Приключения : Путешествия и география : Садовник : Эдуард Говорушко

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0

вы читаете книгу

Эдуард Говорушко, Элла Матонина

Садовник

Руководство к действию для рвущихся за океан

Эдуард Лукич Говорушко родился в 1939 году в Белоруссии. Окончил географический факультет МГУ. Журналист. Работал в Эстонии, Латвии, был собкором "Советской культуры" по Прибалтике.

С 1992 года в США. Собкор и шеф-редактор рижской газеты "Суббота".

Элла Евгеньевна Матонина - автор книг "Опекушин. Памятник Пушкину", "Перемены духа", "Нелегальный роман", "Смоктуновский", "Венеция", "Странный князь"; публикатор дневников Валерии Цветаевой, статьи Василия Розанова "Великое преображение", переписки А.Ф. Кони и Константина Романова. В журнале "Москва" были опубликованы "Загадка К. Р. Из дневников великого князя Константина Константиновича" (1994. № 1, 2, 4), "Татьяна и Багратион" (2002. № 11).

Вечность  -а - вечность.

Точка "а"  -  кратчайшее мгновение, в котором мы живем, и потому я должен рассказать в письме, что делал, делаю и буду делать.

И жду от вас, что вы так же поступите со мною.

И. С.  Тургенев

Народы  - в такой же мере существа нравственные, как и отдельные личности. Их воспитывают века...

П. Я.  Чаадаев

Этой книги не было бы без нее. Я позвонил ей из Бостона и пожаловался на свое американское житье-бытье. На то, что по прошествии медового месяца с семьей стал безумно скучать без любимой работы и друзей, по прекрасной Риге, в которой прошла большая часть моей жизни, по невозможности сесть на поезд и поехать на родину- в Белоруссию, в Россию, где бывать время от времени мне просто необходимо. И стала мне вдруг совсем не интересна благоустроенная и живописная Америка. Словом - что замучила ностальгия. Она попросила написать об этом в письме, не откладывая в долгий ящик. А также о своих впечатлениях от американской жизни, начиная с первых дней. Взамен пообещала писать о себе, о Москве, о России.

Она предлагала начать переписку! Эта идея поначалу показалась мне невероятной, на дворе ведь не девятнадцатый и даже не двадцатый век. Обмениваться письмами через океан, когда можно позвонить, послать e-mail, наконец. Но компьютером она не пользуется, пишущей машинкой - тоже. Пишет по старинке - ручкой. Да и откуда такая уверенность, что переписка поможет мне смириться с чужой страной, с новым стилем жизни?

Она попросила написать хотя бы одно письмо, и здесь я отказать не смог...

Оказывается, она лучше знала меня, чем я сам. Я стал пристальнее вглядываться в свою жизнь, оглядываться вокруг себя, замечать то, что не видел раньше.

Держу в руках стопку бумаги, исписанной ее рукой. Принтер из глубин невероятной компьютерной памяти возвращает мои письма. Перечитываю одно за другим в их временной последовательности и вижу, что монтаж неожиданно придает им смысл, выходящий далеко за пределы частной переписки.

Так родилась эта небольшая книжка. Родилась, как и все живое на земле, из боли и любви. Из боли разлуки с друзьями и расставания с родиной, из любви к жене, дочери, внукам. И к родной земле. И еще из памяти, потому что без памяти мы никто, где бы ни находились...

Гольф-клуб навел на мысль

Приятная новость: работаю. Как бы я ни был занят с внуками  - а вожусь с ними подолгу и с удовольствием,  - сколь-нибудь длительное время без работы не могу  - всех перекусаю. Да и с деньгами у нас напряженка. Биллы коммунальные счета  - надо оплачивать, да и кушать хочется. Поначалу я хотел устроиться по объявлению в гольф-клуб, ухаживать за полем. Не взяли из-за моего нулевого английского. Менеджер Боб долго думал - и не взял. Не уверен, дескать, что даже инструкцию по технике безопасности сможет мне втолковать. Я бы на его месте, признаться, поступил точно так же. В русской газете увидел объявление: русская компания ищет рабочего на склад. Позвонил, все же свои. Очень доброжелательно шел разговор с президентом. Я расслабился и рассказал, откуда, как и почему оказался в Америке. конечно же, похвастался и внуками. Это Володю, чувствую, насторожило. В Америке запрещена любая дискриминация, в том числе и по возрасту. И это он мне сам сказал, но пустился в размышления о том, что работа тяжелая, связанная с перемещением грузов. Я как-то даже растерялся  - впервые в жизни мне дали понять: старикам здесь делать нечего. А стариком я себя не чувствовал! Хотя и шестьдесят второй пошел, и дважды дедушка уже. Начал лепетать, что мужик я еще в полном соку, почти каждое утро семь километров пробегаю, да и тяжести мне нипочем! Он слушал, говорил мне комплименты. И  - все. Был еще один неудачный опыт:  меня отказался взять в бригаду строитель. С ним мы подружились во время ремонта на втором этаже нашего дома. Русская солидарность не сработала.

Но гольф-клуб навел дочь Юлю на мысль, что я могу работать помощником лэндскейпера, то бишь садовника. Садовника звали Аля Кричевская, бывшая москвичка, член Союза художников СССР, эмигрировавшая в Америку тринадцать лет назад.

Теперь каждое рабочее утро я сажусь на велосипед и качу по Америке. За спиной, как и у других велосипедистов, небольшой рюкзак. У меня там ланч  оставшийся от вчерашнего обеда кусок мяса или курицы-гриль с помидором или огурцом, вареный початок кукурузы, термос с чаем, печенье... Единственная тяжесть  - солидная пластиковая бутылка с минеральной водой. Лето в Бостоне душное, под сорок по Цельсию, иной раз и пятидесяти метров не пройти без того, чтобы не вдохнуть глоток прохлады в каком-нибудь магазине или офисе с кондиционером. А я целый день под палящим солнцем, и, если не компенсировать семь пролитых потов, можно и не выдержать...

Когда-то старшеклассником я вот так же мчался с горки на горку по деревенской улице, чтобы попасть из белорусского местечка Поболова к шести часам в соседнее село. Был приставлен к копнителю колхозного комбайна. В роще, расположенной вдоль небольшой речушки, бесились соловьи. И вот теперь, катясь по асфальтированным и ухоженным стритам и роудам двухэтажного, хотя и бессоловьиного Вотетауна, я вдруг проникся тем же настроением веселого утра. И обрадовался несказанно: может, к Америке привыкаю?

Поначалу меня возила на своем автомобиле Наташа. Жена здесь уже четыре года, и ее достижения в английском, в организации домашнего садика, в умении ездить по запутанным улицам и хайвеям поражают до сих пор. Она меня буквально с рук на руки сдавала Але. Заблудиться здесь новичку можно в два счета, даже в двух кварталах от собственного дома. Америка застроена довольно однообразно  - по всей стране, за исключением центров больших городов, одинаковые двух- или одноэтажные дома вдоль одинаково заасфальтированных и даже одинаково названных улиц, с одинаковыми деревьями по обочине. Благоустроенная деревня, где днем и человека-то редко увидишь, только автомобили, автомобили, автомобили... Ладно у меня топографический идиотизм, но даже русский таксист с двадцатилетним здешним стажем посетовал мне на то, что, отвлекшись на минуту от дороги, иногда не может разобраться, где оказался. поэтому у каждого автомобилиста всегда под рукой карта. Кстати, в однообразной застройке двухэтажной Америки социопсихологи находят большой плюс. Американцы долго не засиживаются на одном месте. Если им предложена лучше оплачиваемая работа, они тут же продают дом или квартиру и переезжают на новое местожительство. По статистике, ежегодно так поступают свыше миллиона семей. А переехав, пусть даже за три тысячи километров, не чувствуют никаких психологических неудобств- вокруг все тот же пейзаж!

Жена и дочь чуть ли не психотерапевтами стали, готовя меня к первому самостоятельному выходу в люди. Первый раз я ехал на велосипеде с запиской для полицейского: "I am lost" и номером телефона. Ехал, с трудом преодолевая панику. Уже потом из книги американского психолога узнал, что тот самый инстинкт, который помогает нам установить прочные связи с миром, связывает нас по рукам и ногам в незнакомой обстановке.

Я пока не считаю себя эмигрантом и почти сумел внушить себе, что прибыл на полгода в гости. Дождусь грин-карты, подзаработаю денег и в любой момент могу вернуться в Ригу. Я - гражданин Латвии и получаю там неплохую пенсию. Восемь лет в Америке моя дочь живет с мужем-американцем в собственном, хотя и приобретенном в кредит доме. Приехал я на все готовое, даже к делу дочь пристроила, она же взяла на себя оформление моих документов для получения права на постоянное жительство. Нужно заполнить десятки бумаг, подготовить множество справок, американская бюрократия даст фору приснопамятной советской. Да и денег это "право" стоит немалых. Словом, я за семьей здесь как за каменной стеной. Чего бы мне дергаться, нервничать? Видел уже немало эмигрантов из России, Белоруссии и других постсоветских стран. Благополучных и не удавшихся "американцев". И, честно говоря, не вполне понимаю, что их сдвинуло с насиженных мест и заставило жить без близких и друзей.

Мой друг Виктор эмигрировал в Америку в более "юном" возрасте и "распределился" в маленький городок Буффало, на границе с Канадой. Виктор, "человек-сердце", как мы его называли за сострадание и готовность прийти на помощь друзьям, чувствовал себя очень одиноким и никому не нужным. Никто не звонил, не приходил, не обращался за помощью. И он затосковал, да так, что пережил два инфаркта и жил в постоянной готовности к третьему. Тогда Виктор решил во что бы то ни стало бежать из Буффало. Куда угодно! Обратный путь ему был закрыт новым латвийским законодательством. Оставался Нью-Йорк, а там Квинс или Бруклин, где все говорят по-русски. В Квинсе Витя так преуспел, что переехал в Манхэттен, в прекрасную трехкомнатную квартиру очень престижного дома (вытянул счастливый билет в лотерее на муниципальную квартиру). Сейчас он гражданин Америки и вполне счастлив. Но недавно, прожив здесь уже восемь лет, решил на всякий случай обратиться в российское консульство... за русским паспортом для жены. Консул заговорил с ним по-английски и был несказанно удивлен тем, что гражданин Америки, проживающий в Манхэттене, по-английски не говорит. И видимо, проникся такой искренней симпатией к человеку, не предавшему русский язык, что оформил российский паспорт без всяких проволочек. Такой вот хеппи-энд, который может поднять настроение любому эмигранту! А ведь едва не погиб без общения и дружества.

...Мой американский велосипед (подаренный, кстати, Юлей и Брюсом, ее американским мужем) непривычный, многоскоростной. Повернул ручку, поменял передачу, как на мотоцикле, и можешь взобраться на довольно крутую горку, даже в мои "за шестьдесят". А к сожалению, именно на горку (так уж устраивается на новом месте мой маршрут, да и жизнь) надо крутить педали, возвращаясь с работы.

Америка напомнила мне о Белоруссии и любимым детским лакомством: вареной кукурузой. Помню, под осень мама посылала кого-нибудь из нас в огород "наломать кияхов"  - такое здесь было у нее название. Мы выбирали початки, которые побольше, раскрывали их чуть-чуть, чтобы убедиться в молочной спелости, и укладывали в дырявую корзину из ивовых прутьев. И полдня ждали, пока мама достанет из печи громадный прокопченный чугун и сольет воду... Ничего вкуснее вареных кияхов мы тогда не знали и жалели, что этот праздник не длится целый год. Здесь такие праздники можно устраивать каждый день - и зимой, и летом. Юля, моя дочь, отведавшая в детстве бабушкиных кияхов, с удовольствием наблюдает, как их грызет мой внук, четырехлетний американец Андрюша. Готовые початки в здешних супермаркетах и небольших овощных армянских лавках  - круглый год и довольно дешево. Когда-то Хрущев хотел "окукурузить" всю нашу необъятную страну и... потерпел неудачу. Похоже, подошел не с той стороны. Лучше было бы поначалу приучить к кукурузе горожан, а потом уже выращивать. Глядишь, и интерес к ее культивированию появился бы сам собой...

Из Вотетауна, где мы живем, надо попасть в Бруклайн, где я пересяду в небольшой грузовичок с надписью "Hidden GARDEN" на борту. Вотетаун и Бруклайн  - небольшие самостоятельные городки, спутники Бостона, их у него десяток, а то и больше. И почти в каждом живут клиенты Али Кричевской. Есть богатые владельцы особняков и усадеб с бассейнами и громадными ухоженными садами, но в большинстве своем  - средние американцы, живущие в приобретенных на банковский кредит двухэтажных деревянных коттеджах с небольшими участками. Такие в Белоруссии и России называют палисадниками. Ухаживать за ними здесь принято доверять специалистам. Американцы считают, что на садовника проще заработать, чем тратить на садик время и силы. Что, согласитесь, правильно с точки зрения садовника и его помощника, которому платят аж восемь долларов в час. Кроме того, это вполне соответствует принципу хозяйствования, сформулированному еще президентом Рейганом: trickling down eсonomy. Что означает: "от богатых каплет и бедным". Этот бизнес не только позволяет Але довольно сносно жить, но и доставляет, по ее словам, творческое удовлетворение. Похоже, не лукавит. Работает с удовольствием, отказывается от рутинных, хотя и денежных заказов  подстригать газоны, засаживать скучной геранью балконные и подоконные ящики.

От остановки к кирпичной трехэтажке из трех подъездов, где в недорогой односпальной квартирке живет Аля Кричевская, еще около двадцати минут пешком. Несмотря на неспешный шаг, чаще всего приходил на пять-семь минут раньше условленного срока и поднимался на второй этаж к Але. Когда она вдруг стала встречать меня внизу, у своего пикапа, с чемоданчиком для ланча и термосом с водой, я понял свою бестактность. Аля  - трудоголик, работает, что называется, от зари до зари. Встает в полшестого, чтобы до моего прихода съездить на "йогу" или пройти "от инфаркта" вокруг пруда. Потом еще надо переодеться, утрясти заказы, а после напряженного рабочего дня еще запастись рассадой или сделать дизайн очередного садика. Неудивительно, что именно на обустройство собственного быта времени не хватает...

Але около шестидесяти (я вычислил: родилась, по ее словам, спустя три месяца после гибели отца в первые же дни войны). В Америку Аля приехала с четырнадцатилетним сыном, оставив в Москве мужа, довольно известного и преуспевающего архитектора. Большинство эмигрантов из постсоветских стран объясняют, что "пошли на это из-за детей": знаем, дескать, нам будет плохо, зато детям хорошо. Аля не скрывает, что приехала из-за себя.

Вполне сносно выучила английский, но оказалось, что надо было учить американский английский. Переучивалась с помощью студента русского отделения Гарвардского университета. Теперь у нее хороший американский, что позволяет самой заключать контракты и работать не только у русских, но и у американцев. Это денежнее и спокойнее. Аля признается, что в общем-то заранее знала: Шемякиной или Неизвестной ей здесь не стать, картинами не прокормиться. Жила на пособие беженца в бесплатной квартире, как и сейчас живут сотни тысяч эмигрантов. Однако ее такое прозябание не устраивало. Пошла на муниципальные курсы рабочих для лэндскейпинга, увидев объявление в газете.

Аля хорошо чувствует себя в Америке, хотя далеко не все ей здесь по душе. Но она решительно пресекает мои критические высказывания об этой стране: "Ты пока лишь наблюдатель, а не житель. Не спеши судить".

Из Москвы

Вписываю в толстенный блокнот письма Э. Наступит время - дорога в Россию будет не по силам. Перечту, вспоминая...

Получила второе письмо, океан они преодолевают долго. Такие перерывы не идут общению на пользу или прекращают его совершенно. И много лет дружившим потребуются терпение и любовь друг к другу.

Как постепенно ты удалялся... Сначала вместе с любимой мною Латвией. Не понимаю, отчего латышам так хотелось прижаться, прильнуть к Западу старому, уставшему на земельных ухоженных клочках? Когда я смотрю на западноевропейскую карту, мне представляется камзол-реликвия в заплатах дорогих, но стертых материй, пропитанный душным запахом прекрасных, но застоявшихся духов. Ему не поможет химчистка, его следует вывесить на палубу корабля, идущего на просторы, и предоставить резвому ветру. А это и есть Россия, с которой Латвия соседствует. И ее сынам, крепким, высоким, красивым  (помнишь, я всегда восхищалась латышскими рыбаками!), есть смысл не смотреть волком на русский лес, а идти туда другом, сотоварищем, напарником. Но Латвия переживает обиды и пытается втиснуться и в без того тесное пространство, отодвигая не только русских от латышей, но и русских от русских, потерявших в ней малую свою родину. Я, просматривая переписку своего любимого К. Р. с писателем И.А. Гончаровым, натолкнулась на такие строчки последнего о Латвии (1884  год): "...чего им хочется? Слиться с Германией: Боже сохрани! Они и руками, и ногами от этого! Баронов там скоро бы привели к одному знаменателю! Они это очень хорошо знают  - и не хотят. Им хочется сохранить status quo своего угла, жить под крепкою охраной русской власти, со своими феодальными привилегиями, брать чины, ордена, деньги, не сливаясь с Россией  - ни верой, ни языком, сохраняя за собой значение, нравы и обычаи... и презирая русских,  - будто бы за некультурность! Неправда, это не презрение, а нерасположение слабых к сильным, что нередко бывает... Мне кажется, есть надежда, что они со временем... забудут всякий антагонизм  - и взамен всех получаемых от России и из России благ  - научат нас, русских, своим, в самом деле завидным... качествам, недостающим славянским расам  - это perseverence во всяком деле (настойчивость, упорство, твердость, стабильность) и систематичности. Вооружась этими качествами, мы тогда и только тогда покажем, какими природными силами и какими богатствами обладает Россия!"

От сменившихся времен слова не заржавели. А ты вот добился латвийского гражданства и отбыл с ним еще дальше  - в Америку.

Я рада, что у тебя есть работа, и представляю, как на чистом, легком велосипеде ты мчишься по чистым, солнечным улицам. Ты в новом городе, в новом доме, и сам немного другой. Думаю, со своим початком кукурузы чувствуешь себя чуть-чуть пацаном. А я сейчас выйду в самом центре Москвы из старинного, прошлого века дома, где бывали Чайковский, Андрей Белый, Зайцев, где Бунин познакомился с Верой Николаевной Муромцевой, где жили актеры театра Мейерхольда, и на меня глянет грязная коммерческая автостоянка, устроенная на территории великолепного дворца XVIII века князей Бобринских, где бывал Пушкин. Об этом свидетельствует мемориальная доска, она же сообщает, что дворец охраняется государством, чиновники которого, узаконив стоянку, вместо охраны предпочли уничтожение дворца.

На поводке я веду эрделя Федю  -  ему обещана булка. Но ни травы, ни свободного клочка земли я ему пообещать не могу, как и себе лавочки, на которой можно отдохнуть с тяжелой сумкой. Все детские площадки и скверы в центре Москвы застроены теперь домами для богатых. Лавочки, палисадники, детские площадки оказались внутри их дворов, за оградой. Я позавидовала тому, что Америка осознала удобство и важность общественного транспорта. Если бы ты видел, какие жуткие, опасные для пассажира ходят в Москве троллейбусы. Но и их становится все меньше. Исчезают, отменяются маршруты автобусов, троллейбусов, трамваев.

Так что у нас от богатых бедным не каплет. Рецепт Рейгана в России не действует.

В предыдущем письме ты спрашивал, как мне удается с огромной выкладкой за плечами  -  уборка, стирка, обед, магазин, дети, внуки, две собаки ,  при отсутствии здоровья еще что-то делать в свое удовольствие (хотя это удовольствие  -  тоже труд). Чрезвычайно сложный вопрос. Я ушла с работы и представляла, что буду свободна в выборе интересных занятий. Ан нет. Жизнь оказалась неотвязной в своих бытовых требованиях. Тогда я решила изменить свой режим: день отдавала домашним обязанностям, ночь считала своим личным временем. Естественно, спать ложилась поздно, вставала поздно. Забыла, как восходит солнце, что такое свежее раннее утро и длинный день.

Доктор медицины Владимир Анисимов, прочитала я, считает, что нарушение человеком биологического ритма приводит к развитию старческих болезней. Оказывается, в течение суток в организме вырабатывается гормон жизни  мелатонин. Во сне его вырабатывается примерно в восемь раз больше, чем днем. Так что все, кто ведет ночной образ жизни, приближают свою старость. Я испугалась (хотя стать молодой уже не грозит). Но успокоил меня Иван Алексеевич Бунин. Он сказал: "День есть час делания, час неволи... День  исполнение земного долга, служение земному бытию... Что есть ночь? То, что раб времени и пространства на некий срок свободен, что снято с него его земное назначение, его земное имя, звание,  - и что уготовано ему, если он бодрствует, великое искушение... умствование..."

И все пошло у меня по-старому. И все же одна вещь меня мучает.

Я заметила, что унижаю многое, отобранное опытом давно и долго живших людей. Века назад кто-то разжигал огонь, жарил мясо, ломал или резал хлеб для трапезы, потом в ручье мыл посуду. Я же все делаю с раздражением, с неудовольствием. Видимо, оттого, что человеку сказали, что он  - центр Вселенной и не он должен служить семье, роду, государству и просто будням, а все должно служить ему. С этой минуты он оказался в аду. Спроси - почему! Да потому, что раньше он все делал с пониманием необходимости, с уважением к необходимости. Он что-то преодолевал в себе, вокруг себя. И это было источником положительных эмоций. А если всякое жизненно необходимое дело в тягость, то  - беда.

Моя бабушка, родившаяся в XIX веке в Екатеринославе, на Украине, где земля дает фантазийное изобилие еды, помню, говорила: "Хоть бы кто-нибудь таблетку придумал, съел  -  и с кастрюлями возиться не надо". Вот когда это уже все началось! Но бабушка все же бралась за обед для семьи и кайф ловила в процессе дела. Раздухарится и за "наполеон" возьмется. Пекла 34 коржа под крем. Муторное дело: большие, тонкие, хрупкие  - все норовят сломаться. Но вот мы, ее внучки, семь женщин, уже пожилые, нет-нет да и спросим друг друга: "А помнишь "наполеон"?" - то есть помнишь детство, праздник, тепло, уют?

Вот деяние! И вроде бы не на экране, не в Думе, не на службе на высоком посту... Так что  нянчи внуков и работай садовником, и пусть тебе помогут мои слабые сентенции.

Меня числят за Западом - ха!

Несколько дней кряду у людей лелеяли надежду, что хоть часть команды "Курска" еще можно спасти: оттуда доносится стук металла о металл- значит, там есть живые. В воскресенье вечером "Голос России" передал слова Клебанова: все, дескать, будет сделано для спасения моряков, и необходимые технические средства у страны для этого есть. И эта уверенность поддерживалась еще два дня. Появились сообщения, что Россия отказалась от иностранной помощи. Первую внятную информацию о случившемся народ узнал от самого Путина только на пятый день. Он же заявил, что шансы на спасение людей минимальны. И опроверг сведения о том, будто мы отказались от иностранной помощи по спасению людей. При этом сказал, что, как только такая помощь была предложена, мы вступили в переговоры. Тем самым и он подтвердил, что сами за помощью не обращались. Почему? Сверхсекреты в подлодке, про которые узнают иностранные спасатели? Или потому что миру станет известно, чего стоит на самом деле наш самый современный флот  - предмет национальной гордости? Во всяком случае, если бы хоть во что-то ставилась человеческая жизнь, на каждом углу надо было вопить "помогите!", не думая о деньгах, которые придется заплатить за работу по спасению людей! Ведь вроде бы шансы были, хотя и минимальные... И только потом мы узнали, что люди погибли 12 августа, в день затопления, так как лодка сразу же разгерметизировалась. И только потом пришлось признать, что две российские подлодки, предназначенные для спасения людей с такой глубины, еще три года назад были сданы в утиль, а специалисты разошлись по домам. При чем тут, извините, политика?

Путин мне нравится, уже чувствуется, что он умеет учиться на ошибках. На своих и чужих. Умеет прислушиваться к общественному мнению, а не винить во всем прессу. Думаю, именно пресса заставила его сдвинуться с места, приехать в Мурманск и встретиться с родными и близкими погибших моряков. А недавнее заявление президента о том, что он не снимает с себя ответственности за случившееся с "Курском" и со страной, хотя президентствует всего лишь сто дней, говорит о том, что наконец-то и в России общественное мнение что-то значит.

У меня создалось впечатление, что друзья мне, как человеку, уехавшему в Америку, чуть ли не отказывают в праве иметь свое мнение по поводу происходящего в стране. И вроде бы числят меня за Западом, на который теперь ("это уже не ельцинское время") никто в России оглядываться не собирается. Не знаю, как в России, а в Белоруссии всегда оглядывались на людей, старались делать все так, чтобы перед "миром" не было стыдно. И это в общем-то естественно. Квасной же патриотизм, как мне кажется, и об этом свидетельствует наша недавняя история, только развязывает руки вождям и вполне может превратить в позднего Ельцина даже подающего надежды Путина.

Впрочем, похоже, эти размышления уже не актуальны: в России еще одно несчастье - с Останкинской телебашней. И опять погибли люди. Какой-то рок витает над Россией в августе, начиная с ГКЧП в августе 1991 года. Хоть объявляй август всенародным месяцем повышенной предосторожности. Думаю, что скоро и Останкино будет неактуальным. Человеческая жизнь все больше обесценивается во всем мире.

Из Москвы

Должна сказать, что пыл твой привел меня в восторг, и я с ревнивой радостью подумала: ага, еще наш, русский, хотя и белорус!

Ты знаешь, что перестройка разрушила и мирную, и военную экономику страны и тысячи людей оставила без дела. И еще: Путин не тот человек, который что-то "демонстрирует". Он скорее по-мальчишески резок и прям. Это чисто советское воспитание, украшенное взбитыми сливками романтики. Вполне искренней. Боюсь, последнее и осложнит его жизнь. Но что делать: он родился в Советском Союзе. Я больно, как и все в стране, пережила печальную участь "Курска". Мне эта подлодка казалась родной. Я только что вернулась из Курской области и была ею очарована: мягким климатом, садами, старинными городками, а уж сколько имен знаменитых, русских! Но мне показался невыносимым вопль, который подняли СМИ по поводу трагедии. Они раздирали сердца людей, близких, родственных и чужих. А ведь не на прогулке были военные моряки. И всевозможные опасности их подстерегали. То, чем занимались СМИ, похоже было на цирковой трюк, когда акробат поднимается под купол, а потом на глазах умирающей от страха публики летит вниз. Вот так муссировали информацией и комментариями души людей. Да и Путину незачем было лететь в Североморск. Вот это была бы показуха, да еще мешающая заниматься тому, кому положено, конкретным делом. В России всегда лижут зад начальнику, с подлой невинностью глядя в глаза. Недаром Кутузов старательно выпроваживал Александра  I с театра войны в столицу, чтобы не мешал. А вот Николай  II, оставив Империю, помчался в Могилев и вернулся к... 1917 году. Президент не должен мчаться к месту трагедий, он должен не допускать их. Но так как ничего одноцветного не бывает, все же признаюсь тебе: думаю, что эти "вопли" СМИ заставили власть подумать о каждом, кого погибший моряк с "Курска" оставил на земле. Среди ругавших, плакавших, бунтующих несчастных людей на экране у меня остался в памяти отец командира подлодки. В более чем скромной комнате, изнуренный вечным трудом, сидел в строгом горе человек и говорил о службе моряка. Без проклятий и суеты. Как велико такое понимание! И как странно выглядит другое понимание... Открыла газету и смотрю на красивый снимок: "Корабль "Адмирал Виноградов" в походе". Но сверху заголовок: "Гримаса величия". Некий О. Владыкин возмущается тем, что отряд российских боевых кораблей отправился в дальний поход отрабатывать учебные задачи и присутствовать в Мировом океане. Владыкин считает, что лучше бы этого не делать, ибо положение Военно-Морского Флота из рук вон плохо: российские моряки не совершали дальние походы в течение перестроечных десяти лет. Этот поход, по мнению автора, похож на "вымученную гримасу тяжелобольного: я скорее жив, чем мертв".

Я тут же провела аналогию со взглядом на подобную проблему морского министра великого князя генерал-адмирала Константина Николаевича, которому принадлежит честь возродить Российский флот после сокрушившей его Крымской войны, когда по Парижскому трактату России было запрещено держать флот в Черном море. Будучи, как сам о себе говорил великий князь, "адмиралом без флота", он совершает поездки в сильные морские державы, изучает постановку дела и, вернувшись в Россию, требует беспрерывного плавания русских военных кораблей в дальних морях и океанах. В 1856 году - пять российских судов в Средиземном море, в 1857-м  - две эскадры в Черном море, потом идут на Амур, 1858-й  - три корвета и три клипера в кругосветке, 1863-й  - эскадра Лисовского в Северной Америке и т. д. В тех условиях послевоенной разрухи требовалась учеба и учеба. И никто не говорил о походах кораблей как о "вымученной гримасе". Я вспомнила свой разговор с Олегом Тимофеевичем Ивановым  - экс-президентом Федерации парусного спорта СССР, художником и автором потрясающей выставки в Третьяковской галерее, которая была посвящена морю, русским флотоводцам, истории сражений, дальним походам - короче, тому перевороту в Российском государстве, когда в Мировом океане появились корабли под Андреевским флагом. Вот кое-что из этого разговора:

"История русского флота необыкновенна. Весь Дюма с его мушкетерами  сущая безделица в сравнении с тем, что совершали русские моряки и морские пехотинцы, например, во время греческих архипелагских экспедиций. Князь Долгоруков с сорока матросами и одной пушкой освободил весь Пелопоннес. А в 1941 году, когда мы подверглись внезапному фашистскому нападению, флот сохранил боеспособность, воинское достоинство, не потерял ни одного корабля. И первыми сражениями, внушающими надежду на победу в Великой Отечественной войне, стала оборона Лиепаи, Гангута, Одессы, Севастополя, Ленинграда.

Смотрите внимательно произведения наших маринистов  - и вы без учебника по военно-морской истории поймете, что появление флота в России означало не только наращивание мускулов государства, но и крупнейший духовный переворот: море открывало мир, соединяло народы, было существенной частью жизни.

Корабль в море не выходил без иконы Николая Чудотворца. Были еще две интересные иконы: Корабль веры и Богоматерь Ильинская или Азовская. На первой изображена ладья, которая уходит по узкому фарватеру от врагов. На румпеле  - Христос, рядом  - апостолы, на баках  - русские святители. Это первое публицистическое произведение древнего искусства, посвященное морю. А Богоматерь Ильинскую, видимо, видел сам Петр Великий. На иконе изображен Азов, гирло Дона, корабли... Кстати сказать, один из известных английских исследователей истории мореходства писал, что российский флот древнее британского. И он прав. Когда у русских еще не было кораблей, они участвовали в морских сражениях. В эпоху Киевской Руси. Затем нас отодвинули в глубь континента шведы, поляки, немцы... Прошли века, и мы вернулись к морю.

Россия стремилась к морю, исповедуя, как и Англия, принцип открытости. И многолетнее континентальное сознание вдруг породило школу живописцев-маринистов. Начиналось с того, что художников отправляли в плавание делать зарисовки открытых земель. Только в XIX веке в России было совершено более семидесяти кругоземных (тогда так говорили) путешествий, и на шлюпках, корветах, фрегатах были художники. Они обязаны были рисовать берега, гавани, пейзажи, туземцев, фауну и флору. Экспедицию Беллинсгаузена и Лисянского сопровождал художник Михайлов. Десять лет провел на палубе корабля и на мостике, пока его не отправили в Академию художеств, Александр Боголюбов. Совершал плавания на судах Балтийского военно-морского флота, дружил с моряками прекрасно знал корабль Айвазовский. Однажды адмирал Корнилов привел эскадру Черноморского флота в Феодосию отметить день рождения великого русского художника. Промышленник Савва Морозов сподвигнул Константина Коровина и Валентина Серова, наших талантливейших мастеров, совершить путешествие на Север, и они увидели приполярные, субарктические моря, очень важные для жизни России. Судьба нашего современника директора музея "Поленово" Ф.Д. Поленова совершенно необыкновенна на фоне русской военно-морской истории. Он внук адмирала 1812 года и племянник Льва Андреевича Поленова, который был командиром "Авроры" и закончил жизнь заместителем начальника Ленинградского нахимовского училища.

Россия была великой морской державой, и дело нашей чести вернуть ей эту славу".

Знаешь, мощь и красота выставки, которую сделал в Третьяковке О. Иванов, просто требует, чтобы мы вернули это чудо  - морскую стихию России. И для мускулов, и для возвышения духа нации.

Я думаю, ты неправ, говоря о неактуальности размышлений на эту тему. Как будто, пройдя по газетам и экранам, сменившись новой бедой, случившееся с "Курском" перестало быть. Разве в этом мире перестали плавать, летать, рисковать мужчины?

Меня пригласили на концерт, который состоялся в зале, увешанном картинами Карла Брюллова. Я сидела напротив большого полотна с изображением Христа на кресте. Быть может, пение и музыка виноваты, но я вдруг увидела, как беззащитно, тонко, хрупко и слабо тело человека. Этот Христос был большим ребенком, с тонкими руками, бледным усталым лицом, детским пупком, словно мой худой, измученный телевизором и компьютером внук, когда он утром сонный бродит по квартире. Но почему столь хрупкое существо, как человек  (гриппозная букашка уносит его в небытие!), рядом с красотой и пользой создает закрывающие небо монстры-здания, авианосцы, танки, атомные грибы, почему он так изощряется в выдумках самого уродливого, коварного, смертоносного? Даже мир детских игрушек стал агрессивен...

Я смотрела на Христа, а представляла Петра Ильича Чайковского, которого посадили на авианосец, запаяли в космическую капсулу, отправили в Чечню или на атомный полигон, и нотные знаки на его рукописях испарялись на моих глазах, несмотря на спонсоров, благодетелей, благотворителей. И вообще у человека столько невыясненного с той силой, которая произвела его, направила в жизнь, видоизменит его или уничтожит, а он грубо бросает в сущее булыжники. И чем круче эти булыжники, тем почему-то слава человека круче...

Представляю, как хитро подмигивает и совращает мозговая извилина... А душа сокрушенно молчит, хотя она и есть истинное пространство жизни.

Допишу завтра. Приехал иконописец и просит картины для детского приюта в Рождественском монастыре во Владимире. Провозилась целый вечер, отбирая из своей скромной коллекции то, что будет интересно детям.

Сады вокруг огромных особняков и четыре спальни

Пишу и думаю: что нового могу сказать об Америке я? Я, который не знает английского языка и не "варится" в американской среде? Я, который, как и все бывшие советские, приехал сюда с предвзятым представлением об Америке, заложенным уже в подсознании и сформированным односторонним убеждением в том, что все советское или русское  - все равно лучше? Как-то я стал доказывать Але Кричевской, что самые красивые девушки  - в России, не задумываясь о том, что у каждого человека, каждой нации и у каждого времени свои критерии оценки чего бы то ни было, в том числе и женской красоты. Аля скептически слушала, а потом спросила:

-  А что, и ножки у русских девушек самые стройные?

-  Конечно!  - без тени сомнений ответил я.

-  Бросьте! Вспомните Пушкина: "Только вряд найдете вы в России целой три пары стройных женских ног"!

-  Это сколько воды утекло с тех пор!

-  А вы все же присмотритесь.

Работа наша связана с постоянными переездами с места на место. И я стал присматриваться. Женщин разного возраста здесь чуть ли не в любое время суток можно увидеть на улице шагающими или убегающими от инфаркта, в майках, кроссовках и шортах. Был удивлен и посрамлен: у подавляющего числа белых американок красивые, стройные ножки. Даже у тех, на лица которых смотреть не хочется, даже у тех, кто, мягко говоря, склонен к полноте! Даже у тех, кто не занимается быстрой ходьбой или медленным бегом! Так вот, подумал я, не получится ли у меня так и с другими впечатлениями об Америке?

...Как-то в выходной мы все, за исключением Брюса (уехал в Висконсин на юбилей местной радиостанции, на которой начинал свою карьеру), решили провести полдня в Центральном парке Бостона. Дамы с детьми отправились за мороженым, а ко мне тут же обратилась длинная, сухопарая американка:

- Вы русский?

За моим "да" последовал другой вопрос:

- Давно здесь?

Я ответил и добавил, что приехал к дочери, которая успела уже стать гражданкой Америки и родить мне замечательных внуков.

- Можно позавидовать,  - сказала она, а потом спросила:  - вам здесь нравится?

Американцы считают свою страну лучшей в мире и уверены, что любой человек, где бы он ни находился и ни жил, мечтает переехать в Америку. Помню, я очень удивил свою американскую сваху - мать моего зятя. "Теперь, когда Юлия стала женой американца, вы с Наташей тоже можете переехать в Штаты",  - "обрадовала" она меня, едва мы познакомились. И очень была озадачена тем, что я сразу же не бросился звонить в Иммиграционное бюро. Словом, когда американец спрашивает русского, нравится ли ему в Америке, в ответе он не сомневается. Но мне почему-то не захотелось сказать "да". Может быть, потому, что в последнее время я не раз сам себе задавал этот же вопрос и однозначно ответить на него не мог.

Подбежал Андрюша и протарахтел за секунду:

- Дед, я хочу угостить тебя мороженым! Посмотри, какой я нашел бабушке подарок! Гриб! Сыроежка, его можно кушать! Помнишь мы с тобой нашли такой в лесу! Бабушка, это тебе! Я тебя люблю тридцать, сорок, пятьдесят раз! Это много!

Я представил своей собеседнице Наташу, Юлию, Андрюшу и Анечку.

-  Какие прелестные дети! И все же, думаю, вы здесь счастливы и не скучаете.  - она опять повернулась ко мне.  - Вы ведь все вместе...

А действительно, может быть, это и есть счастье: под занавес быть вместе с детьми и внуками, жить ими, радоваться, если жизнь их складывается, и помогать, если в твоей помощи нуждаются близкие?

Когда-то мать рассказала, что ребенком я практически всю войну проболел. Одна тяжелая болезнь сменяла другую: ревматизм и ревматический порок сердца, тяжелое воспаление легких, зачатки туберкулеза, брюшной и сыпной тиф...

А недавно в Риге доктор Юрий Толкачев при помощи какого-то новомодного компьютерного диагностического метода определил, что была еще и малярия. Сам помню, как в сорок третьем году меня, с тифозными струпьями по всему телу лежащего на скамейке возле печки, предъявили немецкому оккупационному врачу вместо моего старшего двоюродного брата Миши, которого хотели забрать в Германию.

Я не умер, а Миша Чернецов не попал в Германию. Деревенская знахарка, которая пришла взглянуть на меня, горестно покачала головой: не жилец, мол, этот птенец на белом свете. А потом попыталась утешить мать: а если выживет, Настя, будет жить счастливо и долго! Сейчас у меня есть все основания считать, что первая часть предсказания сбылась. Надеюсь еще увидеть своих внуков студентами, но не очень, конечно, рассчитываю. Как карта ляжет. Но здоровьем занимаюсь всерьез.

Почти целый выходной мы провели в этом чудесном парке, а я все думал об этой даме и нашем разговоре. В сущности, она была права  - какой бы ни была для меня Америка, нам хорошо здесь всем вместе. В одном двухсемейном доме три поколения: родители, дети и внуки. И в этом смысле мы совершенно не типичная семья для этой страны, может быть, даже единственная в своем роде.

В Америке взрослым детям с родителями жить не принято. А взрослеют здесь рано: закончил High school (наша средняя школа) - и думай о себе сам. В это время дети, как правило, уходят из дома. Живут в университетских общежитиях или снимают одну квартиру на троих. Некоторые учатся на родительские деньги, накопленные для этой цели за десять-пятнадцать лет, но можно взять кредит на учебу от государства или частной компании, можно совмещать учебу с работой. Заработать на жизнь и оплату небольшой квартиры или комнаты можно уже с шестнадцати лет. Вроде бы все замечательно, да вот только молодые люди здесь не спешат жениться, а девушки- выходить замуж и обзаводиться детьми. Государство молодые семьи не стимулирует, на родителей рассчитывать вроде бы даже зазорно. В большинстве своем американцы женятся и выходят замуж после двадцати девяти-тридцати лет, а первенцы у них рождаются еще два-три года спустя. Бабушки и дедушки наезжают в гости с подарками и, поздравив молодых, отправляются восвояси, а внуку или внучке папа с мамой ищут бебиситтера, то бишь няню. Удовольствие тоже дорогое  - тысяча и больше долларов в месяц. Американские внучата в большинстве своем совсем не знают, что такое бабушки в русском понимании этого слова. И с детства лишены той безоглядной любви и доброты, что может дать только бабушка. А до американских бабушек и дедушек просто не доходит, зачем эти русские старые дуры бросили все и перелетели океан. Жалко внуков, жалко и бабушек, не знающих, что такое "вторые" дети, как они растут и сколько радости доставляют.

Хотя большинство американцев и американок и доживают до глубокой старости, им не позавидуешь. Потеряв контакт и взаимопонимание с детьми и внуками, они остаются в полном одиночестве. Чаще всего на попечении нанятых детьми за госсчет чужих людей. Галина, наша нью-йоркская приятельница, восемь лет в Америке отработала, ухаживая за такими одинокими, хотя и при детях, старухами. Они одеты и накормлены, живут в аккуратно убранных домах и квартирах, спят на чистых простынях. Трагедия их в том, что поговорить не с кем: близкие отделываются редкими телефонными звонками. Мы с Алей обихаживаем сады вокруг огромных трехэтажных особняков, в которых десятки комнат и спален. А детских голосов там не слышно  - населяют их стареющие пары. Жертвой американской традиции жить раздельно с детьми стали наши рижские друзья  - Елена и Иван Казьмины, люди уже довольно пожилые. Около пятнадцати лет назад их дочь вместе с мужем эмигрировала в Америку. Поселились они в Бостоне. И дочь, и зять в Америке довольно быстро встали на ноги. Одна из местных газет назвала их в числе двадцати самых преуспевающих эмигрантских семей. Теперь они живут в собственном доме уже впятером  - в Америке родились еще дети. Рижские дедушка с бабушкой приехали к внукам два года назад. По американской традиции, дочь предложила родителям поселиться в гостинице, а не в их доме. Родители разобиделись и заявили: в таком случае мы будет жить у друзей. В глубине души они рассчитывали, что дети, конечно же, опомнятся и откажутся от своей гостиничной затеи. Ничего подобного. С аэродрома дочь завезла родителей к нам! За месяц с детьми и внуками они встречались лишь от случая к случаю. По-русски молодые американцы не говорили. Конечно же, и речи не возникало о воссоединении семей. В Риге Казьмины доживают довольно уныло и однообразно в своей двухкомнатной квартире, дочь подкидывает денег. А душой они, конечно, с внуками и детьми. И прекрасно понимают, что новая встреча может и не состояться. В общем-то подобная участь грозила и нам с Наташей, если бы нам не повезло с американским зятем.

Брюс в этом отношении  - нетипичный американец. И это даже странно: воспитывался-то он как раз в типичной американской семье и рано, как и его две сестры, ушел из дому. Родители, сейчас уже пожилые и больные люди, вот уже около тридцати лет живут в Нью-Йорке. Вдвоем в собственном доме с четырьмя спальнями. Трое детей и девять внуков разбросаны по всей Америке. Раз-два в год родители берут свою машину (отец уже ходит тяжело и плохо, но за руль садится) и приезжают к нам в Бостон. А останавливаются они, конечно же, в гостинице, хотя в нашем доме места хватает на всех. Зять и мы все очень расстраиваемся, но старики никаким уговорам не поддаются.

Может, из-за того, что в детстве Брюсу не хватало нежности и ласки, в чем он сам признается, своим детям он решил обеспечить их с лихвой. А потому сказал Юле, что хочет жить в большой семье. Чтобы у детей были и бабушка, и дедушка. Более того, он хотел, чтобы у его детей был и старший брат. А потому выписал в Америку нашего племянника. К сожалению, старшего брата из Лени не получилось. Окончив школу, племянник вдруг так затосковал, что отказался учится в университете и уехал в Ригу. Правда, с хорошим английским, что помогло ему в конце концов попасть на работу в один из частных банков.

К рождению внука мы с женой Наташей прилетели в Бостон. Спустя месяц Наташа превратилась в пламенную молодую бабушку. С тех пор живет в Бостоне. Сразу же было решено, что мать и бабушка будут с ним общаться, рассказывать и читать сказки на русском языке, а отец  -  на английском. Наташа по мере взросления внука переквалифицировалась в эдакую Арину Родионовну. В результате Андрюша удивляет наших русских друзей отличным русским языком, а американцев  -  английским. И этот результат просто осчастливил меня: уже с годовалым внуком мы прекрасно понимали друг друга! Я знаю русскую бабушку, которая подолгу живет в Америке, но объясняется со своими внучками при помощи мимики и жестов.

Сейчас Брюс и Юля думают о русском садике, а в отдаленной перспективе не исключена, как я понимаю, и русская школа в Москве или Санкт-Петербурге.

Из Москвы

В начале лета мы отдыхать не поехали. Муж отправился на экономический форум в Петербург. Обсуждал, как поднимать нашу экономику, если она есть, конечно. Я же поехала в Пензу. Стоит она высоко на холме, подковой спускается к реке Сура. Но самое красивое  -  это парки. Они террасами следуют друг за другом, с фонтанами, скульптурами, памятниками. Это город художников. На площадях продаются картины. На одну, мне понравившуюся, денег не хватило. Художник отдал ее мне, не сомневаясь, что я вышлю ему деньги из Москвы. Конечно, сделал он это не от хорошей жизни, хотя русскому человеку свойствен "широкий жест". Пенза, когда-то богатейший торговый город, сейчас нищая. Нет средств на серьезные ремонты домов, дорог, но город чистится, моется, убирается. Знаешь, как франт, у которого есть манжеты от рукавов, а рубашки нет. Мне хотелось увидеть гимназию, в которой преподавал Илья Николаевич Ульянов, отец Ленина. Этот человек мне очень симпатичен. Иду по нагорной части Пензы и думаю, как бы мне похитрее спросить про гимназию, где работал отец Ленина. Ведь время таково, что Ленина, всех Ульяновых и даже ни в чем не виновный город Симбирск-Ульяновск костят, как только можно. Идет юноша, задаю вопрос, хорошо выговаривая слово "гимназия" и невнятно слово "Ульянов". Но он спокойно мне показал красивое здание и кое-что рассказал о жизни Ульяновых в Пензе. Заметь, это был молодой человек! Неужели вопреки всем идеологическим дрязгам он понял: пока живет человек, его надо любить, умрет  - помнить...

С другим моим желанием дело обстояло хуже. Ты, наверное, помнишь, что Пенза славилась своими часами "Чайка"? У многих, купленные еще тридцать лет назад, они и сегодня ходят блестяще. Ну я и решила, что наконец-то куплю в Пензе "кукушку". И уже представляла, как открывается дверца домика, выглядывает эта ленивая птичка, у которой, по мнению моего любимого Бунина Ивана Алексеевича, самый весенний, юный и светлый голосок. Отправилась в фирменный магазин "Часы". Высматриваю "кукушку". Но со стенда смотрят на меня лишь плохого зеленого цвета "лягушки". На мой вопрос продавщица отвечает: "лягушки" из Германии. Пензенский часовой завод обанкротила мафия, решив убрать конкурента с рынка. Стоят цеха, филигранно работавшие мастерицы, чтобы прожить, собирают стеклотару. Представь холодный, не отапливающийся цех на четыреста человек, где работают трое. Из старых традиций  - лишь белый халат. Зарплаты, конечно, не получают.

Я зашла в магазин на территории завода, надеясь, что здесь сохранилось что-то из старых запасов. Вместо часов на витрине черные макароны. Зато немецкая "лягушка" чудодейственным способом преодолевает все препятствия на пути из Европы. Боюсь только, что болото не то выбрала: Пенза город сейчас хоть и бедный, но гордый.

Что-то подобное хотят проделать с пензенским заводом "Дизельмаш". Старое, крепкое предприятие, шесть тысяч рабочих, дизеля поставляет в 27 стран. Они прекрасно работают даже в тропическом климате. Нет же, кое-кто едет на Запад, там ему говорят: зачем вам завод? Мы вам поставим готовые детали, а вы только собирать будете. Так и получается: в часовом деле  "лягушки", в дизельном  - отверточное производство, то есть только отвертки русские.

Но вернусь к нашему отдыху. Едем не на дачу, не в деревню, а в "Марьино". Садимся в странный поезд  - в нем меньше вагонов, чем положено. Но мягкие спальные вагоны, бархатные диваны, картины, крахмальное белье и чай. И это сегодня! Оказывается, поезд был "учрежден" советской властью специально для санатория "Марьино". идет до Льгова, оттуда едешь автобусом.

Санаторий переполнен. Отдыхающие из Москвы, Курска, Брянска, с Украины. Это среднего и выше достатка люди. Очень модно и потому одинаково одеты. Обслуживающий и медицинский персонал, которому мало платят, тем не менее очень старается; видимо, в других местах платят еще меньше. Кухня домашняя, так как санаторий имеет огромное подсобное хозяйство.

"Но каков же сам дворец?"  - спросишь ты. И я отвечу: так же прекрасен, как Архангельское, Кусково, Останкино. Князья Барятинские строили не хуже других русских вельмож  - Шереметевых, Голицыных, Долгоруких. Среди полей и лесов поднимается, словно залитый солнцем в любую погоду, дворец. Скульптуры, беседки, белые фонтаны, живописные горбатые мостики, клумбы и оранжереи. У самой воды монумент, воздвигнутый Барятинскими в честь окончания Кавказской войны. Я пошла в дворцовый музей посмотреть на лица многоколенного рода князей Барятинских и узнала, что построил дворец князь Иван Иванович Барятинский. Он как дипломат многие годы защищал интересы России за рубежом, как едва ли не самый лучший агроном создал экономическое, невиданное по тем временам прогрессивное сельское хозяйство в своих имениях; в его письмах и распоряжениях видна забота о крестьянах: он построил для них больницу, аптеку, богадельню, школу, способных крестьянских детей посылал учиться в Петербург, беднейшим строил дома и покупал лошадей. И при этом, обрати внимание, князь пишет в 1819 (!) году: "Если бы не бояться прослыть странным, я всех бы тунеядцев своих отпустил на волю, но с тем, чтобы выгнать их из вотчин... Сим единственным способом можно искоренить этот род глупых и развратных людей..." Даже советской власти не удалось отпустить на волю тунеядцев и бездельников: она их содержала часто в ипостаси партийных работников. И вот только сейчас они отпущены и выгнаны. И потому или гибнут, или берутся за ум...

Я взяла в библиотеке три тома воспоминаний поэта и ярого "усадебника" Афанасия Афанасьевича Фета. И читала в княжеской усадьбе об усадебной жизни. Я поняла, что дворянские усадьбы в России  - это целая цивилизация. Свободная от регламентаций сфера жизни на природе всегда была близка широкой и романтической русской натуре. Есть кодовые слова  - липовые аллеи, беседки, гроты, барышня у окна, темные аллеи, запущенный сад, сладкий досуг, чады и домочадцы... Мы слышим их и многое понимаем об усадьбах. Эпоха просвещения связана с порядком, практической пользой, гармонией. Усадьбы времени романтизма  - это задумчивость, меланхолия, воспоминания, томики французских романов. Усадьбы "серебряного века" отличались приверженностью к историзму, почитались раритеты  - церковная старина, экипажи разнообразных фасонов, семейные портреты, сохранялись старые постройки. И конечно, все русские усадьбы были "приютом муз". Художники, певцы, поэты, музыканты, декораторы, архитекторы жили, гостили, творили в них.

Когда я видела на круглых полянах в лесу купы деревьев, высаженных для игр и занятий дочерей князя, я начинала понимать смысл усадебной семейной повседневности - с ее связью поколений, значимостью рода, сословия, философии хозяйства, передачи наследства, тревоги о нравственных достоинствах наследника, и слагаемые этой жизни  - соседи, гости, карты, музицирование, домашнее чтение. Это большой дом, вобравший в себя особенности национального мировоззрения, где обеспечена любовь бабушке, прабабушке, престарелой тетке, бедному племяннику, старой няне, родственнику  - десятой воде на киселе.

Сейчас в России появились опять усадьбовладельцы. В самой Москве селятся в старинных особняках. Но что-то не видно, чтобы новые владельцы были движимы идеями своих аристократических предшественников и стремились к духовной жизни. Евроремонт старинного особняка наполняет близлежащие мусорные контейнеры книгами, картинами. А на Малой Бронной однажды выбросили целую библиотеку. В Москве появилась новая фигура  - мусорщик. Это человек интеллектуальный. Он знает, что и где искать.

Вы просто молодцы с Наташей, Юлей и Брюсом, что хотите создать по русскому обычаю большой и оседлый дом. И счастье, что Брюс, твой американский зять, это понимает. Мне жаль американцев, которым приходится кочевать. Кочуя, не соберешься с мыслями, чтобы оставить сыну вот такое завещание:

"...Я желаю, чтобы сын мой обучаем был на восьмом году латинскому, греческому, славянскому, а наипаче своему природному языку... Надо обучать его механике без педантства, изучать рисовальное искусство и арифметику... Надо возбудить в нем охоту к физике, химии и земледелию. Пусть занимается агрономическими опытами...

Мне хочется, чтобы он умел работать скобелью, топором и плугом, искусно точил, мог измерять всякого рода землю, умел плавать, бороться, носить тяжести, ездить верхом, прыгать, стрелять, наконец, чтобы все минуты его были употреблены или на упражнение тела, или на образование его души.

...Я желаю, чтобы сын мой путешествиями своими приобрел крепость, проворство и все нужные познания. Я требую, чтобы путешествие его по Европейской России продолжалось четыре, а по Азиатской два года.

После шестилетнего путешествия по Отечеству пошлется сын в Голландию, Англию, Францию, Италию, Испанию, Германию, Швейцарию, Данию, Норвегию, Швецию... и возвратится он в Россию в возрасте 26-28 лет.

Его употреблять должно по Министерству внутренних дел и финансов и надлежит думать, что Россия ему гораздо известнее будет, нежели многим из управляющих ею.

...Я испрашиваю как милости от жены моей не делать с него ни Воина, ни Придворного, ни Дипломата. У нас столько Героев, столько Придворных слуг, столько Политиков!

Россия есть великан! Особам, по своему происхождению, богатству и воспитанию отличным, довлеет преимущество служить и поддерживать государство.

Сего 27 ноября 1815 года.

Село Ивановское, князь Ив. Ив. Барятинский".

Его сын Александр стал героем России. В звании генерал-фельдмаршала, командуя Кавказской армией, пленил Шамиля.

Ты спросишь: а какая же жизнь вокруг этого острова красоты? У жителей огороды и сады. Но денег нет. Могут на улице попросить пять рублей только на хлеб. Здесь же рынок, товары с Украины и из Белоруссии. В поселке два хозяина: санаторий и "новый русский", бывший агроном колхоза. Он скупил магазин, столовую, хлебзавод, строит дома и продает квартиры. Мне очень понравились люди: крайне добросердечны.

Я  не Тургенев. И герой мой не Хорь или Калиныч. Но из-под Льгова. И тоже  - тип. Он заправляет лодочной станцией. Лет пятидесяти, высокий, крепкий, с курчавой гривой, загорелым лицом. Я плавать не умею, а лодки боюсь, как огня. Пришлось довольствоваться сиденьем в кресле. Кот Маркиз, сущий аристократ по внешности и повадкам, вальяжничал в тени под сосной, а все отдыхающие подносили ему дань. В один из дней рыболовы, видимо, процедурились, и кот остался без рыбы. Вылез из-под сосны - толстый, ленивый, недовольный. Я говорю лодочнику:

-  Бедный, голодный Маркиз.

-  Да он же халявщик,  - с удивлением смотрит на меня лодочник.

-  А вот Шарик службу несет. Лает, если кто-то чужой у ограды появляется,  - это я о маленькой, облезшей, безумной собаке, живущей в будке у проходной.

- Бездельник, притворяется,  - обрезает меня лодочник.

Я замолкаю, потом жалуюсь:

-  У меня дома эрдель большой. Соберусь в магазин, а он меня не выпускает. Раздеваюсь. Иногда даже плачу.

-  Вы кто по профессии?  - неожиданно спрашивает лодочник.

-  Журналист.

-  Какой же вы журналист, если ни в чем не разбираетесь? Все просто : собака определила вас в свою стаю. Вот и извольте подчиняться.

Приходят отдыхающие, просят лодку.

-  Где санаторные книжки? Я должен знать, кто утонет,  - ворчит лодочник. Но каждую даму собственноручно сажает в лодку.

Появляется санаторная уборщица:

-  Ты обещал показать бузину. Что-то я ее не вижу. Мыши без нее все сожрут...

-  Я вообще ничего не вижу, даже жену  - только на ощупь.

Они идут к роще на холме; слышно, как ломают ветки для огромного веника, с которым уборщица уходит.

-  Вы, конечно, не знаете, что бузина отгоняет мышей.  - Это мне с осуждением.

-  Не знаю... то есть не знала...

- Ну вот, а говорите  - журналист.

-  Мне бы хотелось посмотреть на оленей и косуль. Далеко идти?

-  До последней поляны. Хочется посмотреть  - посмотрите. От вас вреда, может, и не будет. А то некоторые посмотрели, а потом съели, когда в магазине не было мяса. Особенно жаль Борьку, хоть и сожрал он у меня все тюльпаны, а у девок из оранжереи таскал хлеб с колбасой... все же лучше бы он пожил.

Я перевожу разговор на другую тему:

-  Какая у вас хорошая работа! Воздух, вода, все так красиво...

-  Если бы вы спускались в шахту, как я много лет подряд, а потом поднялись на вышку высоковольтную  (я был и верхолазом), то уразумели бы, что только земля и небо красивы. Остальная мелочь пошла от них.

-  Ну а человек? Разве мелочь? Чего только не напридумывал...

-  В человеке еще не разобрались. А вот выдумщик  - это точно. Пригласили нас с женой в гости, я прихватил бутылку лучшей водки. Жалко было, но взял. Приходит туда же мой приятель с самогонкой. Пробовать стали. Его самогонка вышла на первое место. Настаивает на чаге особым способом. Самогон становится чистейшим и лечебным.

-  Чага гриб лечебный. Поделился бы он своим секретом, может, и алкоголиков стало меньше.

-  А зачем? Он потеряет в наших местах свою личность. А так он при секрете и секрет при нем. Вы что, не понимаете, как ему обидно будет, если...

-  Понимаю. Я книгу написала, три года сидела в темном, пыльном архиве. А теперь из нее таскают куски и даже не ссылаются на меня...

-  Вот видите. Ну вам, как посмотрю, все равно не разбогатеть. А с ним такое может случиться, все-таки Россия хорошо пьет...

Тут появляется муж. Слышит наш дуэт и включается:

-  Один американец изобрел колун...

-  Какой колун?  - недоумеваю я.

-  Я же говорю, что она не журналист. Ничего не знает,  - вздыхает лодочник.

-  Колун, чтобы дрова колоть, но со встроенной пружиной. Ударишь полено в щепы. Американец стал миллионером, колун завоевал весь мир.

- Да купил я этот колун в нашем магазине. Не терпелось попробовать. Поставил, размахнулся, как ахнул! Колун  - в одну сторону, пружина  - в другую. Только деньги выбросил. Не русское это дело  - подпорки силе ставить.

День отгорал за островом. Колонны ротонды стали прозрачными. Лодочник сказал, что родился на Украине, что ему жалко земляков и стыдно за них  они "набегают" на курские земли, подворовывают. Но он любит Украину, а в России встретил жену, в армии служат два сына- десантники. Но как теперь соединить две любви в одну, если на земле провели межу не единства, а раздела?

От "Марьино" до границы с Украиной всего сорок километров...

А еще были добрейшей души баба Оля из Белоруссии; обижавшийся за плохое отношение к Брежневу врач Виктор Николаевич; профессор-химик Елена Александровна, пишущая в отпуске вторую "амбарную" тетрадь о Пушкине; гениальный, тончайшей души фотограф-выпивоха Петр Яковлевич; красавица барменша, по слухам, отказавшая неземному Киркорову в кредите, и т.  д.

Я, как тургеневский барин, игравший на виолончели, умиляюсь и как Салтыков-Щедрин злюсь, думая о нашем народе. Но, Господи, как я его люблю...

"Размышляя и предвидя, скопидомно не живет он наперед..."

Стихийно сложившийся фаталист

А теперь пришло время рассказать о том, как парень из белорусской глубинки дошел до американской жизни, в которой решил во что бы то ни стало продолжать быть вполне счастливым человеком. И похоже, у меня получится: для этого счастья не так много и надо. К тому, что уже есть, прибавить возможность заработать на ежегодные две поездки в Россию и найти для этого промежуток в довольно жестком семейном расписании. Нужно выкроить месяц-полтора, чтобы побывать в Риге, навестить братьев и могилы родителей в Белоруссии да окунуться в молодость в Москве, где у меня много друзей.

Я хотя и стихийно сложившийся, но устойчивый фаталист. В том смысле, что никогда не предпринимал никаких попыток выбраться из того потока, который подхватил меня в момент, когда я появился на свет. Я просто старался делать более-менее сносно все, что от меня требовалось. И был счастлив тем, что получал взамен.

Школу я окончил спустя три года после смерти Сталина. И еще помнил, как в 1954 году одному из моих односельчан, надумавшему поступать в Ленинградский университет, прислали анкету чуть ли не из двухсот пунктов! Заполнить ее самостоятельно выпускнику средней школы было не под силу, и он пришел к директору школы, моему отцу, за помощью. Был в анкете и такой вопрос: "Находились вы во время войны на оккупированной территории?" Отец посоветовал парню подать документы в Белорусский университет...

Тем не менее спустя два года у меня появилась шальная мысль уехать в Москву, в новый "дворец науки", как тогда называли МГУ. Амбиции подстегивала серебряная медаль. Манил меня факультет журналистики. Но четверка по русскому письменному охлаждала мой пыл. Отец мне тоже советовал поступать в Минске, но тут вдруг он получил письмо от своей знакомой по партизанскому отряду Людмилы Бай. Выяснилось, что она работала в МГУ на географическом факультете. Профилирующим предметом при поступлении на геофак с серебряной медалью была математика. В школе я считался одним из лучших по этому предмету. Таким образом, все решилось само собой. Отец повез меня в Москву и помог сдать документы. Отправиться в столицу нашей Родины самостоятельно я не решился, так как дальше Бобруйска, да и то с отцом, никуда из деревни не выезжал. Людмила Бай к моменту моего появления на факультете уехала в длительную зарубежную командировку, и я ее никогда не видел. Приехал я в деревню со справкой о приеме в МГУ, и в райотделе милиции мне со скрипом выдали паспорт (у моей матери паспорт появился лишь за десять лет до смерти). На географическом факультете МГУ я стал чуть ли не единственным представителем советской деревни. А теперь скажите, что тут вышло по моей воле? От меня требовалось лишь прилично сдать экзамен по математике.

С распределением произошло примерно так же. С Магомедом Назировым, моим лучшим другом и соседом по общежитию, ныне, увы, уже покойным, мы заранее договорились работать вместе. Хорошо бы в Москве или под Москвой. А в аэрологической лаборатории в Домодедове было лишь одно место. Зато  - две вакансии младших научных сотрудников на учебно-исследовательском судне "Батайск", приписанном к Мурманскому высшему мореходному училищу. Во время стоянки судна в Рижском порту я тяжело заболел. Врач посоветовала мне списаться с корабля и найти работу в Риге. Сейчас, в Америке, мне кажется, что моя жизнь в Риге была своего рода эмиграцией, хотя я тогда этого не осознавал. В самом деле, мы, приезжие, жили среди латышей как бы отдельным сообществом: разный быт, разная культура. Латышский начинали учить многие, но так до конца никто и не освоил. А зачем, собственно, он нужен, если во всем Союзе все разговаривают на великом и могучем? В Нью-Йорке, в Бруклине, десятилетиями живут выходцы из России, которые до сих пор удивляются: и почему эти американцы до сих пор не знают русского?.. Между прочим, моя мать, мудрая женщина, много раз советовала мне уехать из Латвии, в которой побывала лишь раз. Латыши, говорила она, затаили зло на русских, рано или поздно там начнется смертоубийство.

И журналистом я стал волею судьбы. Во время длительного ремонта "Батайска" в Таллине в "Советской Эстонии" прочел гнусную рецензию на фильм "Девять дней одного года". Нам с Магомедом и Томом Айзатуллиным, заведующим лабораторией химии моря и выпускником химфака МГУ, фильм очень понравился. И ребята подначили меня написать контррецензию в газету. Мне было чуть более двадцати двух, когда я впервые увидел свою фамилию под серьезным материалом в солидной газете и получил крупный по тем временам гонорар. Этого оказалось достаточно, чтобы заболеть газетой.

В середине семидесятых началась одна из волн еврейской эмиграции в Израиль или через Израиль в Соединенные Штаты. Уехали двое моих коллег, а потом стал собираться и третий. Отговаривать Юру было бесполезно: годом раньше уехали его тесть с тещей и сыновьями. И завели там свое дело. Но я все же попытался отговорить. Основной аргумент был смешным: куда ты едешь, скоро здесь станет лучше, чем в любой Америке, ведь на смену Хрущеву пришел молодой и энергичный Брежнев. Помню, так хотелось, чтобы я оказался прав и Юра в конце концов вернулся назад. Мне даже приснилось однажды его неожиданное возвращение.

Мне тогда и в голову не приходило, что не Юра вернется в СССР, а сам я окажусь в этой Америке... Смешно, но я и сейчас чуть ли не уверен, что и СССР развалился только потому, чтобы мне было психологически легче оказаться вдали от родины.

Родился внук, и меня позвали к нему в Америку. Но я взял отсрочку. Дело в том, что Наташа с такой легкостью уехала в Бостон еще и потому, что наши личные взаимоотношения переживали достаточно серьезный кризис. Сейчас она сама признается, что уехала не только к дочери и внуку, но и от меня. Я думаю, что тем самым она спасла наш брак. Но тогда я чувствовал  - за океан мне лучше не спешить. Да и слишком многое меня еще связывало с Ригой и Белоруссией. Во-первых, работа. Мне в очередной раз повезло. В то время как мои коллеги, собкоры других центральных газет в Латвии и Прибалтике, не вписались в резкий поворот страны к независимости и национализму, президент частного издательского дома "Петит" пригласил меня на работу в качестве заместителя редактора нового еженедельника "Суббота".

Теперь, когда я уже пенсионер от журналистики, могу себе сказать, что такого счастья от работы и от общения с людьми в этом процессе я не испытывал за всю свою журналистскую карьеру  - это было что-то вроде моей "болдинской осени".

А потому, совершенно естественно, мне ее хотелось растянуть до бесконечности, а не менять на американскую. Иначе говоря, за океан меня совсем не тянуло. И прямо признаться в этом моим американцам отчего-то неловко. Но был и очень серьезный аргумент для них в пользу продолжения моей латвийской эпопеи: за три года до пенсии глупо уходить с работы! К тому же Наташе было спокойнее оттого, что в Риге я могу помочь ее стареющим на глазах родителям, с которыми у меня были просто сыновние отношения. В душе-то, конечно, я понимал, что так или иначе, а выбор между Ригой и Бостоном мне сделать придется, но пока надо мной не капало...

Закапало буквально через год. Мне стали поступать совершенно недвусмысленные сигналы: пора, мол, готовиться к Америке. Моя квартира вдруг оказалась хозяйской, и ниоткуда взявшийся домовладелец взвинтил цены на такую высоту, что было просто аморально их платить, не говоря уже о том, что отнюдь не просто даже при моей сносной зарплате. Затем умер тесть, которому, казалось, сноса не будет. В Белоруссии умерла моя сестра, она жила в Доме инвалидов, и я ее навещал. Умерла теща. В июне мне вдруг звонит дочь и сообщает, что беременна. К этому времени я уже сдал экзамены по языку и истории Латвии и стал гражданином этой страны. Это позволило при уходе на пенсию учесть 23 года московского стажа (негражданам Латвии советский стаж работы за ее пределами не засчитывается) и повысить мою пенсию практически в два раза.

Что выходит? А то, что практически все крючки, которыми меня держали в Латвии, оборвались. Родина и Латвия меня отпускали.

Как говорит мой Андрюша , это счастье. И я его легкомысленно увез с собой, чем лишь осложнил себе здесь жизнь. В эмиграции легче, когда на родину не тянет. Может, потому многие русские эмигранты здесь плюются при упоминании слова "Россия", выискивая существующие и несуществующие там недостатки.

Вот таким образом я, когда-то сугубо советский человек и патриот, оказался в Америке. Причем с абсолютным пониманием того, что моя личная и профессиональная жизнь здесь не продолжается, а начинается сначала: новая работа, прежняя-новая жена, новая семья! Ясно, что без помощи дочери и жены, даже в мелочах, я и шагу ступить здесь не смогу. А у них свои дела и заботы, значит, мне надо избавляться от прежних амбиций и претензий. И подчинять свои интересы интересам семьи. Как бы ни нужна мне была работа (и заработки), надо учитывать, что я уже с пенсией, а Наташе работа нужнее. Юля же может заработать в час больше, чем я за полдня! Значит, я, как ни крути, объективно и субъективно на последнем месте. Очень трудно, признаюсь, с этим смириться, из-за чего нет-нет и возникают конфликтные ситуации в нашей дружной семье. На свои места все ставит моя любовь к Андрюше и Анечке: ясно, что вдали от них мне уже долго не прожить.

После долгих и тягостных раздумий я отпустил свою "синюю птицу" и решил зарабатывать деньги руками. И стал садовником. Делаю то, что делал еще мальчишкой с отцом,  - сажаю деревья и цветы, ухаживаю за ними. Круг, как говорится, замкнулся. В день я зарабатываю до восьмидесяти долларов, что позволило мне довольно быстро избавиться от статуса иждивенца, стать более свободным. Хотя бы в замыслах. Как ни крути, свобода  - это прежде всего деньги, в особенности если речь идет о поездке в Ригу, Россию, Белоруссию и об удовольствии дышать февральскими метелями.

Из Москвы

Скоро февраль, мой любимый месяц. Как только ни называют его  - снежен, лютый, сечень, свечен, бокогрей. Согласись, в этом что-то есть...

Что же касается собственного юбилея  - это, конечно, не радостные двадцать и не достойные восемьдесят. Это по Гоголю  -  "ни то, ни се, а черт знает что". В такой же февраль 1942 года бабушка в жуткую метель вела меня в детский сад. Это было на Урале, в Магнитогорске, в эвакуации. Идти нужно было в гору, ветер сбивал с ног и вдруг прямо перед нами снес крышу с дома, перегородив улицу. Бабушка ругала громко и одинаково Бога, Сталина, Гитлера и погоду. Вечером взрослые пришли поздно. Никто не принес ни хлеба, ни картофельных очисток. Во всем винили метель, а не войну. Но вот уже "жизнь прожита, а снова трясет нищета на грязных вокзалах сумой",  - сказал поэт сегодня. И все винят перестройку. И я  - пенсионер перестроечный и потому не очень благоденствующий. И все же, отработав сорок три года, я перестала ходить ежедневно на службу и словно прозрела. Окружающая жизнь расширилась, все стало множественным и многоцветным! Я теперь двигаюсь в живом потоке жизни и лучше понимаю суть вещей. Раньше были лишь касательства жизни, обреченные на заданность, тенденциозность, идеологизацию. Я как бы передвигалась по казенному коридору. В казенном коридоре пребывали казенные люди с придуманной для них жизнью.

Сейчас все узкое, прищемленное службой ушло. Я просто живу, смотрю на мир. Странно, но за семь пенсионных лет я прожила более длинную и разнообразную жизнь, чем за режимные служебные десятилетия.

Теперь мне стал ясен феномен пенсионера. Я  - свободна. Я люблю жизнь, как никогда. В молодости на нее некогда было оглянуться. В зрелости выдавливались из нее соки  - квартира, карьера, деньги. Она платила тем же: выдавливала здоровье, нервы, забирала жизнь год за годом. Сейчас я могу позволить себе многое. Ну, например, быть общительной, хотя на пользу живого слова нельзя указать с той же уверенностью, с какой указываешь на гвоздь, забитый в доску. Я могу даже влюбиться. Чтобы не прозвучало это вульгарно-красиво, процитирую Томаса Манна: "Старик Требич читал ей влюбленное прощальное стихотворение... Характер, дух, личность, остроумие, одаренность и к тому же прекрасные глаза влюбили его по уши самым законным и галантным образом. И меня тоже привлекает "полноправие" старости в любви, которое я разделяю с меланхолическим Микеланджело, Гёте и Толстым. Чрезвычайно стойкие натуры".

Но главная особенность пенсионера в другом - в том, за что его терпеть не могут и величают маразматиком, чайником, вязаным беретом, занудой и прочее. Любя жизнь, ценя ее, рассматривая ее восхищенным прощальным взглядом, пенсионер всеми силами пытается улучшить ее, осправедливить. Он это может делать на очень высоком уровне - как это делал мой сосед Федор Дмитриевич Поленов, или известный искусствовед, репинист Владимир Николаевич Москвинов, или химик и коллекционер, подаривший Третьяковке 64 шедевра русской живописи, академик Сергей Николаевич Горшин, - а может делать на простом житейском уровне, кормя кошек, собак, голубей, оберегая газон от грязи, требуя от жилищных управлений ремонта... Пенсионер странен и смешон для окружающих хотя бы тем, что, не отрицая реальной жизни, он приходит к мысли, что большая доля ее наполнена удовлетворениями не естественных, а придуманных и комфортных потребностей. Ты будешь смеяться, но я считаю, что главным действующим лицом в нынешней российской жизни является пенсионер, а не какой-нибудь "новый русский", деловая дама, охранник, будочник из торговли, думец и т.  д. Все эти фигуры с таким эмоциональным нажимом говорят теперь: "Я работаю!", что становится странным, как это раньше жил мир без их работы и почему их усилия не влияют на подъем экономики. А все просто  - работают они и живут в векторе "баксов", "бабок", "зеленых"  - как там еще? Интересно, с такой "особой" работой подняли бы они страну после военной разрухи? Сомневаюсь. И делаю это по пустяковой, по нынешним меркам, причине. Я лежала в Боткинской больнице в палате с маленькой старой женщиной. Она была вежлива, внимательна, услужлива и очень больна. Рассказывали, что она  - крупный финансист в прошлом, обучила тайне этого дела многих перестроечных банковских работников. И дала эту престижную нынче профессию своим дочерям. Обе  - хорошо устроившиеся деловые дамы. Они ни разу за месяц не навестили мать. Она скучала по внуку так, что ночью пробиралась к чужой кровати и, забывшись в склерозе, баюкала, укрывала ноги соседке, приговаривая: "Заинька, ты опять раскрылся, простудишься". Но внука к ней тоже не привозили. Наступил день выписки, но ее некому было забрать. Меня попросили позвонить дочерям. Одна была на отдыхе в Испании, другая сказала, что у нее важное совещание и она не успеет. "Возьмите ей такси, деньги у нее есть". Многое повидавший медперсонал был потрясен. Ее отвезли в пустую квартиру (дочери  мать давно отселили)  на "скорой помощи".

Вот тебе мамы и деловые дамы! Вернее, новый вариант понимания "работы" и делания денег. С таким пониманием ни мать, ни отечество не поднимешь.

Но вернусь к фигуре пенсионера. Конечно, он бывает смешон, наивен, но не хочет быть выброшенным из жизни. Он на той волне, которая, приближая к берегу, заставляет иногда и пугаться этого берега. Отсюда и казусы с "уходящей натурой" по имени "пенсионер". Моя приятельница, не желая отставать от молодых, круто решительных, приняла участие в телеигре. Благодаря фундаментальному советскому образованию всех обошла и выиграла машину. От неожиданности слегла с инфарктом. Другая сбежала из дома, ища пристанища у подруг, увидав, как ее дочь-модница, проштудировав модный журнал, отрезала половину шубы, чтобы сделать из отрезанного манжеты. "Клевый прикид, на время сойдет",  - сказала дочь. Но мать-то была уверена, что обеспечила дочку шубой на всю жизнь.

Настоящий потомственный барон, живущий в хрущевской пятиэтажке, готовит на газовой плите лечебный бальзам от боли в ногах и бесплатно раздает его желающим. Он всегда готов приютить у себя талантливого человека с любого конца страны, приехавшего показаться столичным профессионалам. Он устраивает музыкальные вечера, дни рождения поэтов. Он так популярен, что стал героем пьесы. Сейчас решил сменить немецкую фамилию на русскую, чтобы русская земля, как говорит, "приняла его и была ему пухом"...

Студентка из Ливана окончила театральный институт в Москве. Уехала в Германию. Однажды ночью в московской квартире ее бывшей преподавательницы раздался телефонный звонок.

-  Умоляю, прочитайте лекцию о Гёте.

-  Когда, как?  -  спросила ошарашенная старушка.

-  Сейчас. По телефону,  - ответили из Германии.

-  Но сейчас ночь. И по телефону дорого.

-  Ваша лекция стоит дороже. Я поступаю в театр.

Старушка прочитала лекцию. Ливанку приняли в театр.

Что касается городского зверья, кошек, собак, здесь благотворительности нет конца. Ведь до сих пор в России не существует настоящей службы милосердия по отношению к животным. У меня на глазах в очень важном учреждении живут семь лет две бездомные собаки. Каждое новое начальство пытается их изничтожить. Но отступает, увидев, как очередной пенсионер тащит в конуру собаки на зиму одеяло или кастрюлю с похлебкой.

Случилось так, что многие гуманитарные ниши нынешней жизни пустуют. Скажите, кому споет сегодня, если он не Дмитрий Хворостовский, рядовой хороший певец? Пустому залу? Кто пойдет слушать хор духовных песнопений, состоящий из старых людей и руководимый юношей и девушкой? Ведь это все  необходимое, как воздух, повседневное культурное пространство. И чтобы оно не исчезало в разрушенной, обедневшей стране, его латает пенсионер. Он сидит в консерватории, он слушает Бортнянского, Березовского, Хандошкина, Веделя. Он отправляется на выставку Сергея Андрияки. И вот уже вся Москва говорит о художнике и едет смотреть его картины. Это элита склонна создавать только себе и для себя славу. Пенсионер занят бескорыстной духовной благотворительностью, черпая, конечно, не из нищенской пенсии, а из необъятной, все еще не уставшей души.

Я видела, как пенсионеры пытались спасти мастерскую скульптора Николая Томского. Его мастерская была на Спиридоновке, в самом заповедном уголке Москвы. Белое небольшое здание в стиле позднего псевдоклассицизма под стеклянной крышей. У входа не случайно, не просто так посаженные симметрично два дерева  - липа и клен, огражденные низкой ажурной решеткой. Здесь же лежали глыбы гранита и мрамора  - своеобразный "сад камней". Я тебе напомню работы Томского, кстати, лауреата Ленинской премии и президента Академии художеств СССР. Он создал памятник Кутузову у Бородинской панорамы, Ломоносову у Московского университета, который ты когда-то заканчивал, Гоголю на Гоголевском бульваре, адмиралу Нахимову. Его портрет Сергея Кирова вошел во все учебники в России и за рубежом. Конечно, целая галерея памятников Ленину. Он был человеком своего времени, героев своих искал в нем. И любой социальный заказ был овеян его вдохновением. Когда Томский умер, Третьяковка решила в его мастерской открыть музей с учебными студиями для студентов. Но грянула перестройка. У Третьяковки не было денег на открытие музея, у семьи скульптора - на аренду мастерской. Кое-что из работ увезла дочь, кое-что взяла Третьяковка и Военно-политическая академия, рабочие инструменты скульптора забрали преподаватели и студенты школы им. Н.Томского. Остальное осталось в мастерской. И когда в один из дней открыли дверь  - зрелище предстало ужасное. Сто квадратных метров были превращены в руины. Работы сбрасывали с верхних стеллажей, на полу, видимо, их били ногами, бутылками, железом. Уродовали изощренно: Ломоносову оторвали голову, Гоголю разбили нос, в дикой разнузданности крошили скульптуру курчавого мальчика  - маленького Ленина. Дочь Томского в ужасе от садизма и зверства плакала и говорила, что лучше бы она сама уничтожила работы отца. Вскоре пошел слух, что мастерскую снесут, ибо куплена земля под чей-то дом. Крестами отмечали деревья для вырубки. Вот тут-то появилась фигурка пенсионера. Москвич Сергей Александров дневал и ночевал в холодном здании, назвав его "музеем вандализма". Думаю, ни в одной стране не было такого музея! Только в сумасшедшей России. И все же мастерскую не спасли. Сейчас здесь пустырь. Правда, старики спасли деревья.

Как видишь, мой американский садовник,  - мы оба заняты: ты растишь за океаном зелень и цветы, я на другом берегу океана их охраняю. "От кого?"  спрошу тебя.

Нейсон у русской няни

Раз уж я в новой жизни садовник  - начну с садовнических утех. Хотя эта запись о другом. В часе-полтора езды от Бостона есть фермы: животноводческие, земледельческие и производящие фрукты. Хозяева, уловив тягу горожан к природе, приглашают их с маленькими детьми в гости. На каждой ферме есть загоны и сараи с коровами, овцами и птицами. Их можно погладить, совершить прогулку в телеге, запряженной лошадью, или на платформе за трактором. Стоит копейки, но для горожан и детей  - целое событие. Осенью садоводческие фермы приглашают горожан на уборку фруктов. Приезжаешь, покупаешь за три-десять долларов (в зависимости от величины и предполагаемого содержимого) специальный пакет или корзину (можно и несколько корзин), и тебя с чадами и домочадцами запускают в сад. А там  яблоки и груши, малина и ежевика с голубикой  - собирай и ешь сколько хочешь. Но с собой можешь вынести лишь фирменную корзину или пакет, которые приобрел. Обходится это гораздо дешевле, чем в магазинах, а главное  - все свежее, собранное своими руками. Выгодно фермеру, потому как урожаи здесь невероятные  - яблоками, грушами усыпаны не только деревья, но и земля под ними. Выгодно и приезжим. Хвост машин собирается в погожий день на ферме. Андрюша очень любит такие поездки. А еще неподалеку есть ферма, где продают домашнее мороженое, десятки сортов. Я очень люблю московское мороженое, особенно свежее, когда приезжаю в Москву, непременно иду в новый ЦУМ и покупаю сразу три стаканчика. Но при всем своем патриотизме признаю, что мороженое с фермы вполне может поспорить с московским.

А теперь о событии. В Наташином детском саду прошел выпускной вечер. Выпускался только Нейсон, все остальные Наташины питомцы уже разлетелись. Мероприятие состоялось по инициативе родителей мальчика. Они, предупредив нас за день, что собираются в гости, принесли все с собой: две зажаренные курицы, два вида очень вкусных сыров и вино. При этом Джин с сынишкой пришли заранее, чтобы помочь накрыть стол, а Берри явился позже с очень красиво подобранным и дорогим букетом. Королевой бала была, конечно же, моя Наташа.

Немного предыстории. Наташа приехала в Америку, чтобы быть просто бабушкой. Но не получилось. Юля с Брюсом купили двухсемейный дом в кредит, как здесь принято, с выплатой больших процентов в течение тридцати лет. Создалась напряженка с деньгами. Наташа бросилась на выручку и решила создать на своем первом этаже небольшой домашний детский сад, собрать в него несколько детей Андрюшиного возраста. Опыт у нее был. Когда Юле исполнилось полгода, Наташа не решилась отдать ее в Риге в чужие руки, а сидеть с ней дома не позволяла моя зарплата. Вот и пошли они вместе в детский сад: Юля  воспитанницей в ясельную группу, Наташа - воспитательницей в среднюю. Проработала шесть лет, пока Юле не пришло время идти в школу, причем Наташа за компанию с коллегами окончила педагогическое училище. Юля пошла в школу, а Наташа, окончив Ленинградскую высшую профсоюзную школу культуры, стала работать в орготделе Латвийского совета по туризму.

Казалось, Америка перечеркнула всю прежнюю жизнь и прежний опыт. Оказывается,  нет.

Выяснилось, что небольшие семейные садики здесь не редкость. И открыть еще один достаточно просто. При каждой мэрии существует офис для детей  что-то вроде управления по работе с детскими организациями. Здесь надо заявить о своем намерении, после чего выдается пакет с разными анкетами, на которые нужно ответить желающему получить лицензию. Прежде всего надо предоставить информацию о себе. К примеру, есть ли соответствующее образование и стаж работы с детьми (кстати, родительство также в него засчитывается). Рижский диплом педагога, как оказалось, очень впечатлил не только чиновников из мэрии, но еще больше родителей. Далее нужно описать место, где предполагается разместить садик, авторскую программу и свою философию воспитания. Нужно также предоставить информацию обо всех людях, которые часто бывают на территории садика, в том числе о членах семьи  - их обязательно проверят на возможность криминального прошлого. Нужны справки о состоянии здоровья, свидетельство об окончании курсов первой помощи (для этого, естественно, их сначала нужно окончить). Конечно же, без помощи Юли ответить на все эти вопросы по-английски и пройти все бюрократические инстанции Наташа была не в состоянии.

Через две недели после подачи документов в мэрию к нам домой заявилась симпатичная дама  - инспектор из офиса. И попросила показать ей первый этаж  - помещение будущего садика. Особое внимание обратила на безопасность: потребовала счистить старую свинцовую краску с перил на веранде и перекрасить все заново, закрыть отопительные батареи решетками, а краны газовой плиты и розетки  - специальными крышками. (Тут и мне пришлось потрудиться  - решетки для батарей изготовил собственноручно, стоят до сих пор и интерьера не портят.) Инспектор проверила, достаточно ли помещений для игр и сна, есть ли игровая площадка во дворе и необходимое количество игрушек, запасной выход на случай пожарной тревоги. Об устранении замеченных недостатков предложила просто сообщить по телефону. И ожидать лицензии по почте.

Кстати, меня поначалу очень удивило доверие американских чиновников и жителей к почтовому ведомству. Потом я убедился: все документы, вплоть до самого важного в Америке  - водительских прав, американцы получают таким образом. И без сбоев и потерь. Так что если мои письма теряются в дороге, можно быть уверенным: это происходит за пределами Соединенных Штатов.

После получения лицензии по всему микрорайону расклеили объявление: "Опытный лицензированный педагог со знанием русского языка принимает детей в новый домашний садик". И номер телефона.

Сейчас Наташа вспомнила, что первой позвонила Джин, мама Нейсона, четырнадцатимесячного карапуза с огромными карими глазами и кожей цвета кофе с молоком. А между тем оба родителя были белыми. Мальчик оказался усыновленным, причем самым сложным в Америке способом. Джин получила информацию от врача об одинокой девушке, которая решила сделать аборт. И отговорила ее от операции с условием, что она выносит сына и передаст его на воспитание. Конечно же, за довольно большие деньги. Джин было очень важно, чтобы у биологической матери не было контактов с цветными юношами. Расовые предрассудки тут ни при чем: Джин и Берри хотели иметь сына, а не усыновленного мальчика. Девушка поклялась, что любила только белых. Ее опекали до самых родов: следили за тем, что она ест, как спит, нет ли у нее каких-либо поводов для беспокойств. Роды проходили в одной из лучших клиник. Все это стоило не дешево. А когда на свет появился мальчик, роженице ничего не оставалось, как признаться, что она только один разок переспала с метисом...

Первые дни Джин и Берри просиживали в садике по три-четыре часа. Наташа думала, что они хотят помочь Нейсону и воспитательнице подружиться. Только потом, когда все повторилось уже с другими родителями, Наташа поняла, что ее попросту экзаменуют. Проверку она выдержала с честью  - дети довольно быстро привыкали к ней и ее новому дому. Одна из мам потом призналась, что некоторое время жила в Ленинграде и очень доверяет русским няням. Они умеют любить чужих детей как своих. Так оно и есть. К каждому из своих детей (а через ее руки за три года прошло девять мальчиков и девочек) Наташа прирастала душой. Но это довольно нелегкая работа. Надо ведь не только накормить, присмотреть, уложить их спать, но и научить детей рисовать, лепить, да и играть, общаться друг с другом. Когда плачет один, его успокоить не так уж и трудно. Но когда начинает реветь один, как по команде включаются все. И надо каждого взять на руки, поцеловать, приласкать, успокоить. Мы всех их знаем и любим. Это лучшие Андрюшины друзья. Все дети приходят к Андрюше на день рождения, которые здесь принято устраивать на великолепно оборудованных детских площадках. Интересно, что все Наташины воспитанники  - американцы, ни одного русского ребенка за все эти годы почему-то так и не появилось, хотя в округе довольно много русских и армянских семей. Мамы регулярно звонят, чтобы рассказать, как растут наши бывшие воспитанники. Появление у Андрюши сестрички для всех стало событием, все поздравили нас, прислали Анечке и Андрюше подарки. А недавно к нам заехали родители Сэми, очень красивой девочки, которой Андрюша не раз признавался в любви. И привезли для Анечки целый магазин одежды, из которой Сэми уже выросла, начиная с ползунков и заканчивая прелестными платьицами. А Сэми всегда одевали как королеву, ярко, со вкусом и гигиенично. Все почти новое, все выстирано, аккуратно рассортировано по возрасту и сезонам. Конечно же, мы были рады такому неожиданному подарку: здесь детские одежда и обувь продаются практически по такой же цене, как и взрослые. Юля сейчас в свою очередь сортирует Анечкины вещи и готовится переслать часть из них в Москву (у ее сокурсницы скоро будет ребенок) и в Белоруссию (там на сносях моя племянница).

Красавица Сэми с довольно необычной судьбой. Ее родители  - лесбиянки, живут одной семьей около десяти лет. Тем не менее обе дамы захотели иметь ребенка. И не усыновленного, а своего. В Америке для состоятельных людей искусственное оплодотворение  - не проблема. Нелегкую обязанность забеременеть, выносить и родить ребенка мужественно взяла на себя Сьюзен, та, которая находится в роли мужа. Девочка родилась славной и красивой, живет она в атмосфере безмятежной любви и нежности. Я, правда, не знаю, что ответят ей родители на вопрос, который рано или поздно может возникнуть: "Почему у всех папа и мама, а у меня- две мамы?" Впрочем, может и не возникнуть.

В Америке гомосексуальных семей становится все больше, и в штате Вермонт принят даже закон, который предусматривает уравнение их в юридических правах с обычными семьями. Это означает, в частности, что в этом штате отныне будут регистрировать гомосексуальные браки. Можно не сомневаться, что Вермонт  - первая ласточка, которая таки сделает весну для голубых и розовых всей страны.

А теперь вернусь к выпускному вечеру. Джин написала Наташе благодарственное письмо, переводя которое Юля прослезилась. Вот оно в подстрочнике:

НЕТ СЛОВ

Мой Нейсон. Пятнадцатимесячный. Я, испуганная, прижимающая к себе своего малыша: все ли будет с ним в порядке? Меня переполняет чувство ответственности за сохранение и защиту этого подарка судьбы.

Как могу я доверить его кому-либо? КОМУ-ЛИБО? Кто, кроме меня, будет заботиться о нем с тем же благоговением и трепетом, видеть и развивать все потенциальное богатство его души? Нет, никто не сможет сделать это так бережно, как я сама...

Как же я могу передать его в объятия других рук, отдать под чужую опеку и сохранность?

Невозможно. Невозможно отдать сына кому-либо другому.

Ты была сильна. Надежна. С нежностью и радостью в голосе. Называла моего сына любящими русскими ласковостями. Ты была открыта, твоя любовь была глубока. Эта любовь выражалась в различных тонах твоего голоса, в теплых прикосновениях. Многими другими способами.

Эта любовь отличалась от моей, но я видела  - она была настоящей, реальной. Эта любовь стоила того, чтобы я, хотя и с неохотой, отдала свое сокровище в твои объятия.

Ты радовалась каждому, даже самому маленькому успеху моего сына, жила его трудностями, плакала и болела вместе с ним. Ты, и никто другой, я в этом уверена, могла войти в наши жизни именно таким образом, предложив все дары своей души и всю себя.

У моей благодарности просто нет слов, Наташа. Нет слов.

Джин Клири

А еще говорят, что американки  не эмоциональны! От этого вечера у нас остались великолепные фотографии Нейсона, Наташи и Андрюши, которые сама Джин сделала как-то невзначай и оформила в красивые рамки. Расстались мы друзьями навек.

Я написал, что Нейсон первым пришел в садик и последним ушел. Но это не так: последним из Наташиного садика ушел Андрюша. Ушел в самостоятельную жизнь, в садиковую группу частной школы Kendal. Удовольствие, надо сказать, дорогое  - около восьми тысяч долларов в год. В общественной школе на пару тысяч долларов дешевле, но там в группе двадцать детей на одного педагога. В частной школе вдвое меньше. Садик, конечно же, американский, но есть педагог с русским языком - эмигрантка из Армении. Когда Юля попросила ее говорить с глазу на глаз с Андрюшей по-русски, та очень удивилась. Почему? Большинство русских, наоборот, просят родной язык и не вспоминать. "Андрюша живет в Америке, и за его английский мы спокойны",  - ответила Юля. Потом армянка рассыпалась мне в комплиментах: Андрюша  - хороший рассказчик, при этом обоими языками пользуется куда лучше, чем сверстники из его группы. Он коммуникабелен и, похоже, легко может стать лидером в группе. Словом, и Андрюша достойный воспитанник Наташиного детского сада. Между прочим, когда через три дня мы с Юлей пришли за ним, чтобы увести его домой, директор и хозяйка садика, обращаясь к Андрюше, сказала: "Андрей, я очень рада, что тебя привели именно к нам. Ты  достойное приобретение нашей школы!"

При всем при том, что комплимент был предназначен скорее для маминых ушей, нам было очень приятно за сына и внука. Кстати, американцы редко упустят возможность сказать приятное даже незнакомому человеку.

Может возникнуть вопрос: почему же наш семейный садик закрылся? Ответ прост: для женщины в возрасте это непосильная работа. К тому же Наташа хочет расширить свой английский за пределы детской терминологии, чтобы подыскать более подходящую работу. Вот уже месяц она по четыре часа в день работает кассиром в продовольственном магазине. Для этого нам пришлось перекроить семейное расписание, чтобы Анечка оставалась дома. В частности, три дня в неделю я работаю только до четырнадцати часов, а потом сменяю Наташу, которая уходит в свой магазин. Два дня с Анечкой и Андрюшей, если он не в садике, остается Юля.

В Америке с работодателем можно согласовать любой график, можно трудиться полный день, а можно и несколько часов; главное - не опаздывать и не подводить. Однажды я заставил переволноваться своих близких. Мой автобусный маршрут занимает полчаса, еще пятнадцать минут на велосипеде. Приехал же я домой в девятом часу! Все сразу вспомнили, что я плохо ориентируюсь, что после рабочего дня от усталости бываю невнимателен при переходе улицы и однажды чуть не попал под трамвай...

Все дело в том, что попал я только на четвертый автобус, а он по дороге довольно долго стоял на одной остановке, пока сажали в автобус мужчину лет шестидесяти в инвалидной коляске. Это надо было видеть! Водитель вышел из автобуса, поговорил с инвалидом. Попросил молодых людей пересесть с дивана, после чего сложил его и освободил место для инвалидной коляски. Все автобусы в Бостоне оборудованы устройствами для погрузки и транспортировки инвалидных колясок. Водитель выдвинул ступеньки задней площадки, и они образовали удобный въезд в автобус прямо с тротуара. Только убедившись, что инвалид довольно комфортабельно устроен, водитель тронул машину с места. Вся процедура заняла семь минут. Люди ехали с работы, уставшие, но никто не роптал.

Сейчас, по крайней мере в штате Массачусетс, переоборудуются вагоны метро и трамваи с тем, чтобы они могли принять инвалидную коляску, с этой же целью расширяются и обустраиваются входы в жилые дома, офисы и туалеты. Существуют специально оборудованные автомобили, которые несколько раз в неделю отвозят нуждающихся пенсионеров и инвалидов в лечебные учреждения и офисы. И все же хорошо, что я ехал домой, а не на службу...

Из Москвы

Мы живем по-московски. День исчезает не в час, а в минуту. Солнца на небе нет; где они  -  в блеске и в снеге московские зимы? Беру газету, но вспоминаю, как в письме Фету Толстой жаловался: сидит хороший человек, переплавил в своем мозгу две-три страницы Шопенгауэра, с кия кончил партию, убил утку, полюбовался жеребенком, сидит с женою, пьет славный чай, всеми он любим и всех любит. Но привозят сырой лист газеты. Читает человек, и появляется у него в сердце злоба осуждений, чувство, что никто его не любит, и начинает человек говорить, и сердится, и страдает. "Я,  - сообщает Толстой,  - добросовестно не читаю газет и считаю обязанностью всех отвращать от этой глупой привычки..."

Но жизнь живую не отвратишь.

В последнее лето мы поехали в августе в нашу деревню, где когда-то купили рубленый дом. Это во Владимирской области, поблизости от Мурома, где, по легендам, жил Илья Муромец  - богатырь, его враг Соловей-разбойник и пролегала та дороженька с тремя соснами, о которой сложена старинная русская песня. Деревня готовилась к началу учебного года. Выглядело это так. Елена, жена Сережи Смыслова, который ремонтировал наш дом, собирала в первый класс младшую дочь. Товарищество "Пановское" третий месяц не выдает зарплату, деревенские старики лишь дважды за полгода получили пенсию. Так что обновы пришлось приобретать в кредит у местных "челноков". В прошлые годы школа выдавала учебники бесплатно. Нынче за них рассчитываются родители. Елена долго вертела в руках газету со статьей "Сколько стоит портфель первоклассника?". Цель публикации в общем-то благородная  - помочь безденежному родителю собрать ребенка в школу без жестоких потрясений для семейного бюджета. Но как ни исхитрялись консультанты, как ни ужимали содержимое ранца, оно все равно вытягивало на 200-250 рублей. Доярке Елене Смысловой ничего не оставалось делать, как "секвестировать" ранец до предела. Трое других Смысловых  - восьмиклассник Сережа, семиклассник Витя и второклассник Коля - готовились к новому учебному году, рассчитывая исключительно на собственные силы.

Деревня  - не город, тут не заработаешь ни мытьем машин, ни торговлей газетами, ни сиденьем в лавке. Уклад жизни подталкивает ребятишек ближе к делу отца и матери. Сергей и Виктор вместе с матерью к четырем утра уходят на ферму. Выдоить надо тридцать коров. А значит, вручную вычистить каждое стойло, до стерильности вымыть вымя коровы, подключить доильные аппараты, снести молоко в холодильник. И так три раза в день по полтора часа. Последняя дойка после восьми часов вечера. Мальчики не только ходят в помощниках, но при случае подменяют и мать. К тому же еще и скот пасут с отцом, и сено косят, и солому скирдуют. Заработанные на соломе пятьдесят пять рублей Сергею нужны на новые ботинки к зиме. Трудовое воспитание, о котором так много и долго говорили в советское время, наконец-то свершилось. Мальчишки идут на тяжелый труд с мизерной оплатой, ибо деньги эти порой спасают всю семью от голода.

Ребенок не растет в вакууме. Мальчишки Смысловы и их сестры родились в деревне с крепко организованной жизнью. Сегодня их психофизическое состояние определяет нищета всей деревни. Дети догадываются, что их юношеские сверхожидания, замешанные на телевизионно-американских иллюзиях, не могут быть реализованы в деревне, где из двухсот семидесяти человек работают только восемьдесят, где доживают свой одинокий век старики, а молодых семей все меньше (последняя свадьба, на которой их угощали конфетами, была четыре года назад).

Говорят, дурная, убогая архитектура города, района, поселка дает своеобразный толчок для криминогенной обстановки региона. На души ребят определенно влияет картина разрушающихся коттеджей, предназначавшихся для молодых специалистов. Это мертвое пространство, в котором никто не живет, потому что раз нет работы, нет денег, то и нет самих специалистов. Деревенские ребята достаточно практичны, чтобы не знать, сколько времени родители не получают денег. И достаточно наблюдательны, чтобы не видеть, как с пустыми руками возвращаются матери и бабки от машины с товаром заезжих коробейников. Знают они и то, что за полтора года в деревне умерло вдвое больше людей, чем родилось. Здесь нет практически здоровых  - гипертония, язвы, инфаркты. Нет лекарств  - фельдшер за свои деньги пополняет аптечку скорой помощи".

Юность и удивительная красота, данная Богом России, до поры держат тонус этих мальчишек. Но фельдшер Надежда Алексеевна Большакова, которая уже два года пользует сельчан, говорит просто: "Все нервные, дерганые и понурые".

Нервным, конечно, можно быть и при полном материальном благополучии. А вот понурость  - это состояние души, которое возникает от однообразия, скудости эмоциональных впечатлений, сузившегося до нищеты культурного пространства. Тамара Макаровна Королева, учительница местной школы, приехала сюда из костромских краев, более тридцати лет ведет начальные классы и жалуется мне:

-  Горько смотреть на детей. В новом веке мы повернули вспять, к убогим возможностям приходских школ старой России. Какие там компьютеры! В нашей школе один-единственный черно-белый телевизор; в лабораториях  - приборы тридцатилетней давности; спортивный зал пуст  - нет денег на покупку инвентаря; не вырастим мы ни Репиных, ни Васнецовых. Вырастает поколение выпускников, не знающих культурных ценностей не только, скажем, Москвы или Петербурга, но и областного центра. В самой Левенде школа сгорела, восстанавливать ее не собираются. У районного начальства зреют планы прикрыть школы в двух соседних деревнях. В клубах и библиотеках наполовину урезаны штаты. Это фон, на котором подрастает новое поколение. Где приложить свои силы? Большинство воспитанников пановской школы идут в районное профтехучилище, прозванное местной молодежью "мухоедкой", ибо все выпускники его остаются или безработными, или устраиваются куда попало...

Накануне первого сентября я завела с братьями Смысловыми разговор о будущем. Вот что хотел бы в будущем видеть 13-летний Сережа:

чтобы вовремя платили зарплату;

чтобы создавали новые рабочие места;

чтобы в деревне меньше умирало народу;

чтобы были бесплатные учебники;

чтобы в магазин не возили вино.

Да, "мухоедка"  -  не Гарвард!

Но это  - мирный центр России, без национальных проблем. А вот когда я смотрю новости из Чечни, я как бы не вижу ни корреспондента, ни солдат, ни пушек, не вижу первого плана  - я не могу оторвать глаз от детей в глубине кадра. Оборванных, запуганных, несчастных. Один человек, переживший войну, писал: "Я, будучи ребенком во время оккупации, видел убитых, замученных и публично расстрелянных. В том, что я продукт войны, голода и террора, нет сомнений; я просто не способен придумать рассказ, который не кончался бы смертью, катастрофой, самоубийством или тюрьмой..."

На продовольственном рынке около "Динамо" чеченцы продавали картошку с машины. За ее кузовом прятался мальчишка, чернявый, с острыми глазами, и каждого появляющегося на горизонте прохожего расстреливал из игрушечного автомата. Мать  - чеченка - дала ему по шее и выбросила автомат в кусты. Поведение сына ее не смешило, а пугало. Она знала, как посмотрит русский прохожий на эту шалость, и знала, почему так играет сын. Я же вспомнила старомодные строчки Самуила Маршака, весьма актуальные в сегодняшней чеченской ситуации:

Для практики бомбу бросает дитя

В кота, петуха и наседку,

Потом в гувернантку швыряет, шутя,

И в тетку, и в бабку, и в дедку.

Всерьез ли такою игрушкой бомбят

Иль только немного калечат 

Пока неизвестно. Но души ребят,

Наверно, они изувечат.

Живущие среди разрушений, непонимания, где теперь их земля, где их родина, чеченские дети забывают лучшие свои национальные обычаи и даже изменяют вековечному в Чечне культу мужской доблести, впитывая гниль звериного насилия. Конечно, войну не остановить мановением волшебной палочки, но мне кажется, что надо думать о детях. Надо оторвать детей от войны. Остановить их больное существование с шаткостью понятий в неопытных, слабоумных, развинченных головах, чтобы ненависть, передающаяся из поколения в поколение, враждебность и агрессивность, антагонизм и подозрительность не стали почти биологической характеристикой. Только любовью, словом, просвещением, расширяющим взгляд на мир, сегодня можно убедить чеченского ребенка, что Россия- его родина, которая ничего у него не отнимает, но многое старается дать. Только так можно заглушить еще не осознанную детскую неприязнь.

Кирилл и Мефодий многое понимали в жизни, просвещая людей. Умирая, один из них сказал другому: "Продолжай мое дело, учи, но учи детей, а не взрослых, ибо им жить". Значит, снова предстоит "долгая культурная оккупация" (термин философа-эмигранта Ивана Ильина) - упорядочение жизни, книги, музыка, национальная история, психология и т.  д. Возможно, этот процесс родит личность, наделенную национальным гражданским мужеством, которая поможет чеченскому народу увидеть себя в достойном и мудром качестве.

Кстати, в Саратов пригласили чеченских ребят на каникулы. Им раздали подарки, а они, собрав их в один мешок, подарили воспитательнице, которая отказывалась и плакала.

А в Нижнем Новгороде выпустили букварь для Чечни. Его показали по телевизору: яркий и веселый. Тираж пока небольшой. Но все же...

Дом, который нам предлагала Тэтчер

Как-то к нам пришла Юлина однокашница по Бостонскому университету со своим мужем Майклом. Они подыскивают себе дом и хотели бы похожий на наш. Брюс пошутил: второго такого, мол, нет. А Наташа напомнила, что в свое время наш дом ему не понравился, и он предлагал повременить с покупкой. Зять отшутился:  "Я же не знал, что вы собираетесь вызвать в Бостон всех своих русских родственников". За столом сидела и племянница Люся, прилетевшая из Санкт-Петербурга. И дом был полон под завязку.

С этим домом дети, как говорится, "сели в последний трамвай": сразу после его приобретения цены на недвижимость стали расти, и конца этой тенденции не видно. Наш дом, который был куплен за 290 тысяч долларов, оценивается теперь почти в полмиллиона. Теперь мы, конечно, этот дом не вытянули бы.

Три года назад мы влезли в долги, чтобы собрать 30 тысяч на первый взнос и получить кредит, или моргидж, как здесь говорят. Кредит надо выплачивать в течение тридцати лет, по две с половиной тысячи долларов в год. Пока кредит не выплачен, дом принадлежит банку, который при просрочке платежа может принять довольно жесткие санкции. Львиную долю цены составляет стоимость земли, примерно около шести соток. В Латвии столько выделяется под дачу. Да и сам дом напоминает дачу - построен из древесных плит и часто даже без всякой теплоизоляции. В результате на поддержание нормальной температуры поздней осенью и зимой уходит много масла или газа, в зависимости от типа отопления. Целая проблема повесить занавески или картину  - гвоздь или шуруп, пробив тонкий слой штукатурки, уходит в пустоту. Придуман даже специальный прибор, помогающий найти рейку, на которой крепится щит, чтобы загнать гвоздь. Но чаще всего гвоздь нужен совсем в другом месте... Не оттого ли зачастую в подобных домах занавешивают лишь окна в спальных комнатах? Как-то мы с Брюсом решили утеплить потолки на втором этаже, уложив там пакеты из минеральной ваты. И чуть не провалились вниз  - потолки в доме сделаны из тонких досок, что-то вроде нашей вагонки, а снизу покрыты листами искусственной штукатурки, по-здешнему  - шитрок. Специалисты, однако, утверждают, что подобные постройки очень рациональны, технологичны и оптимальны для здешнего климата. Действительно, довольно большой двухэтажный дом вырастает на глазах, главное - вырыть котлован и оборудовать цокольный этаж, где сосредоточена система водо-, тепло- и газоснабжения и канализации. Внешне же такие дома выглядят вполне солидно, так как стены с наружной стороны обшиваются различного рода материалами, имитирующими доски, кирпичную кладку и штукатурку. Не помню уже, кто охарактеризовал эти дома, которыми застроена вся двухэтажная Америка, как синтез хижины с дворцом. Действительно, хотя улица, состоящая из щитовых двухэтажек, и напоминает деревенскую, интерьер с паркетными полами, красивыми деревянными наличниками и витыми деревянными лестницами с этажа на этаж впечатляет. При этом много встроенных шкафов и кладовок. И конечно же, все удобства. В подвале стиральная и сушильная машина, на кухне  - автоматическая посудомойка. Система отопления снабжена регуляторами тепла, каждый может экономить топливо, подбирая оптимальную температуру. И еще: на каждом этаже по симпатичному балкону, которые, как правило, выходят в зеленый дворик. В дворике или на балконе стоит гриль, так что шашлык с дымком можно приготовить в любое погожее время. В какую бы американскую глушь ни заехал  - и там в доме все "цивилизованно".

В нашем типичном двухсемейном доме  - четыре спальни, по две на каждом этаже. В Америке сейчас в моде одна большая комната, в которой и готовят, и принимают гостей, поэтому Брюс с Юлей, опять же в кредит, потратили тридцать тысяч долларов на реконструкцию. На эту сумму, кстати, тут же поднялась официальная банковская стоимость дома. Заодно оборудовали дополнительный туалет на своем этаже и утеплили одну из стен. Есть еще и так называемые жилые комнаты - книжные полки, телевизор и стереосистема, два дивана. Здесь же маленький кабинет (примерно шесть квадратных метров), в котором вмещаются письменный стол с компьютером, кресло и две небольшие книжные полки.

Я перебираю в памяти все дома, в которых жил. Первого, в котором родился, не помню: был маленьким, а когда подрос, как поется в песне, "враги сожгли родную хату". Второй дом мой отец купил в деревне Заболотье сразу после войны. И его перевезли в Поболово, разобрав по бревнышку и отметив каждое, чтобы удобнее было собирать дом заново. Помню, как его собирали деревенские мужики. Дело было ранней весной. Перед тем как приступить к работе, мать пригласила мужиков за стол, налила по стакану самогонки. Те поначалу отнекивались, дескать, еще не проголодались. Мать им говорит: "Это не завтрак, а экзамен, после которого кое от кого, может, придется и отказаться". Помню, я очень удивился: что еще за экзамен? Мать же продолжила: "Люди ведь не зря говорят: как человек ест, так и работает". Работали мужики хорошо. К осени дом был готов. С двумя спальнями и залом, в котором была из кирпича сложена грубка (печка), обогревавшая все три комнаты. В кухне была русская печь, задней стенкой выходившая в столовую. Какие в ней мама пекла блины! С кусочком поджаренного сала! Печь доставляла не только кулинарные радости. Морозными зимними вечерами мы вшестером устраивались на ней, и мать с отцом рассказывали нам сказки. А в трубе выл ветер, и от этого на теплой печи было еще уютней... При доме был сад, который мы посадили с отцом, сарай, в котором жили корова Зорька и два поросенка, которых потом зарезали на сало к Рождеству и Пасхе. Когда я увидел это, со мной случилась истерика! А мать успокаивала: не плачь, сынок, такая их доля - людей кормить.

Проходили годы, я женился, родилась Юля, но когда я приезжал в отцовский дом и утром мать мне подавала кружку парного молока, мне казалось, что я отсюда никуда и никогда не уезжал. Потом была первая двухкомнатная квартира в рижском микрорайоне Кенгарагс, потом четырехкомнатная в центре Риги, впоследствии денационализированная и возвращенная внучатому племяннику бывшего хозяина. Но нигде я не чувствовал себя так надежно, как в отцовском доме. Наш американский дом многим хорош, особенно тем, что соединил нас под одной крышей, но здесь я прекрасно помню все, что было до сих пор...

Жилье в Америке, да и во всем мире, за исключением пока России и ряда других стран бывшего СССР, обходится очень дорого. Раньше мы арендовали один этаж на две семьи у хозяина, которого здесь называют лендлордом. Наш лендлорд  - обыкновенный средний трудящийся, который наскреб денег на покупку в кредит двухсемейного дома. Одну часть сдавал нам и таким образом в значительной степени покрывал свои банковские расходы. Платили мы ему 1200 долларов в месяц за аренду и сами оплачивали довольно крупные счета за газ, масло, электро- и водоснабжение. Мы с Наташей при своем уровне доходов такое жилье себе позволить не могли бы. Банковский кредит за весь дом оплачивают Брюс с Юлей, мы же платим лишь за коммунальные услуги на своем этаже. И то с большим трудом. Сейчас я зарабатываю невероятные для России деньги- девять с половиной долларов в час. К сожалению, по разным причинам работать сорок часов в неделю практически не удается. То дождь помешает, то с детьми надо посидеть. В месяц выходит долларов 800-850 плюс 300 долларов латвийская пенсия. Из заработка вычитается соцналог... Иначе говоря, моих доходов не хватило бы даже на выплату ежемесячных процентов за банковский кредит. А ведь еще надо и есть иногда, а продукты тут стоят раза в четыре дороже, чем в России,  - Наташа на свои доходы нас двоих вряд ли прокормила бы.

Отдельная песня  - медицина. Я живу здесь без всякой страховки и уповаю лишь на свое железное здоровье, которое еще в Америке меня не подводило. Иначе... обычный визит к врачу  - 80-100 долларов! При мелких недомоганиях звоню Марине Нестеровской, своему прекрасному доктору в Риге. Выходит дешевле, тем более что на предполагаемые медслучаи запасся лекарствами, опять-таки еще в Риге. Очень боялся, выдержат ли зубы. Правда, врач в Риге перед отъездом в Америку дал гарантию на полгода... Наташе, как человеку с низким уровнем дохода, удалось получить бесплатную медицинскую страховку в одном из госпиталей. Но она не распространяется на стоматологические услуги. А ей с зубами повезло куда меньше, чем мне: сегодня она с Юлей сходила к врачу медицинской школы при Гарвардском университете; все подсчитав, он вынес приговор: двадцать тысяч долларов! И это при том, что свою работу по лечению зубов и десен тридцатилетний симпатичный доктор пообещал сделать бесплатно. Наташа не выдержала и разрыдалась. И есть отчего. Если зубы лечить и делать в Риге  - обойдется во много раз дешевле, но жить там надо около двух лет. На работу в Риге не устроиться, деньги на жизнь надо будет высылать отсюда, так что еще неизвестно, где выйдет дешевле. К тому же здешние специалисты не жалуют работу рижских протезистов. Выхода мы пока не видим, а вот вывод есть. Поскольку статус беженца, а с ним и разного рода пособия, дешевую квартиру и медстраховки, Америка дает лишь в исключительных случаях, приезжать сюда надо молодым и здоровым, с хорошей специальностью и английским языком. Тогда жить можно. Ну, еще можно приезжать на заработки, да и то лишь в том случае, если можешь пользоваться гостеприимством родственников или друзей. Уборкой жилья у состоятельных американцев можно заработать 70 долларов в день. А если повезет и найдешь семь состоятельных семей, которым раз в неделю нужен уборщик, это 350 долларов в неделю, да притом и наличными. Ну, на худой случай можно устроиться няней в богатый дом с полным пансионом да еще долларов триста-четыреста в месяц получать. И не расходовать. На родине накопленные здесь таким образом доллары покажутся целым состоянием.

Живем мы одним общим домом. Работа, конечно же, занимает важное место в жизни каждого, но на первом месте все же малыши  - Андрей и Анечка. Юля сразу сказала, что семью она предпочитает карьере, а потому старается работать не больше трех дней в неделю. Зарабатывает она за час 45 долларов, я иногда и за день столько не наковыряю, Наташа тоже. Но основной добытчик  - Брюс, в июне ему повысили зарплату до 120 тысяч долларов в год. Между прочим, радио Бостонского университета, на котором он работает уже одиннадцать лет, обеспечивает хорошими медицинскими страховками не только его самого, но и жену и детей. Проработает еще шесть лет  - дети получат право на бесплатное обучение в университете. Это  около 25 тысяч в год на каждого.

Да, ребята получают зарплату выше, чем средний американец. Но пятьдесят процентов уходит на налоги, которые каждый подсчитывает сам и платит раз в три месяца. Неукоснительно. За просрочку  - штрафуют. За ошибки в подсчете наказывают еще строже, проверки делают выборочно, и никто не знает, когда компьютер для проверки выберет именно тебя. Из дохода опять же надо вычесть ежемесячные взносы по кредиту и, естественно, коммунальные платежи, а также расходы на Андрюшину школу- больше семи тысяч в год, да на всякого рода дополнительные занятия, в частности, русский язык и рисование. Регулярно Брюс помогает своим родителям.

Оказывается, далеко не каждый американец, проработав всю жизнь, может рассчитывать на обеспеченную старость.

Ясно, что на рабочее время Брюса мы не посягаем, детьми не загружаем. Правда, он и сам с ними любит возиться, особенно с Андрюшей. А вот сами состоим при них по строгому графику. Я тут в полной мере освоил профессию няни, с Анечкой смело остаюсь дома с самого ее рождения. Могу и накормить, и спать уложить, и памперсы сменить, и переодеть. Чем и горжусь, потому что мои знакомые и друзья в один голос заявляют, что вряд ли бы взялись за такое... Андрюша тоже с удовольствием проводит время со мной, очень любит, когда я ему читаю русские сказки, а недавно очень заинтересовался баснями Крылова, историями в зверином царстве.

А теперь - непосредственно про быт. Раз в неделю мы с Наташей или Юля с Брюсом едем в супермаркет и закупаем продукты на неделю для всех. Холодильники с морозильниками здесь очень вместительные, и такой порядок экономит много времени. Все расходы потом делим пополам и готовим по очереди, чтобы вся семья собиралась за одним столом, что само по себе  удовольствие. Брюс у нас не ест свинину и говядину, поэтому для него специально покупается рыба, курица. Наташа готовит по наитию, кухня у нее русская, Юля же пользуется американской поваренной книгой, и довольно успешно. В выходные вечера устраиваем маленькие праздники с мясом, поджаренным на гриле, с вином или пивом. Американские продукты мне не очень  - какие-то они пресноватые на вкус, а хлеб вообще никакой, если только не куплен в русском магазине, где свои пекарни. Один мой приятель пожаловался, что у него не получается шашлык, хотя использует он свою обычную технологию. Позже мы выяснили, что мясо здесь обезжиренное (американцы боятся жира в любом продукте) и поэтому на гриле получается слишком сухим. А выяснили это, закупив однажды более дешевую свинину и баранину в Нью-Йорке. Теперь я иногда балую друзей своими фирменными шашлыками по-рижски. Гости у нас бывают часто, не в пример нашим американским соседям. Приходят и наши земляки, и друзья Брюса и Юли. Последние предупреждают: ничего не готовьте, все принесем с собой. За нами остаются лишь напитки. При этом, что не съедено (а приносится обычно в два раз больше, чем нужно),  Юля отдает назад. И никто не отнекивается. Вот такая простота мне по душе.

Есть у нас и абонемент в семейный спортивный клуб. К сожалению, воспользоваться этой возможностью мне удается не часто. Но по утрам два-три раза в неделю бегаю на расположенном рядом стадионе, присоединившись к большому количеству убегающих или уходящих от разнообразных болезней. Бег или ходьба здесь в непреходящей моде, непонятно, почему Америка на первом месте по числу людей с избыточным весом.

Стараемся избежать обычного рутинного распорядка: работа  - дом. А потому еще выбираемся в музей и на выставки, и тоже  - с детьми. По очереди раз в месяц ходим на спектакли (мы с Наташей, а иногда и Юля с матерью  - на российские гастрольные), симфонические или сольные концерты и в балет. Бостонский балет высоко ценится знатоками, здесь танцуют и артисты из Москвы и Санкт-Петербурга. Тем не менее очень тянет в Ригу, Белоруссию и Москву. Причем не только меня. Сегодня утром и Юля призналась, что ей очень хочется в Москву.

...В пятницу мы посадили с Алей тысячу тюльпанов в поместье компьютерного богатея Стива Валски. Она пригласила меня на кофе по случаю закрытия сезона и объявила, что премирует меня полсотней долларов. Призналась, что такого хорошего помощника у нее еще не было и рассчитывает на дальнейшее сотрудничество. Если бы мы были помоложе и более сентиментальны, то обязательно бы расплакались от такого проявления чувств. Впрочем, в Америке это не принято.

Из Москвы

Ты спрашиваешь, как моя нога и ее лечение. И не впадаю ли я в депрессию оттого, что мое движение ограничено. Впадаю. Особенно переживаю, что не могу присоединиться к тем, кто прощается с друзьями, уходящими из жизни. Много стало таких прощаний. Моя приятельница долго рассматривала групповой снимок и растерянно мне сказала: "Вы знаете, все умерли..." Да, наше поколение на божьих качелях то падало вниз  -  война, то взлетало вверх, опьяненное "оттепелью", и снова  - вниз, подрезанное как колос. И нас уверяют, что   это пустой колос, ибо наша жизнь была советской, и потому она  - миф, и ей не положены приличная зрелость и старость. Хороших людей, умных и полезных, ушло из жизни много. Ты думаешь, их отравили ваучерами и приватизацией? Нет  - оскорблением и унижением. Оставшиеся ходят на панихиды  - последний светский раут в одежде с рынка или оставшейся от советских времен.

Сегодня ждала сына  - ехать в поликлинику  - в любимом садике у знаменитого особняка в стиле модерн миллионера Рябушинского, построенного когда-то архитектором Шехтелем. Сейчас здесь музей Максима Горького. Как сказал бы старый русс


Содержание:
 0  вы читаете: Садовник : Эдуард Говорушко    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap