Приключения : Путешествия и география : Глава пятая. Холодные тропики : Владимир Динец

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Глава пятая. Холодные тропики

Колледж иезуитов имени Св. Игнатия Лойолы проводит конкурс красоты на звание «Мисс Христианская Любовь». Заявки на участие в конкурсе принимаются в часовне Св. Марии Египетской.

Плакат на автобусной остановке в г. Сечура

Панамериканское шоссе проходит вдоль всего побережья Перу, почти точно совпадая с древней дорогой инков. Этот участок трассы выгодно отличается от эквадорского обилием дорожных знаков и указателей. Почти сразу после пересечения границы сухие леса сменяются пустыней, тянущейся между океаном и Андами до Центрального Чили. В северной части этой полосы, называемой Сечура, дожди бывают в каждый год Эль-Ниньо, то есть раз в 4-6 лет, но дальше к югу становятся все более редкими.

В остальное время влагу сюда приносят зимние туманы — гарруа, которые проникают лишь на несколько километров вглубь суши. Там, где туманов нет, пустыня на протяжении сотен миль полностью лишена растительности. Реки, стекающие с Анд, прочерчивают ее зелеными полосками оазисов. В каждом из этих «островков» археологи обнаружили по нескольку местных цивилизаций, которые сменяли друг друга на протяжении тысяч лет, прежде чем инки, проложив от оазиса к оазису дорогу, не объединили их всех силой оружия.

На самом краю пустыни есть большой заповедник Cerros de Amotape. Из-за перевыпаса скота здесь не осталось травы, а только зонтичные акации — algarrobo (Prozopis), придающие пейзажу сходство с Африкой. Я так устал после пересечения границы, что забрел в первый же каньон и проспал весь дeнь. От фауны здесь сохранились только красные дятлы (Piculus rivolii), грифы и маленькие серые лисички (Dusicyon sechurae). Выше в горах растут кактусы Melocactus, которые местные жители, выходцы из Шотландии, называют throll`s prick («член тролля»).

Они и вправду похожи на полуметровые фаллосы с венком крошечных розовых цветков на кончике.

Нет на свете более унылого зрелища, чем города перуанского побережья зимой.

Среди голой, заваленной мусором каменистой пустыни торчат россыпи обшарпанных бараков, времянок и нефтяных вышек, а ветер несет на них серую пыль и холодный туман. Глядя, как угрюмые ледяные волны обрушиваются на безжизненные песчаные обрывы, трудно поверить, что эти воды — одни из самых богатых на Земле. Холодное течение, отнимающее жизнь у суши, щедро дарит ее морю. Бурно размножающийся планктон служит пищей косякам перуанского анчоуса (Engraulis ringens), благодаря чему здесь добывается четверть мировых уловов рыбы. Правда, в годы Эль-Ниньо анчоус почти полностью гибнет. Особенно страшными были последствия невиданного Эль-Ниньо 1982-83 годов. Дожди, обрушившиеся на Сечуру, превратили сотни километров пустыни в озера; дороги были разрушены настолько, что некоторые участки не восстановлены до сих пор; на пляжах образовался пятиметровый вал из мертвой рыбы. После этой катастрофы уцелевшие косяки анчоуса в основном ушли в чилийские воды, усугубив положение несчастного Перу.

Что происходит в пустыне после дождей, я мог видеть на крутом повороте шоссе. На обочине лежала опрокинувшаяся автоцистерна, вода из которой ушла в песок. В радиусе полусотни метров от этого места земля была покрыта концентрическими кругами распустившихся цветов. Спешно выскочившие из нор песчаные жабы Leptodactilys бродили по цветущему пятачку, пытаясь найти лужу для откладки икры. А вокруг на сотни миль тянулась ровная поверхность щебенки с редкими перритосами.

Перритосы («собачки») — местное название сложных барханов, которые встречаются только в Сечуре и кое-где в Гашунской Гоби. Это горы из серого песка высотой около двухсот метров, покрытые правильной сеткой двух-трехметровых дюн. Почему они так называются, не знаю.

У самого берега на обращенных к морю склонах попадаются маленькие растения Tillandsia. У тилландсий нет корней, а воду они получают только из тумана. В таких местах водятся жучки-чернотелки, мухи, ящерицы, птички типа вьюрков и даже крупный хищник — похожий на варана Teyovaranus sechurae.

За Сечурой начинаются крупные оазисы с множеством древних развалин, захоронений и городищ. Здесь существует особая профессия — huaquero, «кладоискатель».

Археологам и полиции нередко приходится вступать с ними в перестрелки, чтобы уберечь от разграбления скрытые в земле сокровища. В основном страниями уакерос был открыт город Сипан, столица существовавшего в I-V веках государства Моче.

Сенсацией стало найденное недавно захоронение, названное «могилой правителя».

Старикашка был похоронен в древнеегипетской манере — набальзамированный, с запасом еды и оружия, в компании убитых путем ритуальной трепанации жены, слуг и молодой наложницы. Всем им прикрепили на лицо выкованные из золота «улыбки».

Теперь все это можно увидеть в знаменитом археологическом музее городка Lambayeque.

На смену Моче пришла культура Тукуме. Раскопки под руководством Тура Хейердала обнаружили у тогдашних жителей оазиса высокую культуру мореплавания. Их бальсовые плоты достигали Чили и, возможно, Южной Мексики. При раскопке комплекса из 26 пирамид найдена великолепная керамика с изображением морских сцен, навигационного оборудования и рыб тропических вод.

В XII веке возникла новая цивилизация, Ламбайеке. От нее в музее остался целый этаж керамики с эротическими картинками. В эпоху Ламбайеке был распространен обычай сплющивать черепа детей дощечками, чтобы они вырастали с узкой головой — для красоты.

Перебравшись немного южнее, попадаешь в город Huanchaco, «Иерусалим Южной Америки». Здесь земля скрывает уже не три, а семь культурных слоев, из которых самый древний, Huaca Prieta, датируется XXX-XXV веками до н. э. Люди того времени жили в землянках, но у них уже существовал культ раковин. Особым поклонением пользовался моллюск Spondilys, похожий на красного морского гребешка, но с длинными выростами наподобие солнечных лучей. Ракушки священного спондилюса продаются здесь по сумасшедшей цене в 10 $, и мне пришлось полчаса бултыхаться в ледяной воде, чтобы наловить их самому.

В эпоху Guanaque (XXIV-VIII века до н. э.) местные жители изобрели знаменитые лодочки, которые используются местными рыбаками по сей день и называются caballitos («лошадки»). Это связанные из камыша конструкции в форме домашней тапочки, но с острым загнутым носом. В такой лодке совсем мало места, и плыть на ней приходится верхом. Зато она идеально подходит для преодоления прибойной полосы. Рыбаки выходят на них в море всего на несколько сотен метров, собирают улов из ставных сетей и возвращаются, словно на досках для серфинга. За 5 $ можно прокатиться на «лошадке» самому (тут уж я не стал экономить). Кстати, на пляжи Уанчако съезжаются любители серфинга со всего света: здесь самая длинная в мире левая волна.

В VII-I веках до н.э. оазис был захвачен пришельцами с Анд, поклонявшимися ягуару, а потом уже знакомыми нам Моче. Моче не строили городов, а только храмы.

Секс у них не считался чем-то неприличным: общественное мнение поощряло занятие любовью на улицах и в любых других местах. Именно в этот период достигли вершины искусство керамики и ткачества. Моче воздвигли здесь пирамиды Солнца и Луны — самые большие сооружения доколумбовой Америки. Подобно иудеям, моче считали радугу символом связи между землей и небом и построили в честь нее маленький, но очень красивый храм.

В X веке оазис Уанчако стал столицей Чиму, которые основали огромный город Чанчан. К сожалению, он был сложен из сырцового кирпича. Со времени прихода инков в 1470 году здесь прошло около 60 дождей, так что от города осталось бескрайнее поле, усыпанное черепками. Только в центре столицы сохранились части стен, площади и рельефы с изображением нутрий и пеликанов с рыбкой в мешке. В местном музее хранятся две глиняные свистульки Чиму, изображающие самца и самку тинаму (Crypturella). Внешне они ничем не отличаются (как и сами птицы), но одна издает свист самца, а другая — более тонкий писк самки.

Дальше горы подходят ближе к берегу, а оазисы следуют один за другим. Каждый окружен сетью оросительных каналов, которые, однако, до сих пор не достигли таких размеров, как при инках. Большинство католических церквей здесь чуть-чуть недостроено. В конце ХVII века Испания, нещадно эксплуатировавшая колонии, ввела налог с каждой построенной церкви. Чтобы не платить, их оставляли слегка незаконченными.

Зато протестанские церкви все достроены, и притом с роскошью, хотя в некоторых из них по пять-шесть прихожан. От религиозных общин США и Европы поступают фантастические, по местным понятиям, деньги на пропаганду реформаторских течений. Особого успеха этот натиск не имеет. На ветровом стекле большинства автобусов можно увидеть маленький плакатик: «Мы здесь католики и не хотим менять веру. Пожалуйста, не настаивайте. Спасибо.»

А вообще народ тут религиозен почти поголовно, даже городская интеллигенция.

Чтобы понять причину, достаточно пройтись по книжным магазинам. Половина из них торгует канцтоварами, а остальные состоят из двух отделов. Первый заполнен только христианской литературой, а второй — книгами по оккультизму, магии, гаданию, экстрасенсорике, полевыми определителями НЛО и прочей дребеденью. Когда рассказываешь людям, что человек произошел от обезьяны, на тебя начинают смотреть, как на пророка.

Ни в одной стране я не видел таких однообразных надписей на заборах, как в Перу.

Их всего три типа: «такого-то в президенты», «такого-то в депутаты» и «такой-то — друг Фухимори». По смене имен узнаешь, что пересек границу административных районов.

Альберто Фухимори пользуется всенародной любовью — ведь это последняя надежда страны, не вылезающей из беспросветного экономического упадка. Всего за несколько лет он реформировал экономику, сделав ее более капиталистической, разгромил маоистов и прочую красную сволочь как в горах, так и в парламенте, выбил огромную помощь у земляков — японцев и, главное, развелся со стервой-женой.

Посмотрев «Outbreake» («Вспышку») — знаменитый фильм про эпидемию Эболы, снятый до того, как она на самом деле началась, я выбрался из очередного автобуса в пустынных предгорьях. Автобусы здесь очень комфортабельные и дешевые, но чешут без остановки до 20 часов. При этом, как написано в путеводителе, «туалет обычно заперт, а если нет, то занят, а если свободен, то обязательно окажется, что кто-то успел уделать все сиденье до того, как вы туда добрались».

К западу простиралась береговая пустыня, единственные обитатели которой

— летающие за кормом к морю сероголовые чайки (Larus cirrhocephalus). На восток уходило сухое скалистое ущелье с редкими ивами у ручья и маленькими квадратиками полей — типовой среднеазиатский пейзаж. Свернув с шоссе, я поднялся немного в гору и оказался в самом зловещем месте континента — у ворот загадочного города Sechin.

Собственно говоря, никто не уверен, что это огороженное каменной стеной пространство — действительно город. Считается, что разрушенное глинобитное здание в центре — бывший храм, но точно неизвестно. Кто построил Сечин, когда это было и почему он оказался заброшенным — тоже загадка. В земле под ним и вокруг обнаружены огромные захоронения с сотнями изувеченных скелетов — вероятно, останки прежних жителей долины. А сам город окружен высокой стеной из гигантских каменных плит с жуткими рельефами, в основном изображающими пытки и казни. Отрубленные головы, выпущенные внутренности, отсеченные ноги и руки, искаженные ужасом и болью лица, угрюмые палачи с топорами — и все эти сюжеты в разных вариантах, нарисованных подробно и тщательно. Мрачные скалы закрывают постройку от света, лишь на закате лучи низкого солнца словно заливают кровью камни Сечина, отчего рельефы становятся особенно четкими и страшными.

Гора над развалинами покрыта черными отверстиями пещер, в которых сидят древние мумии. В сухом климате пустыни трупы сохраняются веками, даже не меняя позы.

Зерно в стоящих у их ног кувшинах до сих пор съедобно (я проверял). Многие женщины все еще держат руки на ткацком станке. А пустые глазницы смотрят вниз, на Сечин.

Солнце село, я поймал на дороге автобус и всю ночь поднимался по серпантину в холодные высоты Анд.

Когда проснулся, как раз начинало светать. Автобус только что перевалил через голые бесснежные Черные горы (Cordillera Negra). Прямо перед нами сверкающей ледяной стеной поднимались из тьмы долины 12 шеститысячников Белых гор (Cordillera Blanca), а у подножия ближайшего из них в узкой теснине стояла крошечная церквушка из розового мрамора, освещенная изнутри. Это было так красиво, что я даже забыл про фотоаппарат, а когда вспомнил, чудесное видение уже исчезло.

Белые горы называют «Американскими Гималаями». В коротком хребте 50 гор выше 5700 метров, во главе с пиком Huascaran (6768). Они фантастически смотрятся, особенно на закате, но приносят много бед жителям городов, расположенных вдоль их западного подножия. В узких, как щели между зубами, каньонах, разделяющих пики, лежит множество озер. Время от времени один из гигантских ледников, нарастающих под действием влажных ветров из Амазонии, обрушивается в озеро, вызывая грандиозный селевой поток. Поскольку здесь не бывает зимы, люди живут совсем близко к снеговой линии, и сели (по-местному, alluvios) накрывают их в считанные секунды. Особенно не повезло городу Yungay. В 1941 году сель мгновенно убил 5000 его жителей. Город отстроили вновь, и в 1962 году еще 4000 человек оказались похороненными заживо. Юнгай и опять восстановили на прежнем месте, где он простоял целых восемь лет, после чего был залит селем в третий раз, причем погибло 80000 человек. После каждой катастрофы жители, отстроив город, возводят на соседнем холме статую скорбящего Христа, причем каждая следующая больше и печальней предыдущей. Если бы я не был атеистом, то стал бы им в Юнгае.

«Айювии» обычно провоцируются землетрясениями, так что в 1970 году пострадали и многие соседние города. Продолжающиеся толчки порой заставляют движущийся сель растекаться со скоростью до 500 км/ч. Сейчас столица этого района, город Huaraz — тихое туристское местечко, где даже обилие альпинистов и прочих приезжих не заставило цены подняться выше 2$ за обед. Отсюда можно взобраться на автобусе к озерам Llaganuco — холодным голубым овалам в окружении черных стен каньона.

Глядя на их спокойные воды, в которых отражается белый купол Уаскарана, трудно представить, что в любой момент они могут стереть с лица земли расположенный как раз под ними Уарас со всеми жителями. На озерах множество птиц, а по зеленым берегам пасутся белоснежные андские гуси (Chloephaga melanoptera).

От озер колея поднимается серпантином к перевалу через Белые горы. Я уныло тащился вверх, не рассчитывая на попутку, но меня догнал «газик» местной полиции. Дорога довольно жуткая, к тому же ребята нервно оглядывались по сторонам, сжимая в руках автоматы.

Еще несколько лет назад отсюда начинались владения маоистов из Sendero Luminoso, «Сияющего пути». В последнее время, после ареста их пахана Абимаэля Гусмана и других «вождей», организация здорово сдала позиции. Часть людей ушла в Боливию, часть капитулировала или просто разошлась по домам. Лишь в самых глухих районах, особенно к северу от озера Хунин и в горной сельве, еще бывают случаи нападений маоистских стай. По телевизору регулярно показывают рекламный клип: сцену расстрела, потом текст: «Вы думаете, что все кончилось и мы никогда до вас не доберемся. Но если вы не придете с повинной, рано или поздно мы найдем вас и казним. Департамент полиции.» Крут Фухимори, крут…

Не от хорошей жизни пошли местные жители за «Сендеро», и не тяга к острым ощущениям заставила их 15 лет вести гражданскую войну. Горы Центрального Перу — один из самых бедных районов мира. Сумасшедший рельеф до последнего времени не позволял провести сюда нормальные дороги, а сухой холодный климат превращает земледелие в каторжный труд. К тому же еще недавно местные жители, почти поголовно индейцы, подвергались безжалостной дискриминации. Сейчас установлено формальное равноправие, но лишь немногим общинам удалось выкупить землю у белых хозяев. Так что живут здесь хуже, чем при инках.

Первой в 40-е годы начала борьбу партизанская армия «Tupac Amaru», названная в честь последнего инки и добивавшаяся изгнания белых. После поражения «Тупак Амару» знамя борьбы перешло к маоистам, и лишь экономический рост последних трех лет заставил большую часть населения сложить оружие.

Я простился с полицейскими на перевале и пошел дальше пешком. На этой стороне гор было довольно пасмурно и зверски холодно (высота перевала 4800 метров).

Совсем рядом начинались синие ледопады Уаскарана, внизу сверкали озера, а на севере торчала из облаков острая снежная пирамида — Nevada Alpamayo (6524).

Говорят, что это самая красивая гора мира, но по-моему, Чогори в Каракоруме еще лучше.

Черно-белая горная каракара (Phalacobaenus albogularis) спикировала на замерзшую лужу и принялась долбить тонкий лед. Я подошел поближе и увидел, что подо льдом плавает Atelopus — черная высокогорная лягушечка. Благодаря цвету она может греться на солнце сквозь слой льда.

Поскольку зимы здесь не бывает, растениям легче подниматься в высокогорья. Даже у самой снеговой линии растет такая густая трава, что можно пасти скот. Стада коров и овец, гуляющих вокруг маленьких хижин, придают пейзажу сходство со Швейцарией. Только ламы не вписываются. На альпийских лугах множество красивых цветов, из которых одни причудливые, например пуйи, а другие удивительно похожи на наши горные, например, «андский рододендрон» (Bejaria). Под сенью его душистых кустов я и заночевал, найдя укромную нишу в большом ледниковом валуне.

Хотя Юлька, уезжая, оставила мне свой спальный мешок и теплые вещи, но все это было рассчитано в основном на тропики, так что даже в двойном комплекте я проснулся от холода. Нежный рассвет робко выглядывал из-за гор, синие вьюрки (Passerina) с веселым щебетом обследовали мой рюкзак, а в деревушках на той стороне ущелья уже поднимались дымки — народ собирался завтракать. И маленькие кактусы Parodia уже раскрыли навстречу солнцу свои чудесные цветки.

Через час я спустился к первой деревне, затем прошел еще десяток. Нигде, даже на Кавказе, я не видел такого гостеприимства, как здесь. Едва завидев меня, все жители от детей до стариков бежали навстречу с громкими криками «здравствуй, брат!» Они жали мне руку, хохотали от радости и готовы были вынести из дома последнюю лепешку, чтобы дать мне в дорогу. А ведь это не такие уж дикие места — туристы здесь бывают достаточно часто. Наверное, просто люди хорошие. Наконец меня догнали уже знакомые полицейские и отвезли вниз, на самое дно долины. Тут было жарко и сухо, тощие кактусы торчали из-под камней. Я пошел на юг и через час «голоснул» маленький грузовичок.

В кузове уже был пассажир — парнишка лет двадцати двух, довольно ободранного вида. Первые несколько часов он угрюмо молчал, потом вдруг вытащил из кармана ножик длиной сантиметров пять и заявил:

— Слушай сюда! Я из «Сендеро»! Гони деньги!

Я достал свой ножик, на целый сантиметр длиннее, и сказал:

— Отлично! Люблю убивать коммунистов! Еще вопросы есть?

Парень убрал нож и замолчал часа на три, а потом жалобно произнес:

— Слушай, ну дай хоть немного денег! Не на что до Лимы доехать!

Я уже готов был помочь ему, поскольку дал бы голову на отсечение, что насчет «Сендеро» он врет. Но тут мы остановились на заправку. Шофер отвел меня в сторону и прошептал, оглянувшись:

— Будь осторожен с этим типом! Он из «Сендеро Люминосо»! Они очень плохие люди!

Всех убивают!

Не знаю, была ли это правда или меня все-таки разыгрывали. Уже стемнело.

Пушистые горные лисички (Cerdocyon) перебегали дорогу в лучах фар, полоски степных пожаров ползли вверх по дальним склонам. Слышно было, как «грозный террорист» стучит зубами от холода. Потом он принялся клянчить и не умолкал весь оставшийся путь до Сан Луиса. Но этим дело не кончилось. Он ходил за мной по городку, он пытался просочиться за мной в отель и ныл, ныл, ныл. Чем больше он ныл, тем сильнее мне хотелось его все-таки зарезать, но на каждом углу торчал полицейский. Наконец я выдал ему пять центов, чтобы отвязаться. Этого ему хватило, чтобы взять билет на последний автобус до ближайшей остановки. Я посоветовал ему спрятаться за других пассажиров и попытаться так добраться до Лимы, но оказалось, что кроме него этим рейсом никто не ехал. «Чтоб ты в аварию попал, скотина!»— сказал я в сердцах, когда автобус скрылся за поворотом.

Тащиться в отель было лень, и я прошелся пару километров в гору до озера Laguna Puruay, где и заночевал в старой кошаре.

Озеро расположено на высоте 3500 метров, но благодаря теплому микроклимату по берегам растет карликовый облачный лес — «выставка» папоротников, маленьких «драгоценных орхидей» (у них не очень интересные цветы, но удивительно красивые листья), мхов и колибри. Рано утром можно увидеть редчайшую картину: прячась в тумане, из леса выходят пастись на луга мохнатые горные тапирчики (Tapirus pinchaque).

Вернувшись в Сан Луис, я поймал попутку дальше на юг. Дорога вилась по берегу речки, и я высматривал под перекатами ручьевых уток (Merganetta armata) — своеобразных птиц, которые кормятся в самых бурных реках Анд. Вдруг мы увидели автобус, лежащий вверх колесами в реке. Шофер, раздевшись догола, перетаскивал на берег кожаные сиденья и прочие движимые детали. Парня из «Сендеро» нигде не было видно.

Я был потрясен подобной результативностью невинного пожелания. Впоследствии, когда мне пришлось передвигаться в основном автостопом и нередко торчать на обочине по нескольку часов кряду, я пробовал проверить эту методику на водителях проносившихся мимо лимузинов, но ни разу не сумел повторить успех.

Мучимый угрызениями совести по поводу невинно пострадавшего шофера автобуса, я добрался до маленького городка Chavin. Три тысячи лет назад здесь располагался центр культа ягуара (или пумы — ягуар ведь не водится на такой высоте). Большой курган на окраине города скрывает огромный подземный лабиринт. Сотни метров узких ходов пронизывают холм и уходят вглубь гор. В стены то тут, то там вмонтированы круглые каменные головы размером с большой арбуз. Большинство из них со зверским выражением лиц, но некоторые смешно улыбаются или весело подмигивают. Несмотря на бесчисленные землетрясения, туннели до сих пор в отличном состоянии, хотя во многие тупики уже не зайдешь — их заполнил кровавый помет вампиров, тысячами живущих в глухих частях лабиринта. Если спуститься далеко вглубь, к самым корням горы, то попадаешь в небольшую камеру, в центре которой возвышается трехметровая каменная стела в форме кинжала, сверху донизу покрытая изображениями богов — полулюдей, полукошек. О строителях Чавина мало что известно, однако, по предположениям археологов, они были все-таки людьми, а не гоблинами, хотя в это трудно поверить. По многим данным, культ ягуара связан с цивилизацией ольмеков — первой в Центральной Америке, но кто из кого произошел, пока трудно сказать.

Дорога снова поднялась на перевал, где серые андские олени (Hippocamelus antisiensis) паслись под краем снежника. Маленькое озерцо притаилось в ледниковом цирке на высоте 4663 м. Этот прудик под названием Niсococha («озеро маленького мальчика») считается истоком Амазонки. Точнее, здесь берет начало Мараньон, который затем образует Амазонку, соединяясь с Укаяли. Отсюда всего 270 км до Тихого Океана, но ручейку, вытекающему из озера, предстоит путь в Атлантику — почти пять тысяч километров.

Описав почти полный круг, я опять оказался на западной стороне массива Уаскарана. Поздно вечером я высадился на развилке дороги близ села Пачабамба и побрел по колее вверх, слушая, как с треском замерзают лужи. Поначалу меня согревал вид освещенной закатом Кордильеры Бланка, похожей на языки пламени, но вскоре стемнело. Медленно набирая высоту, я видел, как звезды становятся все ярче, трава вокруг все ниже, а лед на лужах все толще. Чтобы не замерзнуть, приходилось идти быстрее, но рюкзак постепенно становился тяжелее, а воздух — более разреженным. Единственным живым существом, встреченным мной за долгие часы подъема, был невероятно пушистый черный королевский скунс (Conepatus rex).

Отчаянно завидуя его теплому меху, ковылял я по щебенке, пытаясь нашарить лучом фонарика что-нибудь подходящее для ночевки. Когда необходимость провести всю ночь на ногах стала почти очевидной, передо мной вдруг возник маленький белый домик — кордон национального парка Уаскаран. Минут сорок стука в дверь — и на пороге появился заспанный бородатый егерь, несказанно мне обрадовавшийся. Еще час — и я, согревшись за чашечкой кофе и дружеской беседой, расстелил на полу спальник и стал смотреть сон про теплые страны.

Эта высокогорная долинка носит странное имя — «Пуйя-раймонди». Местные жители стали так ее называть вслед за туристами и сотрудниками парка. Таким образом на картах появилось латинское название одного из самых удивительных растений на свете — гигантской пуйи.

Сейчас Puya raimondi, «живое ископаемое» из семейства бромелиевых, сохранилась только в нескольких глухих долинках Перу и Боливии, но нигде, кроме парка Уаскаран, их не осталось больше сотни. Она растет на высоте пяти тысяч метров, где вокруг только чахлые травинки и крошечные, обросшие густым белым пухом кактусы. Выглядит пуйя так: на коротеньком толстом стволе — пышный шар из узких острых листьев, покрытых колючками. Трехметровому шару требуется около ста лет, чтобы подняться на высоту человеческого роста. После этого он цветет и умирает.

Соцветие гигантской пуйи — зеленый «початок» высотой до 10 метров, свечкой торчащий из колючего шара и покрытый сотнями тысяч отдельных цветков.

Компании странных «шаров» — особый маленький мирок, некоторые из обитателей которого не встречаются нигде больше. В глубине колючих листьев прячут свои гнезда птицы, от колибри до голубей. Там им не страшен никакой хищник, но и сами они изредка погибают, напоровшись на шипы (только с колибри такого никогда не случается). Почти всех их пуйя снабжает не только жильем, но и кормом — ее нектара хватает десяткам птиц. Больше всего здесь гигантских колибри (Patagona gigas). Они размером почти со скворца, а их акробатический пилотаж перед цветками напоминает движения обычного колибри, снятые рапидом. Золотые дятлы (Colaptes) тоже опыляют цветы, но они живут в дуплах, которые выдалбливают прямо в самом соцветии. Головы дятлов выглядывают из гнезд, словно цветы-переростки.

Большие белые канюки Leucopternis используют «свечи» в качестве наблюдательных пунктов. Кроме птиц, с пуйей связаны около двадцати видов насекомых, а в основании стволов живут длиннохвостые горностаи (Mustela frenata).

Южнее этих мест, на высоте 4100 метров лежит большое озеро Конокачи, где гнездятся фламинго и прочие любители ледяной воды. Там я поймал автобус, битком набитый жующими коку местными жителями. Весело болтая, мы помчались вниз, сбрасывая высоту километр за километром, а горы на глазах становились суше и безжизненней — мы спускались к береговой пустыне. На очередной бензоколонке я вышел из автобуса размяться и увидел пожилого индейца, у ног которого лежали два больших шевелящихся мешка.

— Кто там? — спросил я.

— Chinchilla, — лучезарно улыбнулся он.

«Шиншилла, — радостно подумал я, — наконец-то я ее увижу.» Этот пушистый зверек почти везде в Андах давно истреблен, и мне нигде не удавалось его найти. Каково же было мое разочарование, когда в мешке оказались обычные морские свинки (Cavia). Только тут я сообразил, что «чинчийя» означает «маленькая свинья».

Позже, кстати, выяснилось, что этим словом называют не менее десятка разных животных.

— А здесь кто? — Я показал на второй мешок.

— Legerro, — индеец приставил пальцы к затылку, изображая рога.

— Можно посмотреть?

— Нет. Они очень быстро бегают, еще упустишь.

Мы долго спорили. Он все боялся, что «легерро» убежит, мне ужасно хотелось выяснить, что же это все-таки за зверь, а автобус терпеливо ждал. Наконец мужик «сломался», и я с величайшей осторожностью развязал мешок.

Там сидел обычный домашний кролик.

За очередным поворотом каньона мы увидели расстилающуюся внизу серую гладь тумана. Он двигался на горы тонким слоем, не более ста метров в толщину, и на этой высоте по склонам узкой полосой росли «паучки» тилландсий и тощие кактусы.

Потом растительность исчезла окончательно, и в сером свете, просачивавшемся сквозь туман, перед нами потянулась абсолютная пустыня — величественная и безжизненная.

В этой части побережья дожди случаются два-три раза в столетие, при особенно сильном Эль-Ниньо. Это слишком редко даже для «спящих» в почве семян, поэтому после ливня появляется совсем немного зелени. И все же береговая пустыня не совсем мертва.

Уже затемно я сошел с автобуса на Панамериканском шоссе, возле развилки с указателем «Loma de Lachay — 5 km». Огни трассы остались позади, и я весело шагал по асфальту в кромешном мраке. Прошло три часа, но вокруг не было ни огонька, ни травинки — только голые камни сухого русла. Где же, черт побери, этот Лома?

Наконец сзади появились фары, и меня догнал чудовищных размеров грузовик. Я отчаянно замахал руками, завизжали тормоза, и с десяток лиц появились в окнах кабины и над краем кузова. И все хором заорали:

— Ты с ума сошел! Здесь нельзя ходить ночью! Здесь кругом бандиты! Лезь скорее в кузов! Как ты сюда попал?

Оказалось, что дорога на Лома де Лачай теперь проходит чуть севернее. Ребята ехали в деревню, но обещали на обратном пути доставить меня на трассу. Я забрался в кузов и оказался на ящиках с апельсинами, причем изумительно сладкими — более вкусных цитрусов я не ел никогда в жизни. Если точнее, это был гибрид апельсина с мандарином.

— А зачем тебе Лома де Лачай? — спросил парень, сидевший рядом.

— Я биолог.

— Не может быть! Какое совпадение! Я тоже хочу учиться на биолога! Наука — наше будущее! Вот только отец, темный крестьянин, — он показал вниз, на кабину, — меня не понимает. Для него вся жизнь — это его несчастные апельсины. Только о деньгах думает. Учись, говорит, на агронома, иначе не буду платить за университет. Не хватает старику культуры, вот в чем дело! Если бы ты знал, как мне надоел он сам и его мерзкие цитрусы! Видеть их не могу!

«А деньги его тебе не надоели?» — хотел спросить я, но не смог оторваться от «мандасинов». Парень, впрочем, продолжал свой гневный монолог о недостаточном уровне культуры папаши, невзирая на молчание собеседника. Честно говоря, к тому моменту, когда мы наконец вернулись на трассу, цитрусы и мне начали надоедать — я съел почти ящик.

Мне пришлось пройти еще пару километров до точно такой же таблички «Loma de Lachay — 5 km», так что лишь за полночь я начал взбираться по грунтовке, полого поднимающейся по песчаным барханам. Время от времени я включал фонарик и все время видел одно и то же — бесконечную наклонную поверхность серого песка в легкой ветровой ряби.

И вдруг я почувствовал странный аромат — свежий запах молодой травы и распускающихся почек. «Все, догулялся, — мелькнула мысль, — уже глюки начинаются. Так она и съезжает, крыша.» Но странный запах усиливался. Тогда я включил фонарик и опустился на колени.

Песок вокруг был покрыт крошечными круглыми листочками, аккуратно разложенными, словно монетки. Они были такими зелеными, такими нежными, что казались пришельцами с другой планеты в этом безграничном пространстве мертвых пустынь.

Чем выше поднималась дорога, тем больше они становились, и вскоре барханы стали сплошь зелеными, появилась трава, а за ней деревья. Передо мной были lomas — причудливый мир, рожденный к жизни зимними туманами.

Луга ломас существуют в нескольких местах Перу и Северного Чили, где склонам достается особенно много зимней влаги. Большую часть года, с ноября по июль, здесь только голый песок да торчащие кое-где сухие корявые стволы, похожие на привидения. Но ранней весной из песка появляется Hymenocallus amaucoes — маленькое растеньице с круглыми листочками и желтыми цветами. Потом к нему присоединяются другие травы, папоротники и песчаные водоросли, а одно дерево из десятка оказывается живым и покрывается листвой. В течение трех месяцев продолжается это чудо, а потом вновь исчезает без следа.

В густом тумане на вершине горы я поставил палатку и дождался утра. Среди причудливо изогнутых стволов бродили маленькие белохвостые олени. Этот вид отличается рекордной для копытных приспособляемостью, обитая повсюду от канадской тайги до колумбийской сельвы, но как он выживает здесь в жаркий сезон, не знаю. Среди травы в огромном количестве ползали улитки, а утром появились синие колибри Phodopis vesper. В «зеленые» месяцы они питаются нектаром, а остальную часть года — соком змеевидных кактусов, живущих в трещинах скал.

От заповедника Лома де Лачай уже совсем близко до Лимы. Ни в одной книге не нашел я ни единого доброго слова об этом городе. Особенно мрачными стали описания последнего времени, когда за 30 лет население выросло в 100 раз, достигнув 6 миллионов человек. Большинство вновь прибывших — недавние крестьяне, живущие в городках из мусора и перебивающиеся случайными заработками. Десятки километров грязных развалюх среди мрачной пустыни под вечно серым небом — зрелище не для слабонервных. И все же потихоньку люди как-то устраиваются и переселяются в центр, в тихие зеленые кварталы с красивыми домиками, цветочными клумбами и уютными китайскими ресторанчиками.

В Лиме я посмотрел интереснейший археологический музей и отправился на автостанцию. Под потолком зала ожидания висела клетка с туканом. «Смотри, какой пеликан!» — говорили матери, показывая на него детям. Народ здесь знает природу ничуть не лучше, чем у нас.

Расположенный южнее Лимы городок Pisco — единственное место в Перу, испытавшее на себе благотворное влияние великой русской культуры. В течение многих лет в Писко заходили советские рыболовные суда, и теперь все население городка знает слова «juy», «blyad» и «corifana».

В море напротив Писко разбросаны мелкие островки, знаменитые на весь мир благодаря залежам гуано. На островах гнездятся миллионы птиц, помет которых тысячи лет служил удобрением. Сейчас многометровые залежи гуано давно зарыты в поля как Перу, так и Западной Европы, а птицы вынуждены жить на голых камнях.

Раньше самыми многочисленными здесь были бурый пеликан (Pelecanus occidentalis), полосатый пингвин Гумбольдта (Spheniscus humboldti) и маленький ныряющий буревестник (Pelecanoides garnotii), заменяющий здесь чистиковых северных морей.

Первые два вида теперь лишены возможности рыть норы в гуано и сохранились в ничтожном числе, а пеликан стал мусорщиком и кормится в основном в портах. Стоя на причале, тень которого позволяет лучше видеть сквозь воду, можно наблюдать, как пеликаны пикируют за рыбой прямо вам под ноги. Тяжелые птицы ударяются о поверхность с такой силой, что оглушают мелких рыбешек, которых тут же подхватывают маленькие крачки (Sterna lorata).

В наши дни на островах больше всего бакланов, особенно перуанского (Phalacrocorax bougainvillii), колонии которого издали кажутся сплошным черным покровом на холмах. В скалах гнездятся перуанские олуши (Sula variegata), крупные келповые чайки (Larus dominicanus) и самые оригинальные из здешних птиц — фиолетовые крачки Larosterna inca с красным клювом и пышными, лихо закрученными кверху белыми усами.

Кроме местных видов, в богатые воды холодного течения собираются гости со всей планеты: кулички-песочники (Calidris) из тундр Чукотки и Аляски, большие поморники (Catharacta) из Антарктики, буревестники Puffinus с тропических островов Океании и Австралии, чайки с андских высокогорий.

Волны пробили в островах множество арок, гротов и туннелей, которые при некоторой ловкости можно исследовать на моторке. В укромных бухтах собираются южные морские львы (Otaria byronia), вдвое более крупные, чем северные, живущие на Галапагосах. Особенно внушительный вид у черных секачей в полтонны весом, с тяжелой медвежьей мордой и густой гривой на шарообразной груди.

На острова запрещено высаживаться, но небольшие гнездовья и лежбища можно посмотреть на соседнем полуострове Paracas. Его северный склон украшен трехсотметровым «канделябром» — рисунком в виде подсвечника из вырытых в земле канавок, увидеть который можно только с моря. Неизвестно, зачем древние жители этих мест создали рисунок — возможно, это был как бы маяк на границе земель, принадлежавших людям культуры Наска.

На соленых лагунах Паракаса зимуют фламинго с андских плато, а вдоль береговых обрывов величественно скользит на широких крыльях их земляк — кондор. Но внутренние части полуострова безжизненны. Среди редких тилландсий бегают крошечные ящерки, настолько стремительные, что они перелетают с бархана на бархан, планируя на плоских боках. Кое-где попадаются странные птички Tinocorus.

Они похожи на жаворонков, но когда стайка взлетает, становится видно, что это кулички.

В этот день тумана не было, и пустыня здорово раскалилась на сонце, но море оставалось ледяным. Интересно, что фауна открытого моря тут антарктического происхождения (например, медузы Cyanea размером с парашют с 20-метровыми щупальцами), а донная фауна — тропического. В море попадаются ракушки теплолюбивых родов — Murex, Oliva, Conus. Правда, здесь они как-то грубее, чем обычно (и слишком тяжелы, чтобы взять с собой). Позже оказалось, что все они и даже крупная Voluta доходят до самой Огненной Земли. Перечитывая «Путешествие натуралиста вокруг света…» Дарвина, я обнаружил, что он тоже обратил внимание на это странное явление. Но нигде в литературе я не нашел никакого объяснения такому необычному факту.

За Паракасом начинается самая сухая часть пустыни. Со времен Конкисты дожди тут шли всего 3-4 раза, а туманы почему-то слабее, чем в других местах. Хотя оазисы здесь разделены десятками, а то и сотнями километров, инки сумели проложить вдоль берега дорогу. Поскольку у них не было колесного транспорта, основным средством связи были профессиональные бегуны, бесстрашно преодолевавшие весь путь от одного конца пустыни до другого. Для них через каждые 7 километров строились «почтовые станции», многие из которых стоят по сей день. Сама же дорога в основном оказалась под асфальтом Панамериканского шоссе.

Недалеко от городка Ico сохранилось огромное кладбище Chauchilla, где многие километры пустыни покрыты сидящими мумиями. Кладбищем пользовались с III века до н. э. и до самого прихода инков в XV веке. Сейчас в Ико создан специальный институт, занимающийся изучением мумий, точнее, людей, которые в них превратились — их болезней, образа жизни, культуры и так далее.

Чего только не увидишь в музее института! Огромные тканые полотна из птичьих перьев, керамика всех цветов радуги, черепа со следами трепанации (нередко успешно зажившей или заделанной кусочком золота), висящие на поясах мумий трофеи — сушеные головы врагов, женские косы до трех метров в длину, компьютеры V века под названием ки-пу, представлявшие собой связки веревок с узелками… Ткацкое искусство Чаучийя считается непревзойденным как по технике, так и по краскам.

Однако в Ико есть и более необычный музей. Он принадлежит дону Альваресу, алькальду (старосте) одного из кварталов. В музее собрано около ста тысяч маленьких круглых камней с выбитыми на них рисунками. Дон Альварес утверждает, что нашел их в пустыне. Специалисты считают большинство камней подделкой, что неудивительно. На них попадаются такие рисунки, как сцены охоты на динозавров или жирафы, изображенные в стиле диснеевских мультиков. С другой стороны, какая-то часть камней должна быть подлинной — один человек просто не смог бы за свою жизнь изготовить такое огромное количество. Многие рисунки выполнены в той же манере, что и древняя керамика, к тому же некоторые сюжеты в последние годы были обнаружены в других местах. Так, в частности, случилось с одним из рисунков, всегда приводившимся как пример несомненной подделки. Федерация археологов Перу направила дону Альваресу письмо с просьбой хотя бы в завещании, подлежащем оглашению после смерти, сказать правду: какие из наиболее интересных камней подлинные, а какие — подделки. Неизвестно, внял ли он просьбе. Пока дон Альварес клянется, что все камни древние, и стрижет с туристов по 10 $ за вход (я расплатился фальшивой бумажкой, которую мне подарили в качестве сувенира полицейские на Уаскаране).

Эти мертвые равнины словно пропитаны ощущением тайны. Главная загадка, однако, предложена вниманию всех желающих на каменистом плато чуть севернее городка Наска. Знаменитые «линии» расположены по обе стороны от шоссе, но с земли можно разобрать только самые маленькие рисунки. Чтобы посмотреть на них сверху, надо влезть на вышку, а лучше подняться в воздух на воздушном шаре или самолете. Я, конечно, выбрал шар (20 $). Помимо прочих преимуществ, этот способ позволяет взглянуть на рисунки так, как, возможно, их видели сами создатели.

Все «линии» созданы очень простым способом. С поверхности снят верхний слой черных от пустынного загара камней, и образовались узкие ложбинки, которые сверху кажутся светлыми. О смысле рисунков выдвинуто около тысячи гипотез.

Сейчас мы знаем, что они создавались в разное время и, вероятно, с разными задачами.

Самые древние, маленькие (3-10 метров), изображения людей созданы культурой Паракас в IX — II веках до н. э. Они расположены у подножия холмов и видны с вершины, два человека могут сделать такой рисунок за день. К этой группе относится фигурка с большой головой и круглыми глазами, с легкой руки автора «Воспоминаний о будущем» Денекена названная «астронавтом», а также «руки», довольно грубо набросанные.

Куда большее впечатление производят рисунки, выполненные в последующую тысячу лет. Они стилизованы в той же манере, что и росписи керамики того времени, и относятся к культуре Наска. Это колибри, ящерица, обезьяна, дерево, пеликан, кондор, паук, рыба и прочие существа, все размером 50 — 100 метров и абсолютно «нечитаемые» с земли.

Зачем в бесплодной пустыне проделана такая гигантская работа? Что обозначают рисунки? Почему все они выполнены непрерывной и непересекающейся линией? А главное, кому они предназначались?

Еще несколько лет назад казалось, что на эти вопросы никогда не будет ответа. Но теперь потихоньку появляются новые данные, позволяющие кое-что понять.

Во-первых, выяснилось, что рисунки соответствуют древним знакам Зодиака.

Во-вторых, были найдены доказательства того, что жители оазиса Наска умели летать на воздушных шарах. Странные легенды давно были записаны этнографами, а в музее дона Альвареса были камни с соответствующими рисунками. Но только в 1989 году в «запечатанном» захоронении были найдены глиняные горшки с изображениями шаров, теперь уже несомненно подлинными.

Что касается третьей группы рисунков, то она всегда считалась самой загадочной, а теперь стала самой понятной. Через все плато от края до края проложена сложная сеть прямых линий, а местами построено нечто и вовсе неожиданное: длинные четырехугольники, постепенно сужающиеся к одному краю.

Сейчас практически доказано, что четырехугольники — это беговые дорожки для ритуальных состязаний. Как и прямые линии, они датируются VII веком. А многокилометровые линии представляют собой своего рода древнюю обсерваторию или календарь. На одном из боливийских плато существует сходная система, которой индейцы еще недавно пользовались для определения сроков сева и уборки урожая.

Кстати, климат плато в прошлом, видимо, был чуть более влажным. Кое-где его пересекают неглубокие сухие русла, вдоль которых торчат редкие мертвые кустики.

Ближе к оазису, до которого всего пять километров, растет трава и водится всякая мелочь — вьюрки да хомячки (белые Auliscomys и желтые Phyllotis). Увидеть их можно только рано утром, до рассвета — с наступлением жары все прячутся.

Сам городок ничем не примечателен: пара бензоколонок, кафе, общественный телевизор на главной площади, собор… За ним — снова сотни километров пустыни, где песчаные заносы то и дело перекрывают дорогу. Трудно поверить, что всего несколько миллионов лет назад здесь было море — в песках найдены скелеты древних китов. Там, где трасса выходит к океану, видна непрерывная цепочка из чаек, куликов-сорок и песочников, выстроившихся вдоль берега в ожидании отлива. Лишь после целого дня пути шоссе сворачивает к горам. Сначала появляются самые высокие в мире барханы, до километра в высоту, потом странные серебристо-серые дюны на розовом песке, и, наконец, огни Арекипы.

Старинный город у подножия вулкана El Misti (5835 м), Арекипа сохранила средневековое обаяние, несмотря на многочисленные землетрясения. К сожалению, я приехал сюда в полночь, а в четыре утра уже вскочил в следующий автобус, так что город видел только из окна такси. После нескольких часов подъема мы преодолели высокий и очень холодный перевал и оказались в устье каньона, прорезанного в горах рекой Colca.

Здесь почти все деревни были полностью или частично разрушены землетрясением 1992 года, и многие жители все еще ютились в палатках. Тем не менее они выглядели очень веселыми, особенно женщины. гордо расхаживавшие в надетых по случаю воскресенья шляпах в виде коробок из-под торта. Дорога вилась по краю каньона, самого глубокого в Южной Америке (борта на высоте 4500 м, а дно на 1500). В самом узком и глубоком месте я сошел и увидел огромную толпу туристов.

В нишах скал, образующих вертикальные стены каньона Колки, гнездятся кондоры (Vultur gryphus). Каждый день около пяти часов утра вдоль ущелья начинает дуть сильный ветер, который отражается от скалы с гнездовой колонией и сворачивает вертикально вверх. Птицы используют этот восходящий поток, чтобы набрать высоту и затем разлететься на поиски пищи. К сожалению, все автобусы прибывают на «смотровую площадку» под названием Cruz del Condores к шести утра, когда смотреть уже практически не на что.

Я понял, что опоздал, и решил дождаться следующего утра, отдохнув в этом изумительно красивом месте после многих дней в дороге. Поставив на уступе скалы палатку, я лег загорать, благо солнце уже согрело склоны и понемногу становилось жарко, а туристы благополучно разъехались. К тому же я наконец-то нашел способ избежать облезания носа.

С тех пор, как я обжег его на Памире, мой длинный нос очень легко обгорает.

Стоит хоть ненадолго очутиться в тропиках или горах, как он начинает облезать и продолжает «линьку» еще несколько месяцев после возвращения. Теперь я придумал, как его защитить. Хотя этот метод, увы, пригоден только для безлюдных мест, он зато прост, как все гениальное: достаточно надеть на нос презерватив!

День пролетел быстро. Несмотря на холодный ветер, вокруг кипела жизнь. Из ущелья кругами поднимались хищные птицы — чилийские орлы (Geranoaetus), канюки, каракары. Над бесчисленными цветущими кактусами Lobivia вились неустрашимые колибри — гигантский и горный (Oreotrochilus). Изредка появлялись несколько неуместные в столь суровом краю зеленые попугайчики (Leptopsittaca). Среди камней бегали пушистые хомячки (Andinomys) и серебряные шиншилловые крысы (Abrocoma). Пара золотых дятлов (Colaptes rusticola), живших в норе на откосе, оглашала горы пронзительными криками. К полудню водопады на противоположной стороне ущелья оттаяли, и эхо их веселого шума запрыгало по скалам. Мне отравляло удовольствие только ожидание ночи, поскольку я не знал, насколько сильный мороз будет под утро. Если бы я только мог, как колибри, впасть в анабиоз!

Солнце коснулось горизонта, и в дальних деревнях зажглись первые огоньки.

Появились кондоры — они возвращались к гнездам, летя над дном каньона. Шиншилл сменили горные вискачи (Lagidium peruanum). Эти грызуны очень похожи на зайцев, но у них длинный хвост с пушистой кисточкой. Я как раз надел на себя всю одежду и приготовился сделать вылазку в поисках ночных зверей, когда подошел вечерний автобус.

Оказалось, что мне не придется дожидаться утра в одиночестве. Рядом со мной поставили палатки молодая парочка из Англии, немецкий фотограф и компания шведов. За дружеской беседой мы просидели до тех пор, пока не замерзли водопады.

Тогда мороз разогнал нас по палаткам. Проснулся я часа в три ночи. Даже сквозь стены палаток было слышно, как ворочаются и стучат зубами соседи. Стоило мне вылезти наружу, как и все остальные, точно по команде, выскочили на улицу и принялись прыгать и приплясывать, пытаясь согреться.

— Хотел бы я очутиться сейчас в моей хоббичьей норке, — грустно сказал я. Все засмеялись было, но тут из черной глубины каньона донесся жуткий, леденящий душу, глухой вой, перешедший в грозный рев.

— Что это? — прошептала англичанка, снова начиная дрожать.

Ей никто не ответил. Издавать подобные звуки мог только пьяный динозавр. Новая волна кошмарных завываний накатила на нас и заметалась между скалами. Звуки не стихали минут десять, но постепенно мы все-таки догадались, каков их источник.

Этот страшный вопль был просто клаксоном первого утреннего автобуса, многократно усиленным в каменном мешке каньона. Далеко внизу водитель выписывал круги по деревне, стремясь набрать как можно больше пассажиров, прежде чем ехать в город.

То, что 99% жителей мечтают спокойно поспать до утра, его не интересовало.

Когда концерт кончился и полупустой автобус прогрохотал мимо, мы огляделись.

Высокогорные звезды сплошь усеяли небо — жителям равнин трудно представить себе, как это может быть красиво. Особенно интересно было увидеть украшение южного неба — Магеллановы облака. Это две небольших эллиптических галактики-спутника, вращающихся вокруг нашей галактики Млечного Пути. Пышный слой инея покрывал траву, в тишине слышалось тихое потрескивание промерзших скал.

Нам пришлось долго ходить вверх-вниз по дороге, чтобы не закоченеть совсем.

Наконец начало светать, а в полпятого появилось солнце, и сразу пробежал по траве первый ветерок. Через двадцать минут он выл в каньоне, словно самолетная турбина, а с края скалы, наверное, можно было прыгать с зонтиком вместо парашюта — настолько силен был восходящий поток. И тогда из глубины ниш и трещин появились кондоры.

Пока кондор сидит на земле, в нем, как и во всех американских грифах, есть что-то куриное. Грузные черные птицы сгорбились на краю своих пещер, дожидаясь, когда ветер наберет силу. Я сполз по скале немного вниз и насчитал шесть пар, причем у четырех уже были взрослые птенцы. Молодые кондоры не выдержали первыми — они спрыгнули в поток и принялись выписывать круги, иногда чудь задевая скалы маховыми перьями. Что же до взрослых, они ждали еще минут десять, отряхиваясь и причесывая друг другу пушистые белые воротнички. Лишь когда ветер понес вверх пыль и мелкие камешки, они расправили трехметровые крылья и скользнули в пустоту. Поначалу они не стали набирать высоту, а лишь планировали туда-сюда, и пусть надо мной смеются все орнитологи, но я готов дать голову на отсечение, что они просто получали от этого удовольствие. Они то пикировали к самому дну, сверкавшему речным льдом в двух километрах под нами, то описывали мертвые петли (вот уж чего не ожидал от грифов!), то подлетали к нам и медленно проплывали мимо, внимательно разглядывая. Я мечтаю когда-нибудь оказаться на этом месте с дельтапланом и составить кондорам компанию — посмотрим, как им это понравится?

Наконец взрослые стали подниматься и, достигнув высоты около 5500 метров, разлетелись кто куда. Коричневый молодняк еще долго играл в солнечных лучах, отрабатывая фигуры высшего пилотажа и отчаянно скрипя перьями на виражах. Иногда любопытный «птенчик» оказывался всего в десятке метров от нас — встречаться с ним взглядом было особенно интересно. Без четверти шесть они один за другим укрылись в гнездах. Только покрытый темным пухом кондоренок помоложе, еще не умевший летать, остался грустно сидеть в тени, но теперь заметить его, не зная заранее, куда смотреть, было просто невозможно.

Тут подоспели два десятка автобусов с туристами. Мы с немецким фотографом Клаусом показали им кондоренка, и благодарная публика угостила нас завтраком. Мы воспользовались одним из их автобусов, чтобы спуститься в соседний городок, а там пересели на пассажирский.

У индейцев Перу и Боливии удивительно красивая музыка, сплав инкской и испанской традиции. Их незатейливые мелодии написаны с таким вкусом и так гармонируют с природой, что слушать их можно бесконечно, какими бы простыми не были слова песен. К сожалению, услышать их тут можно довольно редко. Лучшие ансамбли гастролируют по всему миру, от Нью-Йорка до Москвы, пользуясь особой популярностью у хиппи из-за внешнего сходства, а народ слушает нечто современное. Как и наши эстрадные шлягеры, здешние «хиты» представляют собой тошнотворную смесь слезоточивых псевдонародных мотивов с пятью аккордами электрогитары. Но народу нравится. Мы ехали в автобусе третий час, поднимаясь все выше по склонам, покрытым террасами времен инков, а шофер раз за разом ставил одну и ту же кассету в стиле «Ласкового мая», и все радостно подпевали.

Моего спутника наконец прорвало:

— Я не могу больше это слышать! Мне надоела эта музыка! Мне надоел этот голос!

Мне надоели эти слова! «Почему ты меня не любишь, почему гуляешь с другим!» Как можно петь такую бредятину!

— Но три четверти всех песен в любой стране написаны в точности про то же самое, — сказал я.

— Пускай так! Но они хотя бы разные! Ни в одной стране мира не станут слушать ничего подобного!

Я хотел было с ним согласиться, но вспомнил свое путешествие на Урал в год наивысшей популярности Марины Журавлевой (в Москве этой чумы каким-то чудом избежали), и у меня окончательно пропало желание обсуждать музыкальные темы.

В этот момент мы преодолели перевал и покатили по широкому плато. Вдруг над заснеженным конусом вулкана Sobancalla, маячившим километрах в пяти, взметнулось огромное облако ангельской белизны. Спустя секунду стекла звякнули от воздушной волны. Это был один из самых редких типов извержений

— фреативный взрыв, выброс чистого водяного пара. Я решил про себя, что сойду с автобуса и попытыюсь взобраться к кратеру, если взрыв повторится, но вулкан замолчал.

На закате мы добрались до Арекипы. Клаус отправился на вокзал, чтобы ехать в Куско на поезде. Автобусом вдвое быстрее и вдвое дешевле, но путеводитель «Lonely Planet» утверждает, что в поезде более колоритная публика. По моим данным, разница только в количестве воров.

У меня как раз кончились 200$, которые я разменял при въезде в Перу, а открытия банков пришлось бы ждать до утра. Цены в разных автобусных компаниях очень сильно отличаются, а последний автобус из тех, на которые мне хватало, ушел полчаса назад. Но владелец компании сказал «не проблема», посадил меня в машину и повез вдогонку. На другом конце города мы догнали автобус, я втиснулся внутрь, одел на себя все, что было, и после ночи пути оказался в Куско.

Куско, столица империи инков Тауантин-суйю, самый красивый город обеих Америк.

Он расположен на высоте 3800 метров, поэтому небо и освещение здесь такие красочные и разнообразные, какими бывают только в горах. В центральной части нет ни одного здания моложе 1800 года, причем на многих улицах до высоты метра-двух идет кладка еще имперских времен, а выше — испанская. Постройки инков легко узнать — они сложены из гладких квадратных камней с закругленными углами, притертых так, что между ними нельзя просунуть ножик. Староиспанская архитектура в Куско еще прекрасней, чем в Кито, а народ еще более симпатичный. Особенно хорош город днем, когда из школ идут дети, одетые в разноцветные форменные свитера, и в сумерках, когда горы освещены заходящим солнцем, а соборы — прожекторами.

Куско стал столицей в XI веке, но поначалу контролировал лишь свою долину. В XV веке воинственные соседи чанка постепенно отняли у него почти все владения и в конце концов осадили сам город. У тогдашнего правителя Виракочи было три сына, в точности соответствовавших сказке. Отец и двое старших готовы были сдаться, но младший сын Пачакутек силой заставил их продолжать борьбу и сумел разбить чанка.

Войска провозгласили его инкой (императором). Не прошло и двадцати лет, как все горы Перу оказались во власти Пачакутека Великого. При его сыне Тупак Юпанки экспансия продолжалась, и к 1525 г инки покорили громадную территорию от Колумбии до Центрального Чили. Вероятно, со временем они захватили бы и остальной континент, кроме, может быть, Южного Чили, где у них был достойный противник.

Инки создали плановое государство, в котором каждый мешок зерна и каждая лама подлежали строгому учету. Для удобства статистики жителям запрещено было менять место жительства и профессию. Крестьяне были объединены в коммуны нескольких уровней (по 10, 100 и т.д., до 4000 семей). Интересно, что подобная система существовала и у монголов. Покоренным народам инки не навязывали свою религию и культуру, надеясь, что те ассимилируются сами собой. Требовалось только выучить государственный язык кечуа и признать инку наместником бога Солнца на Земле. В империи не было голодных и нищих, и все довольно эффективно работало, по крайней мере поначалу. А ведь у них не было иных средств сообщения, кроме вьючных лам и профессиональных бегунов. Но инка все же правил империей, протянувшейся на 5000 километров по самым труднопроходимым ландшафтам Земли.

Мощеные дороги инков напоминают римские, но на перевалы ведут не серпантины, а ступеньки — колес-то не было. Кроме береговой дороги, была еще горная, проходившая от Аллеи Вулканов до Чили прямо по Андам. Через реки строились подвесные мосты до 200 метров в длину.

В конце концов именно расстояния косвенным образом оказались причиной гибели империи. После высадки испанцев на севере по всей Америке прокатились опустошительные эпидемии. Заболел и тогдашний инка, Уаскар. Его брат Атауальпа, командовавший армией на далеком севере, провозгласил себя инкой, и началась гражданская война. Прийдя к власти, Атауальпа устроил страшную резню. Тут, как нарочно, появился Писарро со своими головорезами и, пользуясь моментом и невероятным везением, захватил власть. Так, по вине скорее кровавого параноика Атауальпы, чем конкистадоров, погибла высочайшая цивилизация Америки.

Сейчас в городе не осталось ни одного целого здания имперских времен, только храм бога Солнца Инти уцелел почти весь (на нем теперь стоит собор). Но семицветные флаги Тауантин-суйю снова подняты над Куско, а народ по-прежнему говорит на кечуа и ходит в национальной одежде.

Я остановился в крошечном отельчике на улице Тупак Юпанки у самой центральной площади. Сначала с меня брали доллар в день, позже по дружбе сбавили цену вдвое.

Пару дней я просто отдыхал, исследуя соборы, музеи и рынки. Последние представляют интерес прежде всего для ботаника — ведь здесь родина множества культурных растений. Даже обычный картофель продается десятков видов, с клубнями всех цветов радуги и самого неожиданного вкуса. Очень интересно было попробовать также клубни различных видов настурций и кислиц. Но самый знаменитый из местных деликатесов, вкуснейший фрукт мира, нежную чиримойю (Annona chirymoya), мне не удалось найти — не сезон.

Из Куско я надеялся попасть в национальный парк Ману. Это участок восточного склона Анд с предгорьями и частью равнины, площадью примерно с половину Подмосковья. Он занимает первое место среди заповедников мира по богатству флоры и фауны, но добраться туда очень сложно. Туристические фирмы берут 500-2000 $ за десятидневный тур, причем минимум половина времени уходит на дорогу. А другого транспорта нет.

Для меня Ману был последней надеждой найти большой участок действительно нетронутого тропического леса. Экспедиция туда требовала больших затрат времени и денег, но я не был уверен, что все это имеет смысл. Что ждет меня там? Может быть, опять пастбища и заросшие вырубки, покрытые цекропией и заплетенные монстерой? Оба растения очень красивы, но тащиться ради них в такую даль…

Я пришел в контору заповедника и предъявил Индульгенцию. «Ах, ты биолог!» — радостно закричали сотрудники и устроили мне сорокаминутный экзамен, чтобы проверить. Видимо, уровень моей эрудиции их устроил — меня обещали забросить в лес при первой возможности. Но только через два дня мне сообщили, что, если я сумею добраться до деревни Shintuya на реке Alto Madre del Dios за полтора дня, то могу попасть на лодку, идущую на Рио Ману. При этом всю еду на месяц необходимо брать с собой.

В тот же вечер я закупил 20 кило риса и столько же прочих продуктов, так что лишь с большим трудом мог оторвать рюкзак от земли. На базаре мне очень удачно подвернулся чилийский фонарик на четырех батарейках. Он оказался чудом техники: светил ярче, чем автомобильная фара, и при этом батарейки почти не садились.

Найти котелок мне поначалу не удалось, и пришлось купить металлическую миску.

Потом котелок все же отыскался, а миску я продал хозяйке отеля (к большому ее удивлению).

Утром я дополз до автостанции. Автобус идет два дня и отходит через день, но мне удалось найти «фиат» с самодельным кузовом до поселка Pilcopata выше по течению.

Хозяин машины поначалу то и дело развлекал нас, сидящих в кузове, исполнением русских песен, на которые он оказался большой любитель. Час за часом мы карабкались в горы, и вскоре стало так холодно, что закоченели даже индейцы, сидевшие рядом в кузове. Они перестали тянуть монотонные песни на смеси испанского и кечуа и угрюмо смотрели по сторонам.

Мы взобрались на очень высокий перевал, где стояли два десятка крошечных домиков — инкские храмы звезд. Здесь свистел пронзительный ветер и ничего не росло, кроме совсем утонувших в земле микроскопических кактусов. Во времена инков люди почему-то любили селиться как можно выше — остатки храмов и даже жилых домов той поры можно найти на ледяных вершинах гор, у кратеров вулканов и в прочих неожиданных местах. Потом мы спустились в долинку, где у канав разгуливали стайки пунских ибисов (Plegadis ridgewayi), и снова полезли вверх.

За вторым перевалом перед нами открылась серая гладь облаков, освещенных заходящим солнцем. Едва мы нырнули в облака, как стало совсем темно, а к холоду и ветру присоединился ледяной дождь. Облачный лес стоял угрюмой черной стеной, лишь изредка в лучах фар звездами вспыхивали большие белые орхидеи. Виток за витком мы спускались во мрак. Я закоченел до полного отупения и уже не верил, что где-то может быть тепло, а сил хватало только на то, чтобы не выпасть из кузова на ухабе.

Так я попал в Ману.

Походная песня индейцев Кечуа

Caminemos, caminemos,

Muchas caminos tenemos.

Muchas caminos tenemos,

Caminemos, caminemos.

Lejos, lejos es camino,

Muchas piedras al camino.

Muchas piedras al camino,

Lejos, lejos es camino…

По дороге, по дороге,

(перевод)

Все шагаем по дороге.

Все шагаем по дороге,

По дороге, по дороге.

Далека у нас дорога,

И камней на ней так много,

И камней на ней так много —

Далека у нас дорога…


Содержание:
 0  America Latina, или повесть о первой любви : Владимир Динец  1  Глава первая. Разминка : Владимир Динец
 2  Глава вторая. Гробы с музыкой : Владимир Динец  3  Глава третья. Праздник Нептуна : Владимир Динец
 4  Глава четвертая. Острова чудес : Владимир Динец  5  вы читаете: Глава пятая. Холодные тропики : Владимир Динец
 6  Глава шестая. Ману : Владимир Динец  7  Глава седьмая. Золото инков : Владимир Динец
 8  Глава восьмая. Внеочередная весна : Владимир Динец  9  Глава девятая. Песня ветра : Владимир Динец
 10  Глава десятая. Американские саванны : Владимир Динец  11  Эпилог : Владимир Динец
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap