла к ее серым глазам и стриженым под мальчика каштановым волосам, взяла пакет с мусором и пошла проводить нас на автобусную остановку. Я смутно помнил, что мой автобус проходит минут на двадцать позже, но мне и в голову не пришло, что из этой разницы что-то следует. Кэти быстро вправила мне мозги. Не успел двухэтажный "чемодан" с Аликом укатить в сторону Иерусалима, как она быстро оглянулась по сторонам и обняла меня.

- Сейчас автобус на Эйлат придет, - сказала она, - пойдем домой. Я не хочу, чтобы нас видели.

Но зайти в дом мы не успели: прямо за калиткой она потянула меня за руку, и мы упали в густую прохладную траву газона под пальмой.

"Ну и ну, - успел только подумать я, - а вдруг это мой ребенок будет Гражданином Соединенных Штатов?"

Ночь была не очень теплая, поэтому Кэти не позволила мне снять с себя рубашку, только шортики. Мне это не нравилось, к тому же на спину все время сыпались холодные финики, и вскоре я отнес ее в дом, но в темноте не нашел ни выключателя, ни кровати, только ковер, на котором мы и провозились до утра. Тело у Кэти было крепкое и упругое, но нежное, а язычок быстрый, как маленькая рыбка.

Она оказалась очень активной, но я тоже не ленивый, так что шуточная борьба из-за того, как лучше устроиться, занимала у нас больше времени, чем сам секс.

Особенно мне нравилось гладить мягкий ежик ее пушистых волос, когда она делала мне очередной минетик. Когда стало светать, мы с Кэти достигли такого удивительного взаимопонимания, что я едва не начал верить в идеи сионизма.

Утром коллеги по работе внимательно оглядели наши с Беней морды (а что, вполне бритые и свежие), многозначительно переглянулись и ничего не сказали, по крайней мере в глаза.

Этьен в этот день уехал, а фотографий, которые он обещал мне прислать, я так и не дождался, хотя видел в журнале National Geographic снимок, сделанный в моем присутствии и по моей наводке: два белых орикса самозабвенно фехтуют смертоносными рогами в клубах пыли.

Когда мы с Беней на минутку остались наедине, я толкнул его локтем и посмотрел вопросительно. Он понял, что меня удивляло.

- Ты бы видел, какая у Алика в Иерусалиме молдаванка, - сказал Беня, не удивлялся бы, что на жену его не хватает.

- Но Кэти - она такая...

- Такая, сякая - все это лирика. Вот ты мне скажи, только честно, ты хотел бы ежедневно спать с зав.коровника?

Ну, я-то человек без предрассудков, и ничего против не имел. Конечно, про каждый день и речи не было, но пару раз красный Катенькин "Форд" парковался на ночь у моего балка. Увы, как я ни старался наводить там чистоту, как ни украшал цветами лорантуса и страусовыми перьями, для встреч с менеджером фирмы он мало подходил.

А вот для заведующей коровником - в самый раз.

Перед рассветом Кэти уезжала, а я скатывал свой спальный мешок и шел на работу по тихой саванне, и черные глаза газелей следили за мной из-за деревьев.

Утренняя песня волчьей стаи

Р. Киплинг, перевод опять мой

Пока ночь темней, не видно теней

Под кроной густых ветвей.

Светлей каждый миг, и вот он возник

Бегущий за мной двойник.

В тумане холмы, черны и немы,

Охотник домой спешит;

И песня слышна: "Всем доброго сна,

Кто Джунглей Закон хранит!"

Скользя по земле, мы таем во мгле:

По логовам нам пора,

И отдыха час приходит для нас,

Пока не спадет жара.

А люди, пыля, выводят в поля

Упряжки сонных быков,

И свежий рассвет растит алый свет

За стаями облаков.

Хо! Солнце взошло, и стало светло

Даже в глуши лесной.

Но мы жарким днем во тьме отдохнем:

Волки - народ ночной.

Подсохла роса, и птиц голоса

Громко звенят везде.

Уходим мы прочь, ведь есть для нас ночь,

Для человека - день.

А над головой зеленой листвой

Ветер прошелестел.

Но нам тишина ночная нужна:

Шум - помеха для дел.

Цветы чуть шуршат, раскрыться спешат,

Тихо бамбук звенит,

И песня слышна: "Всем доброго сна,

Кто Джунглей Закон хранит!"

6. Строительный рабочий

Сообщаю Вашему превосходительству, что в ходе археологических исследований мы вынуждены были очистить от турецких войск порт Акаба и окружающие его пустынные области. Потерь со строны вспомогательных рабочих нашей экспедиции (численностью в данный момент около пятисот сабель) удалось избежать.

Томас Эдуард Лоуренс, член Археологического общества Ее Величества.

Телеграмма, 1913 год.

Ночи стали настолько холодными, что мне пришлось достать из рюкзака ветровку.

Если утром вставать пораньше, можно было успеть увидеть налет снега на вершине Джебель Мухаммеда, самого высокого из иорданских вулканов. Маленькие тучки изредка заглядывали к нам с севера, но быстро таяли в жарком полуденном небе.

Самцы страусов стали принимать за самку все, что движется на двух ногах: когда я шел с работы, они бежали за мной по ту сторону изгороди и время от времени начинали танцевать, раскинув крылья. Они необыкновенно красивы, но с головой у них неважно: я не очень удивился, когда прочитал статью в палеонтологическом журнале, доказывавшую, что страусы - не птицы, а одна из групп динозавров. Все наши самки лис забеременели, а у волчицы наступила ложная беременность, и теперь, когда я входил в клетку, она рычала и пыталась подкрадываться ко мне, если я смотрел в другую сторону.

Шломи так и не стал начальником, потому что проштрафился. Он разложил по змеиным ящикам мышей, но забыл забрать на следующий день тех из них, кого не съели. В результате рогатой гадюке мыши отгрызли два сантиметра хвоста, и мы с Беней долго ее лечили.

Сыну Тони Ринга исполнилось тринадцать. По еврейским обычаям, это большой праздник, но Тони вообще отказался его отмечать в знак протеста против религиозного мракобесия в стране. Насчет мракобесия он, в общем-то, прав, но тут, на мой взгляд, несколько увлекся. Впрочем, это его дело.

Мы все теперь ходили с оружием, потому что пограничники обнаружили на контрольно-следовой полосе чьи-то следы, ведущие из Иордании. Оттуда иногда приходят террористы, но чаще просто всякие темные личности, которые пересекают узкий в этом месте Израиль и исчезают в Египте. Так я впервые обнаружил, что граница страны "на замке" только на словах, но в тот момент меня это мало интересовало.

Ночные засидки позволили мне выяснить, что каждое утро, часа в четыре, за выложенными мною цыплятами приходят два каракала. Теперь я выкладывал цыплят все позже с каждым днем, пока звери не стали приходить, когда уже светало. Они сидели под окном, словно домашние кошки, а когда я кидал им цыплят, тут же начинали драться, сколько бы цыплят ни было. Я взял у Давида фотоаппарат и немного поснимал их. Каракала иногда называют пустынной рысью, но поведением он больше напоминает большого камышового кота. У него короткая золотисто-кофейная шерсть, голубые глаза и такие длинные черные кисточки на ушах, что издали они кажутся антеннами.

Однажды утром я шагал в контору с фотоаппаратом на плече и внезапно увидел в двух шагах от дорожки притаившегося за камнем леопарда. Сообразив, что он просто спрятался и ждет, когда я уйду, я сделал вид, будто его не заметил, а когда поравнялся с ним, то украдкой сфотографировал.

В этот вечер к Бене приехали две девушки откуда-то с севера - эфиопские еврейки, совсем чернокожие, но очень хорошенькие. Мы как раз собирались перейти к неофициальной части встречи, когда вечернюю тишину расколол оглушительный дуэт:

наша леопардиха громко рычала, а пришедший самец вторил ей еще более мощным басом. Потом вдруг послышалось отчаянное мяуканье и короткое рявканье. Схватив фонарь, мы с Беней помчались к вольерам. Упав на последнюю клетку, луч фонаря высветил два припавших к земле черных силуэта с горящими глазами. С одной стороны вольер огораживала наклоненная внутрь бетонная стена со смотровым стеклом - видимо, по ней самец и забрался к нашей старушке.

Мы тут же погасили фонарик, и леопарды, забыв о нашем присутствии, занялись друг другом. Мы долго сидели у решетки, наблюдая за их играми, а когда вернулись, то обнаружили, что наши девушки все доели и допили, позанимались любовью (они были бисексуалочки) и мирно спят в обнимку. Нам стоило большого труда разбудить их и растащить по комнатам.

Это был почти единственный в моей практике случай, когда мне удалось переспать с негритянкой, поэтому я не стану делать обобщений. Но в целом мне очень понравилось. У девушки было смешное имя Мини, изящная фигурка, прелестная мордашка и такие тугие груди, что они не растекались по бокам, когда она лежала на спине. Я даже заподозрил, что они силиконовые, но, к счастью, они были самые настоящие и к тому же очень чувствительные. Стоило мне положить на них ладони и, прижав, немного помассировать, как Мини мгновенно начинала дрожать, целовать меня взасос и, схватив за ягодицы, тащить к себе. Утром я едва не проспал начало рабочего дня.

Тут выяснилось, что леопард-самец выбраться из клетки не может. На мясо звери не обращали внимания, и заманить кого-нибудь из них в соседний вольер не удавалось.

Просто открыть дверь мы не могли, потому что тогда они бы выскочили оба, а самка вряд ли выжила бы в саванне после пяти лет на всем готовом. Я предложил открыть дверь и зайти в клетку - глядишь, самец испугается и убежит в соседнюю, тут кто-нибудь его там и закроет.

- А кто будет входить? - быстро спросил Ивтах.

- Ну, я...

- Тебя съедят, - возразил Тони, - а меня посадят.

- А я далеко не войду, только дверь открою.

Вскоре сотрудники выстроились вдоль решетки с лопатами, вилами и ведрами с водой. Шломи принес винтовку.

- Разряди ружье, - потребовал я на всякий случай.

Звери нервничали и кругами ходили по клетке, рявкая на нас. Едва я открыл дверь и шагнул внутрь, как самец сломя голову кинулся в другой вольер, а самка молча прыгнула ко мне. Кажется, она еще не приземлилась, а я уже снова запер клетку снаружи. Ивтах между тем закрыл дверцу между клетками. Мы подержали самца взаперти пару дней, пока у самки не кончилась течка, а потом выпустили. К сожалению, котят мы от нее так и не дождались - возраст не тот.

Следующим событием нашей монотонной жизни был международный съезд бёрдвотчеров.

Birdwatching примерно переводится как "наблюдение за птицами". Это немного странное околонаучное увлечение стало своего рода национальным спортом в большинстве развитых стран, особенно в Англии и Голландии. Каждый уик-энд тысячи фанатов с биноклями выезжают на болота и морские побережья, вооружившись полевыми определителями птиц. Задача - увидеть в природе как можно больше видов и проставить галочки напротив их названий в списке. Нам трудно себе представить, насколько все это серьезно: в экономике некоторых туристических местечек birdwatching tourism играет весьма значительную роль. В Эйлате даже построен международный BW-центр, который занимается обслуживанием BW-туристов и учетами перелетных птиц, у которых здесь один из основных перекрестков миграционных путей. Вообще многие фанаты BW со временем становятся орнитологами-любителями.

BW-центр представляли его директор, обаятельный Реувен, и группа волонтеров. В основном это были приблатненные англичане ПТУшного возраста и вида, а один оказался индусом. Парень звался Шари и внешне напоминал покойного Раджива Ганди.

У Центра было маленькое общежитие в Эйлате, и Реувен неосторожно предложил мне пожить там, если возникнет необходимость. Общага (Беня называл ее притоном)

пустовала до середины января, когда начнется весенняя миграция. Эйлат особенно славится в BW-мире мартовским пролетом хищных птиц - через Араву летят почти все хищники Восточной Европы и Западной Сибири, зимующие в Африке и Аравии. В это время в Израиль съезжаются орнитологи-любители и проводят учет мигрантов, перегородив всю страну цепью из двухсот-трехсот наблюдателей (ширина Израиля не больше 100 км).

Предложение Реувена оказалось как нельзя кстати, потому что после Нового Года я собирался перебраться в Эйлат и поискать другую работу. Уезжать из Хай-Бара не хотелось ужасно, но должен же я был привезти домой хоть какие-то деньги! Однако, зная по опыту, что полагаться на подобные обещания рискованно, я решил сперва съездить в Эйлат и посмотреть, как там обстоят дела. Денег на автобус не было, и я покатил на велосипеде.

Дно Аравы плавно понижалось по мере приближения к морю, а в спину мне дул резкий северный ветер, так что я мчался по шоссе, почти не крутя педали и не держась за руль. До наступления жары я успел промчаться все сорок километров. Впереди широкая долина плавно переходила в темно-синий Эйлатский залив, уходивший в горячую дымку на юге.

Израилю принадлежит чуть больше десяти километров побережья Красного моря, и пять из них занимает Эйлат - цветущий городок, амфитеатром поднимающийся на склоны гор. Впритык к нему, словно зеркальное отражение, расположена Акаба - единственный иорданский порт. Горы, тянущиеся вдоль залива дальше на юг, принадлежат соответственно Египту (со стороны Эйлата) и Саудовской Аравии (со стороны Акабы). С центрального городского пляжа отлично видно все четыре страны.

BW-притон оказался двухкомнатной квартиркой, забитой многоярусными нарами и сплошь оклеенной вперемежку фотографиями голых баб и редких птичек. Из ее обитателей один Шари не был англичанином, остальные разговаривали только на те темы, на которые любит беседовать английская молодежь: о телках, рок-группах, наркотике "фэнтэзи" и о том, от кого из присутствующих плохо пахнет. Впрочем, бесплатное жилье в Израиле - в любом случае находка, так что Реувену я искренне благодарен.

Неприятности начались, когда я выехал из Эйлата. Ветер теперь дул в лицо, а ехать надо было в гору. Прямо двигаться вообще не удавалось, приходилось ползти галсами (зигзагом) с черепашьей скоростью. Километров через двадцать ветер усилился, и я понял, что домой попаду в лучшем случае поздно ночью. Пришлось свернуть с шоссе и укрыться от ветра в Эйн-Нетафиме, крошечном оазисе метрах в тридцати от границы.

"Оазис" представлял собой высохшую лужицу с пятном жидкой грязи посередине, окруженную рощей высоких дум-пальм с аккуратно раздвоенными в виде буквы Y стройными стволами. Здесь, в компании газелей-доркас, маленьких ярких птичек - зеленых щурок и здоровенных травоядных ящериц-поясохвостов я дождался вечера.

Но, вопреки обыкновению, ветер не стихал, а на севере появились самые настоящие грозовые тучи.

Пришлось отчаянно налечь на педали. Километровые столбики почему-то все реже выплывали мне навстречу из сгустившихся сумерек. Ветер уже достиг такой силы, что даже вести велосипед "в поводу" удавалось с трудом. На автобус надеяться не приходилось: был вечер пятницы, а в это время они не ходят - до пяти вечера в субботу. Машины меня иногда обгоняли, но автостоп в Израиле - очень трудное дело из-за всеобщего страха перед террористами. Только солдат все охотно подвозят, поэтому иногда удается остановить попутку, если одет во что-нибудь защитного цвета. Сейчас, голому по пояс и с велосипедом, расс


Содержание:
 0  вы читаете: Зима на разломе (Ближний Восток, 1993-94) : Владимир Динец    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap