Приключения : Путешествия и география : Время драконов (Триптих 1) : Сергей Гусаков

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1

вы читаете книгу


СЕРГЕЙ СОМ










Т Р И П Т И Х




“ВРЕМЯ ДРАКОНОВ”






«... Вот мы и добрались до ДРАКОНА —

гениального изобретения древних гороскопистов.

Они не смогли найти этому типу аналога

в животном мире.

Взгляд Дракона нефиксирован,

а есть-ли реальные твари с нефиксированным

взглядом?..»


Г. Кваша

... трудно избрать настоящую точку отсчёта, говоря о своём поколении.

: Рождённые в странную и сказочную пору перемен — меж 1956 и 1964 годами,— мы росли под удивительный взлёт и единение шестидесятых годов:

: 1962/67 г. г. —

— Выход Человечества в Космос.

— Магнитофоны. Туризм. Рождение Самодеятельной Песни,—

— Битлз. Владимир Семёнович Высоцкий,—

— Булат Окуджава и Михаил Анчаров; Визбор и Галич.

— Время ТУ-104 и ИЛ-18, “запорожца” и “москвича” — и старенькой / теперь, отсюда / “двадцать первой волги”...

— Погружения Кусто и Сифра;

— освоение Пятого континента, покорение восьмитысячников.

— Последние “белые пятна” нашей Планеты: йети, UFO, бермудский треугольник,—

— разум дельфинов, телепатия и телекинез,—

— “фантастический бум фантастики”: отрыв человеческого воображения...

— Молекулярная биология. Синтез сверхтяжёлых элементов. Подступы к “управляемому термояду”,– “9 Дней Одного Года”, “Иду На Грозу”,—

— толпы людей, внимающих поэтическим строфам по залам ДК и у памятника Маяковскому,—

— наивные дебаты ‘физиков-и-лириков’,—

— и рубящее споры искрящееся веселье КВН: тогда — настоящего, подлинного, искреннего...

— Биохимия, биофизика, физикохимия; радиоастрономия, рентгеновская астрономия, открытие генетического кода,—

: Подступы к происхождению Человека и Мира; “гости из космоса” и теории катастроф —

— Слово: Н-Т-Р.

: “Оттепель шестидесятых”

— и “Клуб Одиноких Сердец...”

... Мы вдохнули самый конец десятилетия:

: 1968/1970 г. г. —

— “Конец прекрасной эпохи”:

: “Пражскую весну”,—

: Монтерей и Вудсток,—

: Горечь цветочной революции Запада и ‘попытку бегства’ в мистические откровения наркотиков и верований Востока,—

: попытки бегства от совковой духоты городов на поляны слётов самодеятельной песни – и попытки бегства от вяжущей тины мещанских мечтаний в звёздно-фантастические миры Прекрасного Будущего, перечёркнутые Великими Братьями,–

: Процесс над Даниэлем и Синявским.

— Суд над Поэтом...

— Имена: Иосиф Бродский, Аркадий и Борис Стругацкие, Джимми Хендрикс, Джим Моррисон, Джанис Джоплин...

— Распад “Битлз”.

: Р А С П А Д . . .

... и вдруг, снова — взлёт:

: 1971/1976 г. г.

Вот здесь попробуем притормозить. Остановиться, задержав на минуту дыхание:

— Потому что в 1974 году Поколению было 14.

: “Предсовершеннолетие” — если считать условно.

Но когда нам стало 16 — и мы были готовы войти в этот мир — в Нашем Мире всё кончилось. Не начавшись:

... мусорный ветер долетал иногда порывами с Большой Свалки —

— позвякивая сторожками-бубенчиками, доносил:

— “Pink Floyd”: “Dark Side of the Moon”, “Wish You...”

— “Uriah Heep”: сказка с привкусом дождя и чуда,—

—— “Slade”, Ли/Холдер: “вот это — для мужчин...”

— “Deep Purple”: бессмертное “Дитя Времени” и нестареющий “Дым...”

— “Queen”...

— “Band on the Run”...

— “Ram”... “Red”...

< И — “Суперстар”, “Bouree”, “Лестница в Небо”, “Angie”... >

..: Потом нас называли “потерянным поколением”.

— А мы, затаив дыхание, следили — в унисон со всем миром — за такими ( казалось — и слышалось нам ) скупыми и желчными сообщениями одной страны о нелёгких и одновременно фантастических полётах астронавтов иной странытуда, впервые: не на спутник-камушек — ПЛАНЕТУ ЛУНА,—

— жадно вслушиваясь в далёкие/близкие ‘голоса’, мечтали достать — и как-то ведь доставали “АМЕРИКУ”: хоть фотографии!..

: Потом нас называли “молчащее поколение”.

Но с кем мы могли говорить, о чём???

: В ‘ксере’ читали Стругачей и в списках — Булгакова, Бродского, Коржавина, Хармса,—

— по фотокопиям изучали Оруэлла и Хаксли —

... а по ночам перепечатывали “в четыре копии” через пол-интервала на тонкой папиросной бумаге Авторханова и Зиновьева, и знаменитое пособие Яши Виньконецкого —

: шёл процесс “Якира/Красина”, “дело астронома Любарского”, “дело крымских татар”,— и многие другие “дела”,—

— и героическим маршем уходило на запад нестройное “поколение шестидесятых”:

— Аксёнов,

— Марамзин,

— Коржавин,

— Кнорре,

— Некрасов,

— Любимов,

— Тарковский,

— Гладилин,

— Алешковский,

— Бродский,

— Барышников,

— Ростропович,

— Вишневская,

— Солженицын,

— Галич...

: оставляя нам свои надежды и тлен, призрачные мечты с ломом приколов и ёрничанья, боль разочарования за красивыми позами...

Писать?.. П о с л е ? ? ?

: Помилуйте — к чему!..

..: Потом нас называли “НЕМЫМИ ТРИДЦАТИЛЕТНИМИ”.

: Споры на кухнях, анекдоты в курилках, наши весёлые — “такие неофициальные!” — слёты и рефлексия домашних концертов —

— не в счёт.

Не в счёт — ночные костры и дороги, поиски и находки, вершины и реки, лондоновское безмолвие заснеженной под серым небом полуденной тундры —

— манящий Зов бездны Кастере и Сифра,—

: Белый Камень и Чёрная Ночь наших пещер и подмосковных ( а также питерских — и иных ) каменоломен,—

— Не в счёт: картины и фильмы, что снимались любительскими камерами на чёрно-белой плёнке “свема” —

: НАШИ стихи и проза — о которых немыслимо-странно было сказать: издать, напечатать —

: что ТАМ —

ТОГДА —

: что ТУТ

: Конечно, не в счёт. Как наши песни и фенечки, кайфы и приколы, вписки и стёб,—

ЛЕДЯНОЙ ОЗНОБ НОЯБРЬСКОЙ ТРАССЫ И ВЕСЕННЕГО ТОВАРНЯКА,—

— и первые наши попытки не играть, не петь, не писать — ВЫПЛЕСНУТЬ БОЛЬ БОЛЬ БОЛЬ

... довольно об этом. Отпуская дыхание, представим себе небольшой фрагмент нашего тогдашнего мира:

: Мира, чьё существование совпало с новым вселенским 36-летним циклом – начавшемся в 1976 году.


: То есть Году Дракона.










ТРИПТИХ ПОСВЯЩАЕТСЯ:


Виталику Марченко, Виктору Шагалу,

Серёже Лещине, Алёше Круглову,

Никитину Коле, Ростиславову Ивану,

Ионкину Андрею, Саше Кантору,

Дементьевой Свете, Ставровской Наде,

Арапову Серёже, Зыкину Диме,

Базенкову Илюше, Юре Агафонову,

Володе Цыганову, Саше Мереминскому,

Любченко Андрею, Саше Пузанкову,

Гене Кузнецову, Иваненко Алёше,

Данилиной Оле, Дегтярёву Серёже,

Володе Брагинскому, Игорю Зеленкову,

Шашкиной Оле, Виноградовой Татьяне,

Кирину Юре, Алексееву Шуре,

Максу Силикатному, Кузнецовой Ларисе,

Тане Посник, Рашковскому Юлику,

Светлане Токер, Данилову Ивану,

Цыпину Саше, Ершову Илье,

Игорю и Мишелю Бяльским, Герчику Ли,

Александру Матвеевичу Стрижевскому,

Сергею Эдуардовичу Старокадомскому,

Школьникову Сергею и Сергею Полковникову,

Анжеле Индан и Галкину Диме,

Матроскину Коле и Матвееву Коле,—

а также:

Дёме, Страннику, Сусанину, Длинному, Чёрту, Крэйзи, Добытчику, Золотому, Коту, Шерифу,–


: всем моим друзьям по Свече и Гитаре.







ЛЕВАЯ СТОРОНА:


СВОБОДНЫЙ ПОИСК






“Открывая возможность сравнений,

Мы стоим меж своих отражений...”

: А. З. Мирзаян




— Сашка стоял пред узким каменным зевом.

— Ну? — переспросил сзади Сталкер.

: Из дыры тянуло холодом и влагой.

— Сейчас... — он нагнулся и включил фонарь. Жёлтое пятнышко скользнуло по влажному пригорку, растворилось во тьме —

— ни черта там не было видно. «Надо было сменить батарейки»,— подумал Сашка. Лезть внутрь почему-то расхотелось.

Он посмотрел на ребят.

: Сталкер развлекался, щёлкая тумблером своей фары. Яркий свет послушно вспыхивал и гас в лёгкой пластиковой головке,– на хайратнике вязаная надпись Привет родителям!,– чёрный, отливающий лавсановым глянцем, комбез,­— нога отставлена в сторону, в левой руке тлеющий бычок “примы”, в правой пара перчаток — взгляд одновременно скучающий и иронично-ехидный. Сталкер тряхнул головой — незаправленный за ворот комбеза длинный чёрный “хвост”, стянутый резинкой, красиво мотнулся по плечам,— одновременно блик налобника ударил в глаза, и Сашка непроизвольно прищурился. Даже сейчас, днём, поймать зайчик сталкеровской системы было крайне не приятно.

— Двухамперка,— с гордостью сообщил Сталкер,— редкая штука. Могу по секрету продать, где взял — но там уж нету. Да.

— Могу тебе бесплатно сказать, насколько хватит такого света — на стандартных банках в десять ампер... — проворчал Сашка.

— Да там, может, и нет ничего. В любом случае, как ни крути — а свет у спелестолога должОн быть. — Сталкер хмыкнул и покосился на Пита.

— Пит удивлённо разглядывал свою систему. У него всегда что-то разрушалось в самый последний момент,—

— Наверное, тумблер,— растерянно произнёс он.

Сталкер сплюнул и проворчал нечто традиционное по данному поводу — настолько традиционное и приевшееся, что слова не различались за скороговорной интонацией:

: мантра — не мантра, стёб — не стёб...

— Дай сюда,— потребовал он у Пита, завершая тираду.

Сашка развернулся, осторожно съехал на корточках со скользкого пригорка; стараясь не задевать мокрые кусты, подошёл к ребятам.

Сталкер углубился в изучение питовской системы. “Боже, подумал Сашка, до чего он обожает возиться со светом... И добро б — хоть что-то действительно соображал, приколист фигов... А что, если пещера действительно большая — и топосъёмить в ней не один час? Ведь наверняка, запузырив такую лампу, о запаске и не подумал! И банки, как обычно, от балды забил — без какого-либо амперметра и учёта времени... В глаза же раз посветит — полчаса потом лучик своего фонарика по штреку наощупь искать будешь...”

— Сделал бы себе систему,— Сталкер презрительным взглядом окинул и сашкин фонарь, и старый рваный комбез — заплата на заплате,— тебе ведь раз плюнуть. Не затрахался с занятыми руками ходить? Да и в прикиде таком... Что тебе, Ленка сшить не может? Так давай, я...

Комбез был ‘счастливый’, и Сашка специально взял его в этот выезд — но обсуждать эту тему не хотелось. И так из-за дождя настроение было не ахти.

— От налобника глаза устают,— тихо ответил он,— а под землёй мне что “на трёх”, что “на четырёх”...

— Как это — “устают”?

Сашка не торопясь закурил.

— Куда голову повернул, туда и свет. Получается, что зрачки совсем не двигаются. И отражение только прямое — без полутеней, как от фотовспышки. Без объёма. А фонарём и справа, и слева подсветить можно.

— Ну, это с’пустяки. Систему, коль надоест, тоже в руке носить можно — и удобнее, чем фонарь... чайничий.

— Сталкер повёл плечами, срывая слой за слоем изоленту, непонятно зачем намотанную в таком количестве на тумблер. «МТ,— машинально отметил Сашка марку тумблера,— он же силовой, зачем его ставить на трёхвольтовую систему? Вот и накрылся...»

: Они всегда ‘накрывались’ под землёй — силовые тумблеры,— контакты их, рассчитанные на мощные токи, просто окислялись в подземной сырости, да ещё в условиях постоянно подаваемого отрицательного потенциала —

— Лучше хороший фонарь, чем плохая система,— резонно заметил Сашка,— уж я навоевался с ними...

«В принципе, можно походить и на таких батарейках,— вернулся он к своей проблеме. – Только минуточку посидеть с закрытыми глазами, привыкнуть к темноте... Часа три они ещё точно протянут.»

— Он машинально тронул карман с запасным комплектом и прикрыл глаза. Мягкий сладковатый дым осязаемо поднимался вверх по лицу; рядом капала с деревьев вода,— это было приятно; солнце просвечивало сквозь мокрые листья, в деревне за рекой застучал мотор и кто-то закричал —— но это было очень далеко, на том берегу,— и всё тонуло в общем фоне листвы, ветра и капель; потом прилетела и затрещала над головой какая-то птица — может быть, сойка,— и в общем-то пора было спускаться вниз: в конце концов разобраться, есть-ли там ход, и если нет — сразу назад, в лагерь, потому что так толком и не поставились, половина шмоток мокрые — лило, как из ведра, всю дорогу, и прогноз был не ахти,— да только как можно было не ехать?.. Месяц, считай, выкраивал выходные для этой поездки, и Сталкер весь изворчался: “ну когда же, когда...” — а сам, гад, костровой тент дома забыл,— если б не запасливый Пит со своим полиэтиленом...

... бычок ожёг пальцы и Сашка выбросил его.

Сталкер и Пит ещё возились с системой.

— Эва, дилетанты,— сказал он,— дайте-ка сюда. Я с системами, конечно, не ходок — но может хоть мнение профессионала...

Сталкер сунул ему систему.

— Дрянь,— сообщил он,— и работать не будет. Потому что через чёрт знает что сделана: тумблер дубовый, патрон чёрт знает от чего, контакта никакого...

— Ладно,— сказал Сашка. Один из проводов болтался у батарейки, прикрученный изоляцией.

— Это ты оторвал? — спросил он Сталкера.

— Я до батареек ещё не дошёл,— обиделся Сталкер.

— Это я... Кажется — я,— запинаясь, пробормотал Пит,— в прошлый раз, когда из дыры вылезал... Хотел дома сделать — да вроде как забыл...

— У-у-у... — протянул Сашка.

Сталкер покатился с хохоту.

— А я все лампочки из его запаски — того... Думал, сгоревшие...

— Сашка вздохнул. Оборванный провод прежде соединялся с “плюсом” крайней батарейки; если б он шёл от “минуса”, его ещё можно было засунуть меж картонным стаканчиком и корпусом...

: Сталкер молча смотрел на Сашку. “Интересно, что он хочет сказать?” — мелькнула мысль. Сашка зубами вытащил из батарейки графитовый стерженёк, зубами же сорвал с провода порядочный кусок изоляции, глядя на ухмыляющегося Сталкера, подумал, что всё это со стороны выглядит более, чем забавно — обмотал стержень под самым латунным колпачком зачищенным проводом и загнал его обратно в батарейку.

— Свети на здоровье...

— Нам света не надо. Нам партия светит,— радостно отозвался Сталкер.

— Жалко, что прошёл дождь,— сказал Сашка,— следов не видно. Может, тут был кто до нас — а может, и нет.

— Зато наших следов полно... В случае чего сразу найдут,— то-ли очень всерьёз, то-ли имея в виду нечто иное, тихо заметил Пит. Он всегда говорил очень серьёзно и тихо.

— Сталкер рассмеялся.

— Не было ещё такого, чтоб меня или друга Егорова искать приходилось! Если уж мы потеряемся — никакая тварь в мире не сыщет, да!

— А “спасотряд”? — предположил Пит.

Эти козлы??? — Сталкер презрительно фыркнул. — Из них спасатели, как из меня балерина! Им самим лишь бы не заблудиться — в метро меж двух входов...

Сашка скривился.

— Не стоит о них перед пещерой...

— Сидят две мухи на куче гАвна,— начал Сталкер — однако Сашка уже скрылся во входе.

Пит сунулся было за ним, но Сталкер остановил его:

— Погодь маленько... Сейчас он ещё полчаса будет медитировать, потом осмотрится, пошурует дальше — и выразит свою волю в урну. В смысле, сигать-ли за ним. Да.

— “Медитировать”? — удивился Пит. — То есть?..

— Ну, сосредотачиваться специально. Закрываешь глаза, думаешь об этом месте, как оно там — коль впервые в нём оказался,— в общем, настраиваешься на дыру и оставляешь всё лишнее за бортом. И — въезжаешь, да.

— Сталкер снова закурил. Пит хотел сказать, что имел в виду совсем иное — не если с ними что-либо случится, а если дыра окажется стоящей, и по их следам к ней кто-то придёт — хотя бы те, о ком не желал говорить Сашка,— ведь было такое, и не раз, место-то известное, они же проломили по мокрому склону целую слоновью тропу,— но тут подул ветер, с деревьев полетела вода и одновременно из дыры донеслось нетерпеливое “эва” Сашки.

Пит поправил сумку-транс с запасными батарейками, перекусом и съёмочными принадлежностями, крикнул “сейчас” — развернулся и ногами вперёд начал протискиваться во вход.

: Под ногами чавкнула земля,— перчатки, конечно же, сразу промокли насквозь,— он не удержался и, шлёпнувшись животом в грязь, заскользил вниз. Последнее, что он увидел, было смеющееся лицо Сталкера — тьма и камень окружили его; нависающий угол плиты, словно крышка люка, отсёк свет,—

[ ... ]



* * *


– Фрагмент из письма Егорова Сталкеру – лето 1981 года:


“Вы, конечно, будете смеяться” — но доложу я вам: не самое лучшее время вы выбрали, мессир, чтоб отдать Родине свою почётную ‘привязанность’. Потому как лето – уходящее уже – удалось просто на славу. Про ильинские наши отрытия-закрытия я в прошлом письме сполна поведал, добавить в принципе нечего,– как и о том, что Старина Пищер неожиданно вернулся из своей Средней Азии ( поимев там, между прочим, очередной дивный конфликт-столкновение с Первым Другом всех каменоломен и естественных полостей, Спасателем №1 Мира В. Пальцевым: вновь что-то не поделили, то-ль пещеру некую, свежеоткрытую в тамошних горах, то-ли натёчное убранство её с шакалами из “ПАМИРКВАРЦСАМОЦВЕТОВ”,– на чьей стороне выступал наш Пищер и на чьей стороне Вовочка, догадаться не трудно ),– буду о главном.

Пищер, вернувшись, слегка построил нас – и отыграв с Питом, Хмырём и со мной, нещадно при этом прославившимся, Зелёную войну с левыми, так сказал: — а какого хрена мы, ребята, упёрлись в свои Ильи? Про Старицу слышали?..

: Оказалось, что нет. И мы устремились. И весь август в Старице данной провели: как попали туда в первые августовские выходные с пищеровским приятелем Минотавром ( и всей его зеленоградской компанией, проводниками нам послужившей ) – так и продолжили: каждую пятницу, уже сами по себе. До того нас это место прикололо. И было бы странно, коль не прикололо: пещер там – в дивном сочетании каменоломен с естественными, сталактитами и кристаллами выше всякой крыши украшенных, просто немерено-нехоженое количество. В первый выезд нам сразу четыре дыры показали – Сельцо, что ближе всех к городу Старица ( штреки высотой по три метра, но до каменоломен Верблюда, сам понимаешь, как тебе сейчас до Ильей ),– ещё четырнадцатикилометровую, по сумме ходов, Барсучью, что на другом берегу Волги, и пару поменьше. Но тоже дивно красивых. А уж в следующем выходе мы, под мудрым руководством Пищера, глобальную поисковку-прочёсывание вдоль берега устроив, сразу две новых дыры, никем не хоженых нашли: такой красоты, что не в письме это описывать. Вернёшься цел-и-невредим — сам увидишь. Дырки небольшие, одна в 300 метров всего ( назвали Бродяжьей ), другая метров в 500,– но сталактитовых драпировок и кристаллов в них – включая, между прочим, и аметистовые, такого розово-фиолетового отблеска — как грязи в традиционном ильинском входе в марте месяце. А в Бродяжьей к тому ж – в одной тектонической трещине, почти проходимой ( только кувалдой поработать надо ) СЛЫШНО, КАК ТЕЧЁТ ПОДЗЕМНЫЙ ПОТОК. < Что б мне сдохнуть, если вру!!! >

И получается, что каждый выезд в Старицу подобные открытия приносить должен.

– Теперь понятно, отчего мы к этому месту так прикололись?

Одно плохо: дорога. Потому как даже до Бяк, тебе превосходно известных, добираться попроще. ( Сел на шестичасовую ожерельевскую на Павелецком, через два часа пересел на “мотовоз”, ещё через час-полтора вышел в Хрусловке – и, считай, приехал. Никаких трудностей, кроме общения с тупорылыми местными. )

— До Старицы же не дорога, а Геморрой. С Очень Большой Буквы.

Минотавр с компанией нас везли так: в полночь мы встретились “у фаллоса” – то бишь ленинского кочана на Питерском ‘фак-зале’ ( я, Пищер, Коровин, Пит, Хмырь и Ленка моя, соответственно ),– погрузились в калининскую электричку и в 0.24 тронулись. Поехали, значить. Во втором от головы состава вагоне, как с Минотавром Пищер условился. В Крюково минотавровская компания к нам подсела – они все, как ты, надеюсь, понял, в Зеленограде живут. Пока то-да-сё,– знакомство, “за знакомство”, песенки ( Коровин гитару расчехлил, и до самой Твери ему рта закрыть не давали ),– анекдоты и прочий трал — приехали. Полчетвёртого утра, Калинин. То есть – по-человечески – Тверь. Далее, по приказу Минотавра, устроили стометровый бросок: самые дюжие из нас и из их компании, налегке, к дверям закрытого для удобства пассажиров с детьми и инвалидов автовокзала. А остальные их рюкзаки пёрли с доступной в такой ситуации скоростью. Благодаря чему наши гонцы оказались перед этими, верняком бронированными танковой сталью дверями, почти первыми. Не считая десятка совсем полоумных граждан из местных, что ещё с вечера номерки на ладошках записали. Час держали оборону перед этими металлически-бронированными дверьми ( очередь собралась сзади нас человек под пятьдесят, не меньше — а то и все сто ),– в полпятого одна из четырёх дверных створок гостеприимно приоткрылась. И тут началось… Слава Богу, Минотавр нас весь этот час инструктировал: ни на что не отвлекаться, рюки не хватать – а ломиться сразу к самому правому кассово близкому нам окошку.

– Ну, мы и ломанулись. Оставив Коровина с гитарой, тётками и шмотками перед входом. Что было за нашими спинами в дверях – Ленка при встрече опишет ( она полчаса потом заикалась ),– а то, что было у касс, гораздо превосходило “события на Трубной площади” в известную каждому культурному человеку годину. Но мы сцепились руками, и держали “оборону у касс” до самого их открытия. То есть ещё около часа. Наконец оснастились билетами – полкомпании на первый автобус, половина на следующий. Потому как эти суки почти все билеты, видите-ли, заранее продавать изволят. А как их нам “заранее” из Москвы купить?.. В общем, в шесть утра первый состав выехал – после страшной ругани с контролёрами, заставившими нас оплатить рюкзаки ( нигде в России такого хамства и мздоимства не видел! ),– препирались с ними до потери пульса, только когда поняли, что автобус вот-вот уйдёт без нас, запихали в него “согласно купленным билетам” первую пятёрку с совсем уж крошечными ридикюлями – в основном дам с проводником из минотавровой компании,– а сами отправились доплачивать хер знает за что в кассу. И выехали ещё через сорок минут. В результате чего прибыли в вожделенную Старицу лишь к девяти утра — злые, абсолютно-невыспавшиеся… < Как уезжали обратно из Старицы – вообще не поддаётся описанию. Об этом — потом, при встрече. >

: Сам понимаешь, такая “дорога” поперёк горла встаёт. Но пещеры, что мы увидели, просто свели всех с ума – и стали мы, когда домой вернулись и оклемались малость, другие варианты искать и рассматривать. И обнаружили по карте, что от Ржева до Старицы всего 47 км ( против 65 от Твери ),– а Пищер ещё на старицкой автостанции приметил рейсовый автобус из Ржева. И на всякий случай расписание в памяти зафиксировал, по привычке. Дозвонились до Рижского вокзала — оказывается, целых три поезда вечером уходят в нужном нам направлении, и во Ржев прибывают весьма удобно: в четыре-пять часов утра. Билет же в “общий” всего четыре рубля стоит.

: “Почти халява”. Плииз.

Понятно, что Минотаврам такой крюк не с руки делать было < “Зеленоград – Москва – Ржев – Старица”; оттого они и ломились каждый раз, как бараны, касками в двери тверского автовоиздевательства > — мы же просто душой воспарили. И полный вкус жизни почувствовали. На следующей неделе так и выехали: в 22.10 на рижском поезде, где дорогой просто замечательно выспались, и в четыре утра были аккуратно и вежливо высажены на ржевском перроне.

Автовокзала во Ржеве не оказалось,– невиданная это роскошь для Ржева,– но деревянная хибара-будочка с продажей билетов и без всяких предварительных, естественно, касс, имелась. К тому ж выяснилось, что от Ржева до Старицы через день и почтовая кукушка ползает: ещё удобнее отходит, почти сразу после прибытия последнего из трёх московских поездов. В пять утра то есть. А первый автобус – как и из Твери, в 6.00. Взяли мы без проблем на него билеты ( в два раза дешевле, чем из Кал-Инина ) и принялись город осматривать. Так как спать больше никому не хотелось.

И тут нас ожидало такое открытие… Мы сразу целую фотоплёнку на него извели, вместо красот старицких подземных.

Во-первых, я прямо на вокзале сфотографировался под замечательной двойной вывеской – представь себе, что одним шрифтом, друг под другом написано: «МИЛИЦИЯ/ПАРИКМАХЕРСКАЯ». От смеха ещё цел?.. Тогда оглашаю вторую, напротив висящую: «КОМНАТА ОТДЫХА ДЛЯ МУЖЧИН». ( Самое пикантное, что “комнаты матери и ребёнка” мы на вокзале, как ни искали, не обнаружили. )

– И я сразу понял, что попал в некий государственный заказник. Только вывески — это ещё полная фигня была.

: Прямо напротив вокзала нас поразила следующая скульптурная группа – две самки ( очевидно, супруги ) и самец мужского полу с девочкой на руках. Весьма мужественного виду. В общем, типичная ржевская семья — наследие проходивших здесь когда-то на заре крещения Руси шведских варягов. Одна самочка так умоляюще тянет ручонку к вокзалу ( видать, опоздали на московский поезд ),– другая размахивается в сторону того же вокзала кирпичом. Хотя скульптор, возможно, имел в виду книгу. Но всё равно вышел кирпич: “торжество подсознания, значить”.

Все, конечно, сфотографировались под сим шедевром – тем более, что выполнен он в масштабе “1 : 1”, и протянутая самочья рука в аккурат на плечо при съёмке ложится. Очень интересно получается…

Отправились гулять по городу далее – вспоминая известные анекдоты о “поручике века” и внутренне замирая от возможного лицезрения Вождя Мирового Пролетариата с парой кепок ( в руке и на голове, если верить байке ),– но вождя не обнаружили, а обнаружили в кустах по соседству Венеру Ржевскую: тоже в масштабе нормального человеческого достоинства. На постаменте. С горном во рту, но, как водится, без рук. Аж вздрогнули… Тоже, конечно, сфотографировались рядом — все, кроме Коровина. Потому как он углядел, что нога у Венеры явно изъедена лепрой,– бетон так характерно-язвенно отвалился и выкрошился, и арматурина, как кость торчит. И кровавые потёки от ржавчины.

Рядом в кустах обнаружили практически целого Павлика Матросова с барабаном, горном и красным знаменем – покрытого серебрянкой с ног до головы. Кроме знамени — ясное дело, радикально-красного цвета. И золочёного горна.

: Это снимали на слайды.

Прогуливаясь дальше вдоль станции, нашли пол-оленя ( очевидно, памятник барону Мюнхаузену ) – переднюю, соответственно, половину: вполне уверенно стоящую лишь на двух копытах,– и чуть дальше некую доярку или колхозницу в сапожищах размера сорок восьмого или полставторого – держащую на руках овцу. В качестве возможной компенсации за “недооленя” ( по версии Хмыря ) с шестью ногами. По версии Пищера, это была дань лысенковским селекционерам; по версии Коровина, скульптор долго колебался, в каких позициях эти ноги вылепить-изобразить ( тебе знакомы такие творческие муки ) и при этом, естественно, безостановочно квасил. На нервной почве. А как прочухался – увидел, что сроки сдачи заказа прошли, и он уже красуется. Хоть и не на самом видном месте.

Но мы всё равно увидели. И сфотографировались: по очереди и вместе. Между прочим, изо рта овцы торчит не отрезанная арматурина – как бычок. Очень похоже, значит.

Далее, в центре главного проспекта, что по прямой уходил от вокзала ( ясен пень – имени Ленина ) обнаружили паровоз. Стоящий на обрубках рельсов. С тупиками, выполненными спереди и сзади: очевидно, чтоб не угнали. < Табличка гласила, что этот монстр привёз в город советскую власть –

: Назначение тупиков стало понятным. >

Тут же какой-то интеллигент ( как мы поняли, местное население до сих пор исповедует патриархально-общинный образ жизни, а потому не делит жизненные интересы и ситуации на свои и чужие ) объяснил нам, что на въезде в город со стороны Москвы стоит танк Т-34, нацеленный пушкой на приближающиеся автомобили, а где-то между Ржевом и Истрой на правой, если ехать от Ржева, стороне дороги находится “памятник обороны Москвы от немецко-фашистких захватчиков в 1941 году”: немецкая танкетка, до сих пор рвущаяся на своём постаменте в сторону непокорённой столицы. Кто ставил памятник – наши или побеждённая сторона, неизвестно.

: Отфотографировавшись, пошли обратно к вокзалу. И тут, буквально за десять минут до отхода автобуса, улицезрели в обрамлении вокзальной сирени подлинный прикол соц-реализма:

“ПАМЯТНИК ЖЕРТВАМ ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ”, КАК МЫ ЕГО СРАЗУ НАЗВАЛИ.

: ОДИНОКИЙ МУЖИК БЕЗ НИЧЕГО ДЕРЖИТ НА РУКАХ ВСЁ, ЧТО ОСТАЛОСЬ ОТ ЕГО РЕБЁНКА — РУЧКИ, НОЖКИ, ДВА КУСКА ТЕЛЬЦА И ГОЛОВКУ МЕЖДУ НИМИ,—

: КУЧКОЙ-РОССЫПЬЮ.

Комментарии были излишни. Коровин просто осел на землю и простонал:

Ржев — город контрастов…

– Тут же дали себе слово: впредь ездить в Старицу лишь этой прикольно-прекрасной дорогой. Тем более, что прибыли мы туда ( на старицкую ‘автопространцию’ ) ровно в семь часов утра,– свежие, полные сил и выспавшиеся — и готовые к новым спелеоподвигам. Против безумно-бессонного калининского варианта просто немыслимый кайф! Целый день был впереди,– и ночь, и ещё день.

С обратной дорогой через Ржев, правда, некоторая конфузия получилась – но об этом я тебе в следующий раз поведаю.

— В общем, ты понял, что только зря время в своей армии, то бишь на флоте, убиваешь?..

Я, например, понял. О чём тебе и сообщаю: “Да”.



* * *


... он потянулся к свече, но раздумал. Некоторое время сидели молча. Было здорово так сидеть: совсем рядом, тихо, тепло и уютно.

Потом она сказала — хрипло, почти шёпотом: “переверни”,—

: живой звук после того, что они слышали, казался кощунством.

Осторожно, словно боясь вспугнуть не осевшую после её голоса тишину, он произнёс:

— Там “Пинки”... “Атом хеа’т...”

— Ага,— сказала она,— только тише и ещё чаю.

: Казалось, музыка продолжала звучать в гроте — словно своды не хотели отпускать чудесные, чарующие звуки. «Будто реликтовое излучение,— подумал он. — А что: может, и есть в этом нечто?.. Вот чертовщина!»

..: Чай был холодным. Сорок минут “EQUINOXЕ” Жана-Мишеля стали для них двумя минутами, двумя сигаретами и одной волшебной сказкой:

«Сказка на двоих»,— подумал он. «Звук. Фантазия... Как там у Анчарова?..»

— Он осторожно вылез из спальника. Примус стоял у другого края стола. Она закурила. Поискала, куда бы кинуть спичку. Он придвинул ей баночку из-под консервов. «Можно тысячу и один раз слушать его дома, в наушниках — но такого, как здесь НЕ БУДЕТ НИКОГДА.»

: Спичка зашипела на дне банки. Камень стал тёплым, мягким — и осязаемо-родным. Он словно излучал звук, которым его напоили,— он казался беспредельно близким, будто слитым с ними телом,— силуэты мягких ломаных граней, кристаллики с искорками свечи... Трещины — чёрными нервами; отпечатки ракушек — ушами. Пальцами темнота.

— Сейчас,— сказал он,— минуточку, ладно?

— Только быстрее, мне одной будет скучно.

: Одной ей было просто страшно — но она не хотела этого показать. Мелким и жалким был страх после такой музыки. Да и глупым —

— Я возьму твой фонарик,— сказал он,— ты посиди пока со свечкой. А приду — поставлю чай и поменяю батарейки в своём.

Она кивнула.



* * *


– из стихов Гены Коровина:


Шорох жалобно под ногами.

Лента кальцита – заберегами.

Холод воды обнимает камень,

Свет растворяется в тьме Мира Здания…

: Если тебе доверено Знание –

Первый шаг в царство Молчания.



* * *


— Пит чертыхнулся, вытащил из-под бока консервную банку, за ней вторую, третью,— хотел запихнуть их куда-нибудь в сторону,— затем понял, что их здесь целая свалка, всё не очистить — подался ногами вперёд, дальше — и тут же на его место, обдирая сапогами глину со стен, в распоре — руки и ноги в противоположные стены хода, чтоб не черпать животом грязь — протиснулся Сталкер.

— Ага. Свалка. Матрасники хреновы,— изрёк он и плюхнулся в лужу.

— Давай сюда, чего вы там копаетесь? — позвал из темноты Сашка.

— Устроили лагерь над самой дырой, а я ещё удивлялся, куда они мусор дели,— продолжал ругаться Сталкер,— не нашли лучшего применения дыре, чем выгребная яма...

— Зато наверху чисто,— философски заметил Сашка.

— ...!

Пит отодвинулся, уступая место Сталкеру.

— И ты полагаешь, что эта дырка никому не известна?..

: На низком своде виднелся реденький занавес сталактитов; тоненькие, полупрозрачные, будто восковые, многие были обломаны у самого основания — лишь капельки воды висели под их обезглавленными пеньками. Ослепительно белый луч пробежал по своду, перескочил на трещиноватую стену, споткнулся о нацарапанные имена и вернулся к обломанным натёкам.

— “Маша + Вася = экологическая катастрофа”,— глубокомысленно заметил Сталкер, с щелчком выключив свет. Жёлтые пятнышки системы Пита и фонарика Сашки, казалось, ничего не освещали — после такого прожектора.

— Ты уж как-нибудь... Не выключал бы его, что-ли? — попросил Сашка,— а то не видно ни фига... после.

— Сам же сказал, что банки не бездонные,— резонно заметил Сталкер,— вот и терпи. Христос терпел — и нам велел...

— Знаешь ведь, за что Христа распяли.

— Так я в твои изнеженные органы и не свечу. По опыту знаю: хая не оберёшься... Лучше б сделал себе нормальный свет — и не страдал. Настрадамус ты наш фоточувствительный... Дома, небось, за компьютером своим при красном свете работаешь, да?

— Нормальной считается лампочка на три-с-половиной вольта, 0,26 ампера тока. А не твоё двухамперное уёгище.

— Хотелось бы разок увидеть эту самую “Машу+Васю”, так сказать, живьём,— сказал Пит, пытаясь перевести разговор на другую тему.

— А чего хотеть-то? Руки и ноги, как у тебя; спинно-мозго-трахтная жидкость в наличии — и по рабочим дням прямохождение...

— Интересно, они сначала дырку загадили, а потом сталактиты побили — или наоборот?

— О-о, проблема генезиса дерьма до сих пор волнует лучшие из оставшихся в живых умы человечества. В самом деле, что перДичнее: глупая курица или тухлое яйцо? навоз или червь, люмпен или коммунизм?..

— Сталкер! — воскликнул Сашка.

— Я умолкаю, о Великий Хам,— да! — однако позволю себе заметить Вам перед напрасно ожидающей меня карой за мою премного-и-великопрекрасносветлословность, ввиду явно ожидающего нас раскаяния и самосожаления, полных напрасных терзаний Духа и — особенно, да! — Тел... э-э... в тщетной потуге встретить здесь прекрасное...

— С точки зрения банальной эрудиции каждого критически мыслящего индивидуума схоластические сталкеровские софизмы, полные разнокалиберных нечистот родной речи и гадостей, по сути своей сформулированные не правильно, а по форме и зело борзо неверно, есть бредни; посему мы не будем о них говорить. А займёмся лучше делом.

— Ты уверен, что слова “лучше” и “дело” употребил в их сакральном контексте?..

— Сашка, не отвечая, повернулся на бок и посветил в дальний угол грота. Потолок там понижался и, казалось, уходил в грязекаменную смесь, заполнявшую грот.

— Ну? — нетерпеливо спросил сзади Сталкер, врубая свою систему.

: Вместо ответа Сашка указующим жестом протянул руку вперёд — там на стене у самого дна грота отчётливо виднелись следы кайла и бура.

— Копать, что-ли?.. Совсем с ума сошёл, “значить”,— Сталкер явно для Пита покрутил у выключателя системы пальцем.

— Ну да, а что? В первый раз, что-ли?..

— К сожалению, нет. Оттого и причитаю, пока не поздно. Там, может, двадцать метров этих гавнищ — а может, все двести. Или пятьсот: до самого последнего грота, да. Как в подольской Лубянке — в жизни не видел столь подлого замыва. Чтоб все полтора километра обещанной Системы — ровненький такой, от самого входа и до последнего откопанного тупика, просвет: в пять сантиметров высоты, не больше. А остальное “сделай сам”, то есть — выкопай по вкусу... Или по росту, да. В связи с чем рост Пищера представляется мне…

— Не сто пятьдесят и не двадцать,— отрезал Сашка,— на полчаса работы.

— В прошлый подвиг ты пел ту же арию,— Сталкер повернулся к Питу,— а пахали, как дождевые кроты, четыре выхода подряд: пока в полный монолит не упёрлись. Да. До сих пор совесть болит, что ввязался, не подумав. А не нажрался, как свинья на радостях — сразу. Всё равно ж этим закончилось...

— Саш, а Саш,— позвал Пит,— а откуда ты знаешь, что там Система?

: Сталкер с шумом протиснулся сзади Сашки и начал ковыряться в камнях, забивших щель.

Сашка пожал плечами.

— Ну, следы буров на стенах ты видишь; это значит — дальше разработанная каменоломня, а не естественная пещера. Опять же, явный точильный ров перед входом...

— Я в нём ноги чуть не поломал, в крапивных буреломах,— вставил Сталкер.

— Холм щебня внизу против входа с ямами для отжига извести: отвал,— продолжил Сашка,— прикинь объём разработки, если отвал не больше половины добытого камня... Что ещё? Цел-ли проход дальше? Судя по слою грязи, замыт давно — а значит, официальные о нём не знают и их взрывные веяния данную каменоломню обошли. К вящей славе Божьей, так сказать,— ну и нашей, коль вскроем.

— У-ааа!.. — раздался из щели вой Сталкера.

— Сашка развернулся и ужом втиснулся в щель меж Сталкером и стеной грота. Из щели послышалось бубнение голосов, но разобрать слов Пит не смог. Только две пары ног — окантованные металлом вибрамы Сашки и кирзачи Сталкера, облепленные грязью, вытанцовывали перед его лицом какой-то дикий танец. Он подался ближе, чтоб быть готовым по первому звуку, слову или движению прийти на помощь — и замер, стараясь не пропустить этого ‘мовемента’.

— Будь снова проклят тот день, когда я одел комбез и взял в руки кусок обёрнутого плекса!.. — Сталкер винтообразным движением вынырнул из щели, едва не раздавив близко подобравшегося Пита.

— Чего там? — спросил Пит, прижимаясь к стене.

Сталкер повернулся, фыркнул, как лошадь, сделал торжественное лицо, сказал «камень» — затем поднял указательный палец вверх, выдержал паузу, опустил палец вниз и добавил «ШЛЁП!!!»

: Лицо Сталкера было всё заляпано грязью.

— Куда? — перепугался Пит.

— Мимо,— не без гордости ответил Сталкер,— то есть на систему. И малость в лужу...

— Сталкер провёл по лицу рукавом комбеза, распределив грязь более равномерно.

Из щели донеслось несколько энергичных выражений.

— Чего он? — заволновался Пит.

— Там ему ломик нужен. А то он камень сдвинуть не может. То есть мы его в некотором роде сдвинули, но не совсем туда. То есть он сам туда спихнулся — куда не нужно было. Да. Так что ты ему теперь помоги, а я вылезу и харю в порядок с системой приведу. А то она немного накрылась — полностью и окончательно, “значить”. Однако же — не целиком, да. А посему “будем это место удалять”...

— И он, извиваясь змеёй, вклинился во входной шкуродёр.



* * *


..: Без него сразу стало как-то холодно и тихо. Она зябко повела плечами. Вообще-то здесь здорово, но... Не разогреть-ли примус? Нет,— уж пусть сам управляется с этой железкой: ещё взорвётся...

Она пододвинула к себе магнитофон, перевернула кассету, укуталась потеплее в спальник и включила звук. Не громко, а так, чуть-чуть. Слишком тихо было одной. «Интересно, насколько здесь слышен звук? За поворотом, наверное, да. А дальше?.. Ему будет приятно возвращаться — и услышать...»

— Сигарета кончилась. Она подумала, не закурить-ли ещё. Посмотрела на пламя свечи,—

: Музыка была совсем тихо, едва-едва, и маленькое жёлтое пламя вздрагивало, будто живое, прислушиваясь к звуку. Танцующий язычок огня вытянулся ниткой,— покраснел, напрягся, словно приподнимаясь на цыпочках,— расщепился на два, четыре, восемь огоньков-ленточек —

— и закружился в плавном туманном хороводе:

: удаляясь-и-удаляясь...



* * *


: Глыба стояла насмерть. Уже за ней ясно ощущалась пустота, уже вокруг были убраны все мелкие камни — но сдвинуть, пропихнуть её вперёд или в сторону никак не удавалось. Тогда Пит и Сашка выбрались обратно в грот, отпили по глотку из взятой с собой фляжки и уселись отдыхать.

— Сталкер пропадал на поверхности; Сашка курил, полуприкрыв глаза и пускал дым тоненькими колечками, пытаясь нацепить их на пеньки обломанных сталактитов. Пит морщил лоб, изобретая способ, пригодный, чтоб сдвинуть упрямую глыбу. Сашка вдруг бросил курить, сунул бычок в грязь под камень, вздохнул и сказал:

— Ладно, может и сдвинем. Полезли: попробуем ногами.

— Как? — удивился Пит,— там ведь не во что упереться!

: Упереться в щели действительно было не во что, и десятью минутами раньше они уже отказались от этого плана.

— Я упрусь ногами в камень, а ты своими мне в плечи,— сказал Сашка,— тогда ты сможешь оттолкнуться от этой плиты,— он показал на здоровенный блок известняка, выступающий из грязи у самого входа. Пит смерил глазами расстояние и согласился. Сашка снова полез в щель.

Разместившись в ней поудобнее, будто пробуя свои силы, он полусогнутыми ногами упёрся в глыбу. Камень качнулся, спина заскользила по мокрой грязи. В плечи ему упёрся Пит; это оказалось больнее, чем он предполагал — зато проклятая глыба начала поддаваться.

— Сашка напрягся, вытягиваясь почти в струну; тут левая нога сорвалась, подвела глина, налипшая на вибрам,— и он едва успел отдёрнуть правую,— глыба, чиркнув боком по стене, ухнула на прежнее место.

Сашка вытер со лба пот. Плечи и поясница болели.

— Пит! — позвал он.

Пит отозвался.

— Давай одновременно. И если можешь, придвинься ближе ко мне. А то я ‘еду’.

: Пит кивнул,— хотя Сашка, конечно, этого не увидел,— и устроился поудобней, упершись ногами в сашкины плечи. У него были свои трудности — плечи Сашки оказались мягче, чем он думал; ноги соскальзывали с них, разъезжаясь в разные стороны...

— Сашка из щели скомандовал «раз, два, взяли...»; Пит сосредоточился, почувствовал, как Сашка плечами давит в его ботинки всё сильнее и сильнее,— подтужился, медленно, с трудом разогнул ноги — и услышал, как что-то там, куда упирался Сашка, поддалось и дрогнуло вперёд, с чавканьем и вздохом – но остановилось, будто на некой грани, потому что оба они уже вытянулись до предела и возможности сдвинуть камень хоть на миллиметр у них не было.

: Пит почувствовал, что сдаёт. Казалось, секунда — ноги не выдержат, и всё насмарку, опять начинать сначала — если, конечно, останутся силы... Тут свет в проходе, ведущем на поверхность, заслонила тень,— Пит понял, что это возвращается Сталкер; подумал, что если его не предупредить, он свалится ему сейчас прямо на голову,— но сил крикнуть не было, или он просто не успел, потому что в этот момент Сталкер, поскользнувшись на склоне и загребая по пути грязь с камнями, с проклятиями обрушился на него сверху:

: Пит ойкнул, дёрнулся ногами вперёд — успеть убрать хоть голову из-под грязного зада и сапог Сталкера! — его рывок болью удара передался Сашке прямо в плечи, которые и так ныли на пределе терпения, и вынести эту боль оказалось просто невозможно — Сашка рванулся, ничего не соображая от боли, вперёд —

— и провалился вслед за грузно чавкнувшим камнем в открывшуюся дыру: вперёд-и-вниз,— туда, куда они перед тем безуспешно пытались пробиться.

..: Сразу стало легко и покойно. Ноги повисли в пустоте — там явно был объём, очень большой объём, который чувствовался, ощущался — то-ли по движению воздуха, то-ли пресловутым “шестым чувством”, что так звало и тянуло его сюда — тянуло через месяцы городской засасывающей работы и осточертевший экран компьютера, с прошлого выхода, когда, шляясь по берегу в свободном поиске, они обнаружили скрытые зарослями отвалы и явный точильный ров, и как бы вход — навороченную барсуком гору земли под скальным выступом, но ведь известно, что барсуки в этих краях живут в каменоломнях — к чему копать нору, когда есть готовые километры подземных ходов? — и хоть нора выглядела старой, брошенной — интуиция...

В лицо явно дул лёгкий сквознячок, которого раньше не было,— ещё один признак, даже не признак — прямое указание,— и Сашка с удовольствием поболтал ногами, нигде не касающимися ни камней, ни стен — будто пробуя светлое и радостное ощущение, что каждый раз охватывало его при прикосновении к чему-то новому, желанному и неведомому,—

: Можно было даже не думать о ноющих плечах и пояснице. И мокрой спине —

Он посветил в дыру — и спрыгнул, точнее, соскользнул на спине вперёд по наклонной осыпи рыжей глины. Камень, преграждавший им дорогу, увяз в ней на половине склона и Сашка катнул его вниз — ладно уж, пусть первым докатится, коснётся Дна Древней Неведомой Каменоломни... Спустившись вслед за камнем, Сашка будто по щеке потрепал его по жёлтому ломаному боку, затем показал “нос” — и посветил своим садящимся фонарём вдаль по проходу, слева и справа огороженному изумительно ровной бутовой кладкой,—

— тут ослепительный прожектор сталкеровской системы полыхнул над его головой белым пламенем, и Сталкер с Питом одновременно протиснулись в дыру над вершиной конуса.

— Ага,— торжествующе заметил Сталкер,— салаги: что бы вы тут без меня?..



* * *


– Вдохновенный трал Сталкера на неких подземных посиделках,

случайно зафиксированный магнитной лентой:


– Тут Егоров, конечно, вам о Ржеве и Старице уж с три короба натрендил — не спорю, есть в нашей провинции некий подкупающий идиотизмом шарм… Ну да ведь на каждый шарм и очарования, как говорится, выше крыши хватает – да. Так вот, чтоб глубинка мёдом не казалась – пару эпизодов поведаю. После которых сами решайте, стоит-ли извозом провинциальным в трезвом виде баловаться. А потом уж к пятнадцатимаечникам нашим перейду, как обещал: органично до боли, “значить”. Да.

Ну, про то, что из Ржева этого поганого вообще уехать невозможно – в сторону Москвы, я имею в виду – и говорить нечего. Да. Был, “значить” опыт,– где там этот хрен златоустный шхерится?.. Но вот пара обещанных приколов: прикол первый. Едем под Новый год – слава богу, тридцатого ещё. Чтоб Новый год этот в Старице встретить: поскольку в аккурат за две недели до того нам родной домодедовский горком “со товарыщы” из одной известной конторы – не будем поминать её имя всуе, да – Ильи аммонитом запечатал. Надёжно, как бутылку самого марочного в мире шампанского. Но не в городе ж такой праздник встречать — единственный, кстати, из прочих праздников, что отмечать стоит, и абсурдный до жути при том: какой “новый год”, чего? От балды обозначенный, да. Ни с астрономией, ни с так называемыми “култур-мультурными традициями членовечества” общего ничего не имеющий – в принципе, да, а потому славный. Не пить в такой абсурдный день, по-моему, просто невозможно. Потому и едем: хоть в Старицу, хоть… Через Ржев, поскольку данный вариант с подачи гада Егорова нам предпочтительней тверского безумия показался: явно по дури и от недомыслия, да. Давка в вагоне поезда – много выше средней. То есть билетов они верняком продали как в пять-шесть вагонов — на каждое место. Представили? И мы ещё не первыми в него влезли, пока Егорова ждали, потому как он ведь просто не умеет не опаздывать. По моей сообразительности только и остались живы, бо скомандовал я всем: в тыловой тамбур! Срочно!!! – и мы оккупировали его, пока до давящихся в вагоне мещан все преимущества нашей позиции не дошли. Восемь человек плюс столько же шмотников соответствующего новогоднего объёма. Но в вагоне на порядок теснее было, да. Перемкнули ключами входы-выходы,– слава богу, набор железнодорожных отмычек у меня всегда с собой,– и начали посылать ломящихся в нашу обитель на следующие после Ржева станции.

Подряд описывать не буду – процесс, в общем, понятный. Но монотонный. Посылаем, посылаем… Наконец некий хрен через дверное стекло на языке глухонемых объясняется, что ему нужно открыть обязательно, потому как он начальник-таки этого поезда, а в поезде Большая Беда. И билеты он у нас проверять не думает. На хрена мы их только брали, я тебя, гад Егоров, спрашиваю, а?.. Быстро налей. За свою тогдашнюю вину, да. Вот так…

: Открыли. Делится бедой – в половине вагонов, оказывается, отопление гавкнулось: состав не тот подсунули, вместо нормального – списанный, да теперь уж поздно. Нужно людей спасать. То есть пропустить их через наш тамбур из случившихся рефрижераторов в более-менее действующие. Как душегубки.

– Ладно: разжались к дверям-выходам, коридор, стало быть создали-открыли — и лавина хлынула… Совершенно-безумно-замороженных граждан. И гражданок с детьми-без-пяти-минут-инвалидами. Да.

… Пронесся этот “девятый кал” через наш тамбур – я и думаю: чем в принципе отличается не отапливаемый набитый нами, как сельдями бочка, тамбур – от не отапливаемого так же вагона?.. А ничем, думаю, не отличается. Кроме объёма. В смысле – просторности, да. Ну и скомандовал снова: по коням! – и по следу толпы, в освобождённое ею пространство.

: Влетаем. Простор, факт, есть. В первом же захваченном вагоне лишь пяток безнадёжно нетрезвых сограждан – свой Новый год, стало быть, уже встретивших. В следующем – и того меньше. Даже проводники куда-то попрятались. «Ну,– думаю,– живём!..»

И компания некая: пара интеллигентных с виду хмырей средней алкогольной вменяемости, на столике меж ними свеча и сбоку “посвящение Леннону” автографовское из однокассетника типа “электроника-302” наяривает. «Стойте! – кричат нам,– дальше хода нет!..» А я и сам чувствую: здесь врастаем. Но Егорову ведь всё на своей дурной жопе испытать-заценить нужно… Рванул на полной скорости вперёд – со шмотником за спиной неприподъёмным,– но уже через пару секунд вновь нарисовался: бледнее раз в десять, чем до того от холода было.

– Представляете, братцы,– говорит, слегка заикаясь,– там дальше пола вообще нет…

– Мы же вас предупреждали,– отзываются мужики.

: Не поверил поначалу, каюсь. Пошёл глянуть. И вправду: вместо пола за соседним купе под ногами серой такой полосой-ленточкой гравий со снегом проносятся. И поток заморозки в морду..

: М-да…

Делать нечего – расположились в соседнем с интеллигентной компанией купе. Дам наших укутали всем, чем можно было,– достали спальнички, не привыкать,– я полез Натку на верхнюю полку устраивать. Гляжу – а там даже подушечка неучтённая такая лежит, в ослепительно белой наволочке — так в потёмках показалось мне, бо света в вагоне естественно ни люмена не было, кроме наших коногонов. «Вот это да!» – успел удивиться. И хлопаю её руками, дабы культурненько взбить. И она разлетается во все стороны снежным сугробчиком. Так как таковым и являлась, да.

– Ну да ладно, устроили дам на ночь, а сами взяли бухло и некоторую закусь – пошли знакомиться с соседями. Первая фляга просто пулей у виска пролетела, вторая некоторый сугрев обозначила. Познакомились, классно протрендили всю ночь,– жаль только, Коровин вначале от холода руками по струнам не попадал, а потом от сугрева. Но всё ж волшебно-классно доехали. Только, я вам скажу, хоть эта предновогодняя поездка мне и на всю жизнь своей невообразимой экзотической сказочностью запомнилась – второй раз меня через Ржев в Старицу ни одна в мире скотина ехать не заставит.

: Да. Это “мовемент первый” был.

А “мовемент второй” поджидал нас во Ржеве. Щас жахнем по одной – и дальше продолжим.

– Так вот. Прибыли во Ржев, обстряхнули с себя сосульки — и стали ждать почтово-пассажирского, который по расписанию вот-вот должен подойти и повезти нас дальше: в Старицу. Ждали, естественно, в тёплом вокзале. Млея от такого невероятного тепла и кайфа после пережитого рефрижераторного анабиоза... И тут слышим – объявляют: «почтово-пассажирский поезд номер 647 прибывает на первый путь к первой платформе»,– я, естественно, пытаюсь объяснить Егорову с Пищером, что после пережитой заморозки нам нет никакого резона покидать уютный и тёплый вокзал – пока двери нашего вагона не распахнутся ровненько перед выходом из вокзала на перрон. Но куда там! Эти гады хватают шмотники и выкипают на улицу. На мороз, прямо в объятия предновогодней метели. Будто из окошка зала не видно, что никаким поездом там пока и не пахнет. А снегопад, напротив того, весьма значительный. С соответствующими порывами просто-таки шквального ветра. Да.

: Обливаясь мысленными слезами, влекусь за ними. Выходим на перрон – кстати, единственный, так что непонятно, на фига объявлять его номер, как и номер пути. Другого-то всё равно нет, и это зримо видно.

: Ждём объявленного поезда и дрожим от холода. На совершенно-ледяном ветру. Под порывами снега со всех сторон, да. Объявляют снова: «почтово-пассажирский на Калинин подаётся на первый путь». Всматриваюсь в даль, откуда он предположительно подаётся,– затем в противоположную, но с тем же успехом: ни хера ниоткуда на этот единственный во Ржеве перрон не подаётся.

: Снова ждём. Ровно по расписанию новое объявление: «почтово-пассажирский поезд № 647 “Ржев – Калинин” прибыл на первую платформу первый путь».

— Всё, думаю,– крыша едет, дом стоит. Только ещё вопрос, у кого: у нас всех, или у диспетчера. Новый год, судя по всему, уже встретившего — и проводившего. С блеском, да.

На всякий случай Пищер внимательным взглядом осматривает снежные сугробы впереди – нет-ли там каких других скрытых путей или платформ; затем обращается с очевидным вопросам к ошарашенным не меньше нашего аборигенам. Аборигены на понятном языке объясняют, что никаких иных путей и платформ на этом вокзале сроду не было.

Тогда Егоров подходит к краю перрона и осторожно пробует воздух перед ним – вначале ногой, затем руками: вдруг поезд невидимый?..

Нам объявляют, что нумерация вагонов с головы поезда и что провожающих от греха просят убраться подальше.

: Просто умираем в растерянности.

— Затем объявляют, что поезд на Калинин отходит от первой платформы с первого пути. Тут не выдерживают прочие пассажиры,–­ кстати то, что мы не одни падаем жертвами этого невидимого состава преступления, позволяет надеяться, что с крышами у нас всё в порядке.

: Выслушиваем объяву, что поезд на Калинин отправляется. Откуда – непонятно, но явно без нас и без прочих, купивших по дури билеты, пассажиров. Самые нервные из которых отправляются громить диспетчерскую. В результате чего через некоторое время слышим растерянное: «ой, извините… А что, так и не пришёл?..»

: Из матюгальников над головами.

Я излагаю Егорову и Пищеру всё, что думаю о преждевременном покидании тёплого здания вокзала – как и вообще о целесообразности дальнейшего достижения Старицы через это вольноприкольное место.

— Наконец: появляется-приползает. Двери не открывая,– возможно, из страха пассажирской расправы. Но ключи у меня с собой,– проникаем внутрь, впускаем пассажиров с детьми и инвалидов — и созерцаем бригаду проводников: просто никаких уже… Высказываю сомнение, что с таким ‘экипажем машины боевой’ данный состав сможет до Нового года добраться до Старицы. Не заблудившись меж рельсов и не сгинув где-нибудь по дороге. «А куда он из колеи денется?..» – парирует Пищер. «Из колеи, может, и никуда – но что, если не остановится в Старице?» – парирую я.

: Ладно. Позади Москва, впереди Новый год,– так что отступать некуда. Располагаемся в практически пустом и относительно тёплом ( после пережитого рефрижератора и перронной метели ) вагоне; расчехляем бухло и закуски. Делаем завтрак. После второй выходим покурить в тамбур – и тут нас ожидало такое открытие… Вот, гад Егоров не даст соврать – да и Коровин с Пищером тож: “истинную правду вещаю, миссис Хадсон!”

– Так. У всех нолито?.. Ну, стало быть, жахнем. Потому что я сейчас такое скажу — трезвому не-понять-не-представить, что такое может быть на самом деле. А ведь было – сдохнуть мне на месте. Коль вру!..

Так вот. В углу тамбура – куча какого-то тряпья. Типа мусора. Стоим, курим,– стараясь на кучу эту искру случайную не обронить, ибо я просто жопой чувствую, что после Коцита ледяного нам только соответствующего Круга не хватает: с полным запеканием внутренностей заживо. Бо огнедушителей вокруг – ясен пень, ни штуки. И вдруг из кучи тряпья – голос:

– Мужики, дайте хоть закурить…

– Слабый такой. А надо сказать, что бомжиков по тем годам ещё не сильно много было, да. Зато вовсю митьки питерские во славу входили,– ну да я всегда думал, что что б они о себе ни трендили, ни декларировали — митьком при известной натуге себя любой обозначить может: хлещи себе портвейн в тельнике и телаге,– вот фурагой самарской, конечно, труднее представиться… Да.

: Даём мужику закурить. Но похмелогической помощи не оказываем: сильно баловать ни к чему, потому как потом от него хер отвяжешься.

Мужик закуривает, понемногу приходит в себя. И естественно спрашивает: где, мол, он находится.

— Отвечаем. Мужик не верит. Отвечаем ещё раз: хором.

– Хватит врать,– говорит он,– лучше скажите, далеко отсюда до Владимира?

: М-да. Представили?.. То-то. Коровин быстренько подсчитывает – и сообщает. В километрах и днях пути.

– А какое сегодня число? – интересуется мужик, уразумев наконец, что мы не шутим.

– Тридцать первое декабря одна тысяча девятисот восемьдесят седьмого года,– отвечаем.

: Опять требует, чтоб мы прекратили издеваться.

“Опять – двадцать пять”. Всеми силами растолковываем, что не шутим.

– А когда ты хоть из дому вышел? – интересуется Пит.

– Пятнадцатого,– отвечает мужик.

«Ничего себе,– думаю,– погулял…» Хотя, конечно, за пятнадцать дней даже совсем без сознания можно от Владимира до Ржева добраться. И тут мужик уточняет – такое, что я просто сползаю вдоль тамбурной стены на пол:

– Пятнадцатого мая,– говорит он. И на всякий случай переспрашивает – в последней безумной надежде на наш розыгрыш:

– А что, на улице точно зима?

– Вместо ответа Пит поднимает его с пола и приставляет мордой к дверному стеклу — тому, за котором мелькают занесённые снегом просторы.

Некоторое время мужик стоит у окна молча, затем без сил падает обратно. На пол.

Ёб твою мать… – слышим мы. И дальше какое-то вздрагивание. Кстати, замечаю: на ногах у мужика – летние резиновые тапочки.

– Я ж только ведро мусорное вынести вышел… – причитает мужик — и тут же без перехода:

– А что, ребята, выпить у вас нет?..

– По-моему, тебе хватит,– зло отчеканивает Пищер.

“По-моему, вам пора освежиться”,– вспоминается мне.

— Так вот, к чему я всё это нёс: не гоняйтесь, ребятушки, за нашим чудесным провинциальным колоритом – по крайней мере, в зимнее время суток, это раз,– а два: будущее не за митьками и даже не за фурагами, да. Будущее этой страны – ПЯТНАДЦАТИМАЕЧНИКИ. Потому как такое фиг подделаешь, и под такое не закосить. Как ни тужься. Или ты пятнадцатимаечник – или нет. Если “да” – бери 15 мая мусорное ведро и смело выходи из дома в тренировочных штанах и шлёпках. И встречай Новый год во Ржеве. Ежели нет – сиди дома и не тренди. КОНЕЦ СВЯЗИ.



* * *


... Он присел на корточки. Бело-голубая роза — не роза, странный вечный фантастический цветок! — вспыхнула на полу прямо перед ногами. «Надо же, чуть не наступил»,— изумлённо подумал он.

— И вдруг представил, что было бы, не посмотри он под ноги...

: Это было ужасно. «Такая красота...»

— Он поднял камушек с распустившимся на нём цветком кристалликов и поискал глазами полочку на стене, куда его пристроить, чтобы не наступил кто случайно, и чтоб всем было видно: вот она, красота какая... И замер — на стене не было полок; не было полочек, каверн, уступов и щелей, свободных от кристаллов: синие, голубенькие, жёлтые, зеленоватые с фиолетовым оттенком, с искорками отражений, звёздной россыпью напылённые на матовые и острые грани; огромные ромбические пуговицы — красно-рыжие от охры и совсем крохотные лимонные шероховатые иголочки,— узорчатые концентрические слои на сколах натёков...

: Годовые кольца Вселенной. Плутония. Космос,—

Бархатный изумрудный полумрак. Фантастическое диво,—

«Надо будет обязательно показать ей. И угораздило же меня забраться сюда — в цивиле, даже без комбеза… И в такой интимный момент, как гуляние по нужде...»

— Он нагнулся, разглядывая пол. “Ф-р-рр...” — чуть-ли не над самым ухом пролетела летучая мышь. «Как они ничего не задевают? В абсолютной тьме...»

: Традиционное объяснение — ультразвуковой локатор — просто не укладывалось в сознании. Не совмещалось со всей этой магической красотой... Он закрыл глаза. Пред глазами лил дождь — и проходил, проходил шарманщик... Удар грома. Пол под ногами был буквально устлан обломками кристалликов, натёков, жеодов...

: Здесь никто не ходил — почему? — и они накапливались веками...

... Обломки плит беспорядочно громоздились друг на друга и идти приходилось осторожно, чтобы не поскользнуться, не подвернуть ногу или не наступить на какой-нибудь чудесный кристаллический цветок или обломок сталактита,—

: Он присел на корточки и медленно двинулся вперёд, убирая с дороги красивые обломки, расставляя их на возвышавшихся камнях и подолгу любуясь каждой композицией, выложенной почти мистическими узорами.

Время потеряло течение своё —



* * *

– из Гены Коровина:


... прикоснусь губами

к каменной ладошке

стрелочкой-часами

на моей дорожке

сталактита пальчик

катится клубочком

электронный зайчик

золотою точкой

обернётся Время и

на моём пути

сеет в землю семечки-

слёзы сталактит.



* * *


— Сашка смотрел на дивный, будто укатанный катком глиняный пол, и вертел в руках рулетку; Сталкер иронично поглядывал на Пита.

: Пит вздохнул и протянул руку к правому ходу. Сталкер открыл было рот, чтобы съязвить — но Пит осторожно произнёс:

— Там, наверное, центр Системы. Пусть будет “на потом”. Лучше сейчас пойти влево, по краю — узнаем размеры...

Сашка кивнул и нагнулся за трансом.

— Тогда иди впереди, Сань. А Пит пусть рисует,— распорядился Сталкер.

Сашка пробормотал “ага”, потрогал рукой пол и посмотрел на Сталкера.

— Между прочим, здесь иногда течёт. Как там наверху?

— Снова льёт: как из лошадиной... Но Ленка поставилась, и даже чего-то варганит на костре — геройская, к моему полному изумлению, баба. Да. ‘Гвозди бы делать из наших подруг...’

— Может, не стоит? — предложил Пит,— может, лучше вынуться?..

: Сашка пожал плечами.

— Течёт — ещё не затопляет. Наверное, дело ограничится грязью и лужами на полу. В крайнем случае, бассейн на входе...

— Вперёд и вниз. А там,— подытожил Сталкер,— отсидимся в каком-нибудь гроте на полочке. Обычное дело, да.

— Уж ты в Мокрой отсиделся,— усмехнулся Сашка — но, предчувствуя расспросы Пита, оборвал себя. — Ладно! Хорош. А то у нас и так на два метра съёмки — полчаса разговоров...

[ ... ]



* * *


... как будто на голову в чёрном колодце нацепили ведро. Стянули по рукам и ногам, избили, сунули в мешок —— и в колодец. А на голову — ведро.

: Спальник весь перекрутился, пока она спала, ногу и левую руку свело, и темнота, такая страшная и холодная тьма вокруг...

— Б-ррр...

— НО ПРИ ЧЁМ ЭТИ ГАДОСТИ: ВЕДРО, КОЛОДЕЦ?..

: Что-то странно шипело, будто с подстоном,— она с трудом высвободила руку, нащупала в кармане спички, зажгла одну; вспышка ударила радужным шаром в глаза, затем пламя опало, съёжилось,— и его как раз хватило, чтоб разглядеть камень-стол, словно выхваченный из бесконечности Вселенной каменный шершавый кораблик, на нём сбоку оплывшее пятно парафина — там, где они ставили свечу; ещё что-то от завтрака, баночку с мусором и невыключенный магнитофон...

: И расплывшееся парафиновое пятно.

— И невыключенный магнитофон,—

: Кассета тихонько повизгивала,— плёнка...

СКОЛЬКО ЖЕ ОНА СПАЛА???

Спичка догорела — и схлопнулась вокруг могильная чернота камня. Грудную клетку захватило, сжало,– словно там внутри дёрнулся человечек на ниточке,— и откуда-то обрушился, ворвался, ударил внутрь ком льда —

: Она открыла рот.

— Одна за другой вспыхнули три спички; она выскочила из спальника, нащупала — там, она знала, Лёшка вчера задул, чтоб не коптил зря, кусочек оргстекла,— зажгла его, бросила мешавшиеся в руке спички на стол, выключила магнитофон —— визг смолк; втиснулась в сырой и холодный комбез, схватила плекс и бросилась в тот проход:

— БОЖЕ, ЧТО Т А М МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ???



* * *


– из ранних стихов Гены Коровина:


Здесь нет ни домов, ни проспектов,

Здесь нет фонарей вдоль дорог –

Ребята, бродяги, поэты,

Покинем родимый порог!

Нас город цепями обвешал,

Работой, кино приковал –

Мои дорогие повесы,

Расчистим душевный завал!

И взяв рюкзаки и гитары,

Рискуя не встретить уют –

Уйдём же в подземные залы,

Чтоб душу очистить от пут!

Здесь дружбу познаем и братство

И таинство собственных сил,

Но чтобы до дружбы добраться –

Уйдём из уютных могил!

И вот в разукрашенных касках,

Оставив дома за спиной –

Уходим в подземную сказку,

В подземную быль, как домой:

Где тяжёлый свод над головой

Угрожает наломать дрова –

И под этим сводом не впервой

Слушать нам разумные слова

О том, что там — у выхода – светлей,

О том, что лес за речкой голубой...

Но нам дороже общества людей

Вот эти сотни тысяч тонн над головой!!!



* * *


— Триста тридцать или сто пятьдесят? — переспросил Сашка.

— Сто пятьдесят,— бодро отозвался Сталкер,— сто пятьдесят, да. А может, и триста тридцать... Нет, точно: сто пятьдесят...

— Пит, у тебя что записано?

— Сто пятьдесят — девять,— ответил Пит, перевернув листок,— а до этого: триста — пятнадцать, триста три — пять-и-пять, триста девять — восемь-и-четыре; затем мы свернули, и у нас пошло: девяносто — пятнадцать, девяносто пять — шесть-и-семь, бульник там характерный был посреди прохода; девяносто — восемь-и-одна, шестьдесят семь — тринадцать-и-пять...

— Та-ак,— угрожающе произнёс Сашка,— иметь тебя, Сталкер, некому. По-твоему, мы два раза подряд свернули направо?..

— А что, я виноват, что у тебя компас геологический, а у меня нормальный?

— Нормальным компасом, Сталкер, твоё... гм... сокровище ещё никто не называл. Убогим — это было...

— Знаешь что? — возмутился Сталкер,— сам тогда бери ‘азимуд’ своим распрекрасным... а я лучше метры считать буду. А ещё лучше будет, если компАс отдать Питу — его, в конце концов, три года этой фигне ‘облучали’. Да.

— Никто не виноват, Сталкер, что ты с горным компасом работать не научился. А ‘дуристом’ твоим много не наснимаешь.

— Это точно,— согласился Пит,— но всё равно это не настоящая съёмка. По-настоящему если работать, то знаете, сколько всего нужно?

— Во вход не влезет. Догадываюсь — вам, топографам, только ‘вволю дай’,— пробурчал Сталкер. — Кстати, кто-нибудь из присутствующих здесь умников может объяснить мне, бестолковому, в чём разница меж геодезистом и топографом?.. А??? И чем отличается картография от топографии?

: Пит, привыкший к сталкеровским приколам, только хмыкнул — объясняй, не объясняй... на следующем выходе будет тоже самое. Как однажды Сталкер довёл Сашку до белого каления, ‘приколовшись’ к какой-то фразе в Библии,—

— а наутро и сам вспомнить не смог, из-за чего спор затеял.

— Сами не знаете, да! — гордо заключил Сталкер,— а выпендриваетесь...

Сашка молча отдал Сталкеру рулетку и поменялся с ним местами, отметив точку, где окончили предидущее измерение, лункой в глиняном полу. Пит исправил в пикетажном журнале “150” на “330” — специальным топографическим шрифтом, по которому все чётные цифры уходили вверх от строки, а нечётные вниз — и посмотрел дальше в проход, прикидывая, где будет следующий пикет.

: Пол штрека по-прежнему был неестественно-ровный — мягкий и чистый, будто кто-то неведомый заботливо отутюжил его катком, уничтожив малейшие следы всех, кто мог здесь побывать до их прихода. «Какая чистая Система»,— подумал Пит.

— Семнадцать рублей сорок копеек,— изрёк Сталкер, перейдя на новую точку. — Цены растут, а нравственность падает... Да.

— И погасил налобник.

: В штреке сразу пала тьма.

— Триста тридцать пять... Триста тридцать семь,—отозвался Сашка, вглядываясь в жёлтом полусвете фонарика в лимб компаса.

— Пит записал цифры. Посмотрев на неровные сводчатые стены, потолок, торчащие из глиняного пола у правой стены глыбы, он полувопросительно сказал:

— Тут, пожалуй, полтора на полтора будет — а, Сань?

— Ага,— не отрывая взгляда от компаса, ответил Сашка,— полтора на полтора. В высоту и в ширину.

— В ширину и в высоту,— буркнул из темноты Сталкер.

— В ВЫСОТУ И В ШИРИНУ!!! — прорычал Сашка, направляя луч фонарика в глаза Сталкеру,— высота при измерении указывается ПЕРВОЙ!

— Если я сейчас также посвечу тебе... — начал Сталкер, но махнул рукой.

: Пит зарисовал силуэт хода, поставил рядом номер пикета и дробью записал размеры сечения — в числителе высоту, в знаменателе ширину,— на всякий случай продублировав аналогичную запись в журнале. Чем больше таких перекрёстных записей, тем легче потом камералить, знал он. Как и то, что камералить неизбежно придётся ему —

«И чего они? — устало подумал он,— каждые пять минут — как дети...» Но говорить ничего не стал: толку?.. Хоть он дорогой вымок не меньше, и спал не больше,— что действительно изматывало при поездках в Старицу через Тверь, так это ночная дорога, в которой полночи тусуешься на холоде перед закрытыми дверями тверского автовокзала, а перед тем давишься в переполненной последней электричке,—

: только и можно поспать, что полтора часа в “икарусе” — при условии, что удалось взять билеты на сидячие места, а не на “подсадку”, и контра не испортила настроения поборами за шмотники,—

— но если потом маршировать десять километров по вязкой просёлочной грязи, как выпало им в этот раз,— под хлещущим дождём... Какое тут “настроение”?

А ещё Сашка, копытами землю роя, сразу же бросился ко входу — даже лагерь толком не поставив,— спихнул всё на Ленку,— «мол, успеется — не для того ехали, чтоб на пузе валяться...» Хотя Сталкер ему ясно сказал: пока толком не поест и не выспится, толку от него не будет — себе дороже эксплуатировать его в таком ‘sos-стоянии’... «Под землёй поешь»,— ответил Сашка на все его причитания. И погнал к возможному входу. Который, правда, открылся довольно быстро — «кажется, даже к сашкиному удивлению»,— подумал Пит. И Система оказалась воистину нехоженой и неизвестной никому,—

— а значит, всё не так плохо. Теперь бы перекусить,— хоть бутербродик: вон, как Сталкер на транс с едой поглядывает... Да и на фляжечку портвешковую,— кстати, за Отрытие так и не приняли до сих пор ни грамма. Непонятно, как это Сталкер удерживается от характерных предложений по данному поводу...

— Давайте, на следующем перекрёстке сделаем привал на завтрак,— предложил Пит.

И ОБЯЗАТЕЛЬНО ПРИМЕМ ЗА ОТРЫТИЕ — А ТО Я УЖ НЕ ЗНАЮ, ИЗ КАКИХ ПОСЛЕДНИХ СИЛ СДЕРЖИВАЮСЬ,— поддержал Сталкер,­— иначе съёмка всё равно не получится, факт. Как говорит весь мой печальный жизненный опыт... Только я категорически против привала: в смысле опускания свода, да.

— Ладно,— неожиданно легко согласился Сашка,— как только выйдем в подходящее место. А пока — вперёд.

— К победе ‘кому-нести-чего-куда’,— Сталкер включил свет и двинулся дальше, осторожно выпуская из руки ленту рулетки, другой конец которой держал Сашка,— десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать... и ещё тридцать пять до поворота. Тринадцать рублей тридцать пять копеек, да! — радостно завершил он разглядывание цифр — словно специально едва прокарябанных на тёмной от старости ржавой металлической ленте.

— Триста-и-ноль-десятых — ровно,— голосом телефонной барышни отозвался Сашка. — На левой стене симпатичные друзы; зарисуй, Пит... На отметке девять и пять десятых метра от последнего пикета, восемьдесят сантиметров от пола. И ещё одна — в пятнадцати сантиметрах...

— Да тут целая трещина с натёками, смотрите! — воскликнул идущий впереди Сталкер. — И зал... Санта Маруся, какой зал...



* * *


«Как глупо всё получилось»,— подумал он. Затем нервно рассмеялся: заблудиться в трёх шагах от грота... Два поворота — и всё. Смешно. Дёрнул же его чёрт полезть в щель за сортирным тупиком!.. А теперь Любка там одна с ума сходит... Мало было: ещё поворот, ещё... Эх, чёрт!..

— Он сплюнул. Глупее не придумать: и надо же, чтоб это случилось именно с ним! Теперь вот в двадцати метрах от выхода и фонарь раскокал... в кого он только такой невезучий???

... а вообще: при чём здесь он? Разве он придумал этот дурацкий фонарик? Ну что им стоит — продавать плекс?.. Эх, будь трижды неладны изобретатели этого хренового “Ленинграда”!..

: От волнения не хватало слов. «Кретин жизнерадостный...»

: Он снова вздохнул, потом рассмеялся. Хотя смеяться было особенно не над чем. Любка там одна с ума от страха сойдёт — это точно.

«А мне придётся тащиться в деревню — ‘стрелять’ у кого-нибудь свет. Если дадут, конечно. Хотя — разве могут не дать???»

— Ругая себя последними словами, он медленно, наощупь находя дорогу, направился в сторону выхода. Изредка он зажигал спички: их осталось в коробке ровно десять штук, и он несколько раз пальцами пересчитал их, прежде чем тронуться в путь — зажигая каждую очень осторожно, боясь сломать,— ведь это был его последний свет.

: Дойдя до выхода, он даже сэкономил две штуки. Будь коробок полным — он, может, добрался бы и до грота.

А почему бы и нет?..



* * *


– Комментарий и песня Гены Коровина с кассеты, записанной

на диктофон у костра в Старице в мае 1986 года:


«…ну вот, уговорили. Вообще-то я не люблю комментировать, как Мирзаян – что, откуда, почему… Но это песня не моя, это Толик Атанов в 1980 году написал. Ровно в Новый год, сидя на лестнице. Ты, Сашка, выключи свой магнитофон. И бардобойку убери, не для записи всё это. Лучше “налейте Хлебопёку ещё чаю”. Вот так.

А случилось, что Толика выперли в Новый год из гостей – с бардами это, увы, бывает… Пришёл он часа в четыре домой,– это довольно важно: “час маразма”, самое прикольное время,– сунул руку в карман — ключей нет. Где-то посеял. Сел на лестницу и стал дожидаться родителей. А внизу в подъезде компания фураг свой Новый год праздновала. И здесь я немного расскажу, что такое самарские фураги. Чтоб песенку эту каждый “по полной программе” заценить смог.

Фураги – это не просто разновидность урлы, гопоты иль шпаны. Думаю, это ближе к нации или к малым народам. По крайней мере, этнические признаки независимости от внешнего мира у них выражены полно. Включая внешний вид, нормы поведения и язык. То есть – прононс. Такой растянутый, несколько в нос… Ну и независимый от внешнего мира словарный запас имеется. Достаточно автохтонный. Хотя корни с индоевропейской семьёй в принципе прослеживаются. Я не тяну [ в сторону ], я дело излагаю. Вот, например, по внешнему виду и по лингвистике сразу. Важный атрибут фураги – пинджак. Такой узко-облегающий, ручки за плечами сводящий. Ещё – коры, некая разновидность кроссовок. Шьющихся, как и весь их прикид, лишь в одном самарском ателье. Что характерно, коры – трёхцветные. Брючки тоже специальные: узкие-узкие. Вот вам, например, характерный такой диалог в самарском троллейбусе – сам слышал:

– Ну ты, чу-увак, ты себе в нату-уре ка-акие брю-юки сшил? Внизу ско-око?..

– Де-еся-ять… Туго лезут, но сидя-ат клё-ё-ово…

[ смех, звяканье посуды ] … Но самое важное у фураги – это, собственно, фурага. Или фура. Она же – бабайка. Чуть поменьше грузинского “аэродрома”, но больше нормальной кепки. Снять с головы фураги эту штуку в принципе невозможно. Можно всё снять – но не неё. Мы, когда с альтернативной грушинки в 1981 году возвращались, в поезде просто страшную картину видели: один фурага в нашем вагоне ( он к каким-то родственникам в Москву ехал ) от любопытства высунул голову в окно в коридоре – фураги народ в принципе любопытный – и тут у него ветром бабайку с кочана сдуло. А было это где-то в районе Рузаевки,– то есть ехать нам и ехать оставалось… Так он до самой Москвы от стыда головой наружу и ехал. А в Москве на перроне увидал у кого-то на голове нечто подходящее — сорвал, напялил на себя и заорал, будто припадошный: «режте-бейте, лучше яйца с корнем вырвите – не отда-а-ам!!!” По слухам, они даже на ночь и при купании своих бабаек не снимают. Анекдот такой: выслали в Среднюю Азию за тунеядку пару фураг – идут по пустыне, жарко. “Давай, пинджаки сымем” – предлагает один. “Давай”. Всё равно жарко. “Давай, брюки сымем” – “давай”. Но-таки – Азия, жара… Снимают всё с себя подряд,– остаются через какое-то время в трусах и бабайках. “Ну, давай, что-ли, бабайки сымем?..” – “Ну ты чё-о, как-то неудобняк… Уж лучше – трусы…” [ смех ]

Что характерно, местные хиппи, они же “золотая молодёжь”, с фурагами “на ножах”. Как говорит Витька Черепок, «это извечная борьба славянофилов и западников». И вот на девятое мая 1980 года самарские хиппи устроили самую настоящую демонстрацию < время-то представляете, какое было?.. Совок — и ‘дерьмонстрация’…>,– построились колонной ( такой совковый вариант хиппи, добровольно построившийся колонной ) и с соответствующими лозунгами насчёт свободной любви и вообще свободы к зданию горкома двинули. Да-да, тому самому, против которого над волжским обрывом Чапаев на коне стоит с поднятой вверх шашкой. Его, когда ставили, вначале к Волге лицом повернули – но получалось, что он с обрыва как бы вниз, в воду сигает… И развернули в сторону горкома. Поднятой шашкой ввысь. Сталкер с Егоровым и Пищером, пива жигулёвского насосавшись, как-то влезли после очередной грушинки на этот памятник и стали шашку чапаевскую кирпичом точить… Чем кончилось? Да отпустили потом с хохотом… Потому как по уголовным статьям даже на мелкое хулиганство не тянуло – они ведь памятник не портили, а как бы в порядок приводили, оружие чистили… М-да. Так вот, о демонстрации этой. Ясное дело, колонну хиппи сопровождала цепь плечистых молодых людей “в штацком”. А сзади них бесновалась и исходила матом и слюной целая толпа фураг — потому как хиппи, средь прочих ‘лозгунгов” несли над головами мастерски сделанное соломенное чучело фураги, одетое к тому ж в новенький прикид от местного фуражьего версаче… По полной программе – от бабайки до трёхцветных кор. И на площади перед горкомом они это чучело подожгли. Ну, тут фураги совсем озверели – прорвали цепь плечистых молодых людей в штацком, и началась мочиловка. Довольно кровавая. Которой власти дали развиться до кульминации – к удовольствию сторонне наблюдающих каэспэшников – а затем начали винтить: с двух сторон, двумя ведомствами. МВД забирало своих клиентов, гэбуха своих. Кончилось это, конечно, весьма печально: некий генерал, по слухам, начальник местного военного округа, из окна выбросился – стрельнув в висок перед этим на подоконнике из табельного оружия. Потому как сынишка его эту демонстрацию возглавлял. М-да… Вообще о фурагах можно часами рассказывать – например, о том, что перед входом в штабы местных комсомольских оперотрядов специальные устройства для вытирания ног – не перепрыгнуть, не перешагнуть,– обитые сорванными с фураг бабайками. И комсомольские силы правопорядка – средь которых, кстати, немало официальных куйбышевских каэспэшников – всех пойманных фураг через эти коврики пропускают. Нравится?.. Меня лично сей факт до слёз поразил. Тут, как говорится, можно долго философствовать. И на тему фашизма, и “за официальное каэспэ”… Как мне сказал один такой мальчик – ни капельки не сомневающийся в своей гражданской позиции – “а что: было бы лучше, чтоб эти комсомольские бойцы эмблемами наших слётов половички украшали? Так хоть самодеятельную песню не трогают, потому как все – свои”.

Ну, тогда я им, братцы, чужой. Не нравится что-то – можешь высмеять, или отойти в сторону. Напали – дай сдачи. Но так…

Ладно, возвращаюсь к Атанову. Сидит, горемыка, на лестнице: родителей ждёт. А внизу фураги свой Новый год встречают,– как водится, в подъезде,– песенки поют. Ясное дело, не мирзаяновской музыкальной направленности. И даже не в стилистике Городницкого. А потому Толик сидел-сидел, слушал, пока полностью не одурел – тогда взял записную книжку и быстренько для самоуспокоения пародию наклепал.

Наклепал – и ясное дело, ведь хочется хоть кому-то спеть, похвастаться… А ближайшие потенциальные слушатели – на два этажа ниже. Какое-то время инстинкт самосохранения удерживал его от очевидной глупости, но потом сдал. И Толик спускается вниз, и говорит этим ребятишкам:

– Пацаны, дайте в натуре гитарку на пару минут – я вам песенку классную покажу.

– А сам уж представил, как в больнице потом будет этим подвигом хвастаться. Если не удерёт, несмотря на первый разряд по бегу. Тут что важно: против оперотрядовских подонков, что только вмногиром и могли пару фураг, несмотря на их хилость, заломать и об бабайки носами вытереть — наш человек гордо и почти трезво выходит один против толпы. С гитарой наперевес, а не с кулаками. И без поддержки мусоров за спиной.

– Ну ты, в натуре, борода, ты играть-то умеешь?

– Да вы гитарку дайте, и увидите.

– Ну чё, ребя, да-адим?

Тут я специально хочу подчеркнуть, что фураги в принципе не злые ребята. Не гопота и не шпана по натуре. Но в определённой ситуации… Как я поведал, и цепь гэбэшников разметать могут.

: Дали Толику гитару, и начал он петь. На первом куплете уж изготовившись для отдачи инструмента в одну сторону, и быстро-быстрого движения ногами – в другую. А у фураг вдруг слёзы из глаз потекли… А после третьего куплета…

– Ну ты, в натуре, в бороде, а как играешь!.. Мужик, ты ещё чего-нибудь сбацай, а?..

— Ясное дело, напоили Толика…

Но это ещё не всё. Сидите крепко. Так вот, мне Гена Жуков лично рассказывал: вызвали его в 1984 году судить волгодонский смотр-фестиваль творчества комсомольских агитколлективов — и КОМСОМОЛЬСКИЙ АГИТАЦИОННЫЙ АНСАМБЛЬ «СТУПЕНИ» БАЦАЛ СО СЦЕНЫ ЭТУ ВЕЩЬ В СОПРОВОЖДЕНИИ “ВЕРМОНЫ”, ЭЛЕКТРОГИТАР… ГОВОРЯ, ЧТО ПЕСНЯ ЯВЛЯЕТСЯ НАРОДНОЙ.

А сейчас я её покажу – честное слово, в самый последний раз – и вы попробуйте заменить комсомольско-официальной лексикой пару-тройку моментов… У меня лично не вышло, хоть я и пытался. А потому детей прошу положить спать, щепетильных дам – заткнуть изнутри уши. Сейчас, только чай допью,–

– или, может не надо? Мне кажется, что рассказ вполне самодостаточен. Я ведь после неё больше ни одной песни спеть не смогу — честно предупреждаю… Ладно, ладно… Ну, слушайте в последний раз:

[ далее на плёнке – омерзительно-дистрофический голос, перебиваемый взрывами хохота и женским визгом,– к концу записи переходящий в крещендо ]


– Я, чуваки, семь лет, в натуре, отмотал:

Меня боялись даже тётиньки в роддоме,–

По вечерам перо в карман я клал

И понт держал в седьмом микрорайоне…

– Бабайку в лужу уронили

И порвали олимпийку —

Но я клянусь вам, гадом буду –

Что не забу-уду свою Марийку…

Её вчера – в натуре! – повстречал:

Она стояла с чува-аком у батареи…

– Ну ты чё, волк, давно фанеры не жевал?

И приколол ево пером в натуре к двери…

– БАБАЙКУ В ЛУЖУ УРОНИЛИ

И ПОРВАЛИ ОЛИМПИЙКУ —

НО Я КЛЯНУСЬ ВАМ, ГАДОМ БУДУ – ЧУВА-АКИ! –

ЧТО НЕ ЗАБУ-УДУ СВОЮ МАРИЙКУ…

Мне прокурор за это срок в’бал –

И я отправился к Хозяину на нары,

По вечерам я ’уй в сухую драл –

А по ночам в нату-уре снились чма-ары…

– БАБАЙКУ В ЛУЖУ УРОНИЛИ

И ПОРВАЛИ ОЛИМПИ-И-ИЙКУ —

НО Я КЛЯНУСЬ ВАМ,

ВСЕМ В НАТУРЕ — ЧУВАКИ! – НУ ЧТОБ Я СДОХ!!! –

ЧТО НЕ ЗАБУ-У-У-УДУ СВОЮ МАРИ-Й-Й-Й-Й-Й-ЙКУ…

– А-А-А-А-А-А-А-А-А…»



* * *


: Сашка чуть не подавился. Ложка плясала и дёргалась в руках, грозя вывалить содержимое в самое неподходящее место.

— Сталкер, прекрати,— сквозь слёзы простонал он.

— Гляди, Пит: сейчас он и в самом деле ‘какапультируется’...

— Он же спелеолог, а не лётчик. У него стул ка-аменный...

— Правильно соображаешь. Лётчик катапультируется: “а-а-а... ПЛЮХ!..”, а спелеолог — “плюх...”

— Почему просто “плюх”?

— Да потому, что когда на тебя сверху “плюх”, из тебя уже никакое “а-а...”

БУ-УХ-Х..: страшно выдохнула темнота.

: МЯГКИМ МОЛОТОМ УДАРИЛО ПО УШАМ — свеча погасла на столе, но прежде чем чёрной тоской, бедой/предчувствием успело сжать сердце, Сашка и Сталкер щёлкнули выключателями: система и фонарик — одновременно.

: Рефлекс —

— Сталкера вдруг всего передёрнуло; рука, включившая систему, повисла, не в силах продолжить начатое движение. «Х-х-х»,— начал он смеяться: на вдохе, дико,— затем откинулся назад, на камень, и закрыл глаза.

— Сейчас, сейчас, Сань. Главное — не на нас. Опять — не на нас. Снова...

— Что это?.. — шёпотом спросил Пит.

: Сашка взглянул на него, пожал плечами.

— Плита упала недалеко. Непонятно, из-за чего столько волнений?

— Это из-за меня, из-за меня,— пробормотал Сталкер,— это я перед входом...

Сашка поморщился.

— Не тешься Именем всуе,— бросил он и начал шарить по карманам, отыскивая спички.

..: Спички не находились; руки мерзко дрожали, не нащупывая их и всё судорожно схватывали воздух,— мешал фонарь, зажатый в правой, и Сашка почему-то не мог переложить его в левую руку — так и шарил глупо левой рукой в правом кармане, весь извернувшись,—

— наконец достал коробочку с “Ригой”, спички, закурил и зажёг свечу.

— Сооруди-ка нам кофею,— тихо сказал он Сталкеру,— а мы с Питом сходим посмотрим, что там грохнулось...

Сталкер кивнул и полез в транс за кофе. Пит посветил туда, откуда донёсся звук. Проход затягивала тусклая пелена пыли — будто толстое щупальце осьминога медленно выползало в их грот из чёрного хода.

«Хорошо, что мы пришли с другой стороны»,— подумал Пит.

«М-да, выбрали же место для пикничка»,— подумал Сашка.

— А Сталкер снова подумал о том, что не стоило, совсем не стоило ему распространяться перед входом о спасателях и острить на тему “привала”...



* * *


..: Маленький жёлто-синий огонёк светлячком вполз на самую макушечку чёрного треугольного пятнышка, оставшегося на камне от плекса, и дрогнул, будто пытаясь оторваться от него. Повиснув в воздухе, он на секунду осветил пятачок ноздреватых серых выступов и впадинок, кремниевый отпечаток-излом ракушечки — и погас. Казалось, темнота не сразу, а мягко и плавно сомкнулась вокруг, неслышно обойдя её тело, колени, волосы, руки, прикрывавшие место, где грелся на камне маленький огонёчек,— руки, словно хранящие его тепло и её глаза, где за ресницы ещё цеплялись две последние искорки света...

— Потом темнота разрушила всё и вошла внутрь:


…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………------------------------------------------------ --------------------------------------------------------

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………---------------------------------------------------------------------------------------------------

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………-----------------------------------------------------…----------------------------------------------------

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………---------------------------------------------------------------------------------------------------------…

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………




* * *

– из Гены Коровина:


в ночи пещер вне света плекса

как под пятой/опорой зевса

движенья нет

глаз сублимирует пространство

слух отвергает постоянство

и гаснет свет

но темнота была в начале

оставь/забудь свои печали

о суете

звук ниспадающей капели

сравним с каченьем колыбели

по чистоте

пойми/проверь под этим сводом

знак не теченья но свободы

уводит в даль

времён живых и мимолетных

куда стремлением ответным

зовёт печаль

не от того что время метит

но потому что пламя светит

на жизнь твою

воспринимаешь камня слёзы

и по двуликой сказке грёзы

как дежавю

прозрачен свет

тьма бархатиста

звук осязаем

запах мглистен

и воздух тих

и не беда

что мир вторичен

когда ты в нём

и синкретичен

веди мотив –

– храни мотив,

Твори Мотив



* * *


“Прежде чем лезть в какую-нибудь дырку, внимательно подумай: а как я оттуда вылезу...”

— Сашка, изогнувшись, посветил вперёд.

— Когда такие плиты падают, наверху всегда остаётся место. А иногда интересные боковые трещины открываются... Как сейчас.

: Плита — точнее, несколько отслоившихся от потолка тяжёлых известняковых блоков — неустойчивой грудой обломков загромождала проход; слева всё было привалено/запорошено мелкой, как пудра, известняковой пылью, высыпавшейся из линзы-каверны. Сашка осторожно поднялся по булыганам и заглянул в небольшой грот, открывшийся наверху. Камни под ногами качались, скрипя в такт шагам, но держались крепко; свод каверны хоть и пугал мелкими трещинами, но сыпаться вроде не собирался. Сашка проскользнул в щель, открывшуюся дальше,— не полностью, а только чуть-чуть, чтобы глянуть, что там — и тут же вынырнул назад.

— Ну?... — прошептал сзади Пит.

— Там дырка влево идёт. Может, ход. Сбойка: дует оттуда здорово... Потому пыль и повалила на нас.

— Полезли?

— Ты что! Пошли к Сталкеру. Там всё на таких соплях... Да и кофе хочется. У меня просто здоровская смесь — робуста с арабикой, в самом оптимальном соотношении,— специально для компьютерных своих ночей подбирал. Так что нам после прошлой ‘неночи’ в самое оно будет. Если, конечно, Сталкер не испоганит его... Значит, есть смысл как можно быстрее вернуться — чтоб не допустить печального перевара.

– Сашка спрыгнул с последнего уступа и зашагал в сторону оставленного зала.

— Слушай, Сань... А почему ты перед входом о “спасотряде” так?..

Сашка хмыкнул. Он всегда хмыкал, когда речь заходила о них.

— Зачем тебе? — хмуро бросил он. — Мы ходим, и ладно. Не хочу о них здесь. Мало тебе было “восемьдесят шестого”, да?..

— А почему бы и не здесь? Почему они вообще не дают нам ходить, с чего всё началось? Из-за Шкварина, из-за того, что вы тогда его нашли?.. Ты вообще уже сколько лет обещаешься рассказать — да всё тянешь... Что я, виноват, что тогда служил?

: Сашка поддал ногой камень. Выключил фонарь, некоторое время шёл в полутьме. Пит светил сзади — тени прыгали впереди,— по бутовым стенам, камням,—

«Ну что, ЧТО рассказывать? Что толку рассказывать — ТЕПЕРЬ???»

— За поворотом послышался преувеличенно оживленный свист Сталкера.

— “Биб-ба”,— перевёл Пит,— Макарти.

— Джозеф,— раздражённо буркнул Сашка. Он терпеть не мог, когда калечили, не понимая сути, название песни,— а уж столь известную фамилию...

«И вообще: занимался бы своей геологией/топологией,— какого ему в эти дрязги-расклады лезется?.. Всё ж и так на его глазах, считай, было — раньше нужно было вникать-интересоваться. Когда ещё можно было что-то изменить,— а то: кулаками и ногами махал не менее прочих — и вдруг задумался... ‘на старости лэп’. Совесть, что-ли заела?.. Иль оправдания некого хочется — в связи с явно меняющимся миром,— что не зря было всё, не напрасно???»

— Кофе дымился в стаканчиках; Сталкер старательно намазывал бутерброды паштетом.

— Выполняя временно вверенные мне находу функции Нашего Общего Пита...

— Мне потоньше,— сказал Сашка.

— Всем потоньше,— с готовностью отозвался Сталкер,— бо время такое... Тревожное, да. Но что у нас — там?..

Сашка потянулся к сигарете.

— Наверху дыра. И щель — влево, естественная. Если, конечно, обвал был естественный.

— Щель большая?

— Достаточная... дует оттуда — просто жуть. Слева у нас — что?

Сталкер подумал.

— Слева... Слева Дохлая Большая. Метров через четыреста, да. У неё вход повыше нашей — в ельнике над обрывом, вертикалка. За овражком таким меленьким… А что — сбойка?

— Может... — Сашка пожал плечами. — Тогда вроде ясно, отчего обвал. Мы вскрыли этот вход; раньше здесь была узкая щель, она погоды не делала. А мы устроили вентиляцию.

— Одним воздухом? Маловато его, чтоб сразу — обвал...

— А от чего здесь вообще всё падает? Изменили тягу, давление; изменился поток воздуха — влажность, температура... Может, достаточно было доли градуса. Что-то подсохло, сжалось — или наоборот...

– Всё равно: какая сбойка может быть под оврагом? Ещё ни одна старицкая Система овраг не пересекала – у них же заложение метра в три-четыре, не глубже. Да. Уж скорее – в овраг тот самый дыра… Вот и сифонит.

Пахло не Поверхностью — а Дырой. Значит…

Сталкер помолчал, размешивая свой кофе черенком ложки. Затем неожиданно спросил:

— Ты веришь в интуицию?

— Хм... Иначе зачем мы здесь?

— Так вот, моя жопа говорит, что здесь что-то не так. Туда надо слазить.

Пит оживился.

— Здорово, Сань! Две Системы — соединились!

— Сашка пожал плечами, затянулся сигаретой.

— И что? Дохлая всем известна; теперь и сюда начнётся паломничество. Я бы заделал ход. Хочется чего-то своегокак Ильи....

: Сталкер хотел сказать, чего – Куска Гавна Былого,– “да!”,–

— но Ильи...



* * *

– из Гены Коровина:


Как Джиоконду сотни раз смотреть приходим мы часами,

Так я под землю ухожу, с собою искорку неся.

Моим дыханием согрет, меня здесь знает каждый камень –

Там, где я был; где не был я – ища тепла, зовёт меня.


Я укрываюсь от людей с их грузом мыслей и деяний –

Да, я бегу общенья их —— моих друзей мне дорог мир:

Из городов в страну камней лежит тропа моих желаний,

Я ухожу – а за спиной стоит уютный чад квартир...


Мне красота подземных тайн открыта добрым чародеем –

Она приносит мне покой, здесь я могу свободно жить:

Могу искать и открывать, творить лирическую ересь –


... ЖАЛЬ, НЕ СМОГУ Я НИКОГДА

СПОЛНА ЗА ЭТО ОТПЛАТИТЬ.



* * *


..: ИЛЬИ —

— Вечером во вторник Ю.Д.А. позвонил Сашке и приехал к нему домой, потому что утром во вторник Ю.Д.А. с Базой вызывали на Петровку и некто ‘в штацком’ снимал у них показания о том, как Ю.Д.А. и База нашли в Ильинском сумку. Сумка лежала там и на прошлой неделе,— когда Ю.Д.А. с Базой приезжали туда в воскресенье, и тогда они в первый раз заметили её, но трогать не стали: мало-ли что валяется у входа в пещеру? — да и не в правилах их было трогать чужие вещи —— но когда вернулись через неделю, седьмого, сумка лежала на прежнем месте — явно не выброшенная, а оставленная так же, как и они оставляли свои городские шмотки, чтобы не пачкать их зря, таская за собой по Системе,— и Ю.Д.А. тогда впервые изменил своему правилу не касаться чужого — они взяли её, ведь ясно было, что что-то случилось,— но они опаздывали на последний автобус, времени возвращаться к Журналу не было — проверять, кто мог её оставить, кто не вышел из-под земли неделю назад,—

— В сумке лежали учебники и студенческий билет на имя Шкварина Ивана; База учился в этом же институте — и в понедельник он отнёс билет в ректорат.

Вначале ему ничего определённого не сказали ( ещё бы: МИФИ, “секрет” на “секрете” ) — но на другой день, во вторник, вызвали вместе с Ю.Д.А. туда, и тут выяснилось, что этот человек пропал аж месяц назад, на него объявлен розыск, и что вообще он был каким-то сверхзасекреченным студентом сверхуникальной специальности, ‘краса и гордость института’,— полный и круглый отличник, к тому же сын министра самого засекреченного из мини-стерств —

: в общем, “полный, братцы, ататуй”...

— конечно, с них взяли кучу подписок и зашугали до смерти — чтоб молчали и не рыпались,— а поди, рыпнись только — в этой стране; у Ю.Д.А. тётку только из спецбольницы выпустили, и вообще вся семья репрессирована, никого из родных в живых не осталось, и сам уж сколько лет под той же статьёй ходит,—

..: понятно, почему он не позвонил раньше. Но тут выяснилось, что Пальцев со своей командой завтра выезжает на поиски — в среду утром то есть — хотя какие они спасатели: просто смешно, недогэбэшники-перементы,— Ильей ведь они не знают абсолютно, да и что искать: труп? — ну, всё-таки, найти-то нужно,— ему позвонил Ро, а он, ты знаешь, как-то связан с ними — с ГБ он связан через папу-генерала! — ты прав, скользкий тип,— ну да ладно, я не об этом, ведь что они там найдут — ещё вопрос, а вот что Журнал они наш скоммуниздят — это точно, и он попадёт к ним — а чем для многих из нас это кончится, яснее ясного, мы ведь всё в нём писали — как есть, как думали, никто не кривил,— и вообще, там ведь ВСЕ наши записи — за этот год, и за прошлый, и как те две недели сидели, не выходя на поверхность — впервые! — и записи тех, кого мы приводили с собой,— а значит, мы и их ‘подставим’, и себя,— сразу видно будет, какие разговоры мы вели, и какие песенки пели,— точно, мы ведь и стихи писали в нём, и посвящения друг другу,— да и вообще: это просто летопись всего, что было с нами, всех наших раскладов — какой клад для тех!..

— А чем я могу помочь? — хмуро спросил Сашка. Одно дело — ехать на спасработы. Но забирать Журнал под носом у спасателей...

: Нехорошо это как-то выходило. Да и когда ему ехать? Завтра с утра на дежурство, “с восьми до восьми”, и не пропустить, не отвертеться,— вот если б Ю.Д.А. позвонил днём... Можно было бы договориться с Кравченко.

— Почему ты не позвонил раньше?

— Когда? — Ю.Д.А. вздохнул. — Утром я и сам ничего не знал. И боялся... Ты ведь не знаешь ещё, что такое — совок... Я бы и сейчас не приехал — если б не Ро. Ехал, кстати, два часа: всё по привычке от ‘хвостов’ уходил...

— Это Ро предложил взять Журнал?

— А ты бы не захотел его взять?

— Сашка пожал плечами. Журнал был не просто контрольной книгой, где расписывались все, кто входил в пещеру и выходил из неё. Стихи Ленке он тоже писал в Журнале. И было так здорово прийти, посидеть одному, полистать в свете свечи иль плекса его обтрёпанные страницы, записи друзей, найти свои; посмотреть, не появились-ли интересные комментарии к чьим-то не в меру хвастливым или глупым фразам,— ответить кому-то на вопросы или передать чью-то просьбу, приглашение...

: Немой и говорящий свидетель всех их походов в Ильи, надёжный Хранитель Контрольного Срока всех, уходящих под землю,— их почтовый ящик и книга жизни,—

Но ехать втихаря, чтоб опередить спасателей!..

: Как бы ни относился Ю.Д.А. к ним, и что бы Сашке ни говорил Пищер об их “подвигах” — в том числе и о разграблении красивейших пещер Средней Азии,— да что: “Азии” — те же уникальные ильинские натёки, открытые Аркашей и Мраком ещё в начале семидесятых, были собственноручно сколоты Пальцевым и “выставлены” без зазрения совести в музее землеведения на тридцатом этаже МГУ,—

: так в Ильи ещё никто не ездил. Вот если бы было НБС... Позвонить, посоветоваться,—

— Но Пищер в больнице; остальные магистры уехали,— а кто остался: где теперь?..

— Я не могу. Может, Пиф с Завхозом? Они вернулись с Камчатки...

Ю.Д.А. покачал головой. Конечно — да! — в Журнале они писали не меньше прочих, трепачи те ещё,— и вроде бы их дело,— но ведь они же первые растреплют об этом — да ещё неделю выпендриваться будут, с Высокой Моралью согласовывать...

«Демократоры фиговы».

: Он так и сказал.

— Когда он пропал?

— Четвёртого сентября.

... Ю.Д.А. раскурил трубку. Ладно, подумал Сашка, чёрт с ним. “Нептун” с “Золотым руном” всё же не так воняют, как, скажем, махра. Пусть курит — до прихода мамы выветрится. Не такой разговор, чтоб на лестничную клетку выходить.

— В восемь я должен заступить. Это — как рейс самолёта. В полдевятого придёт Кравченко; возможно, мне удастся отпроситься...

: Ю.Д.А. выпустил клуб дыма.

— В девять, самое позднее, они будут там. Кому можно ещё позвонить — из твоих?..

— Пищер в больнице... с почками, в зоне опущенными. Пит в сапогах, Сталкер в бескозырке... Коровин вообще не спец по таким подвигам. Где Мамонт и Дизель — аллах акбар знает. Да и не хотел бы я говорить об этом с Дизелем: папа дипломат, мама — работник торгпредства... И сам он —— то-ли комсомольским инструктором заделался, чтоб от армии откосить, то-ли похуже кем.

А кто оставался?..

: Было ужасно жалко и обидно – и собственного беспомощства, и какой-то дурацкой нерешаемости ситуации...

— Ясно,— печально сказал Ю.Д.А.

— Потом Сашка долго думал, почему никому из них не пришло в голову ехать той же ночью. «Сидели два зашуганных совком дурака друг против друга...» А ведь вся ситуация могла повернуться совсем по-иному

– Ведь потом ездили именно так: ночью, скрытно, когда перегораживали Ильи ‘демокрационной линией’, воюя со шпаной,— и когда власти готовились ко взрыву Ильей,—

: наученные горьким опытом. Той ночью.

... Потом маленький Саша потребовал есть и Сашка разогревал питание, потом явилась из института Ленка и Ю.Д.А. ушёл...

— а ведь третьего сентября Сашка был в пещере; он вспомнил это уже после ухода Ю.Д.А., и это было, наверное, важно — но пришла с работы мама, уставшая,— опять после работы устроили какое-то дурацкое собрание — не отвертеться, до пенсии ведь немного осталось,— в магазинах ничего купить не удалось, и нужно было помогать готовить ужин — из того немногого, что было в доме: на троих, потому что Ленка, как обычно, даже не подумала завернуть по дороге в институт хотя бы в булочную – хоть ей ещё с утра об этом было ясно сказано, и Сашка с Ю.Д.А “добили” остатки последнего батона под принесённую Ю.Д.А вместе с бутылкой вина колбасу — рассчитывая, что Ленка купит свежий,— затем маленького Сашу купали и укладывали спать, и Сашка вспомнил про этот поход поздно, когда уже не было смысла никому звонить:

: просто было поздно.

..: они ходили тогда с первого на второе, на два дня, но у Сашки были отгулы и он остался ещё на сутки, потому что они поругались с Леной и он решил остаться — настроение было премерзкое, можно было просидеть и два дня, и три,— хоть всю неделю: отгулов у него было достаточно, в августе он вдоволь наподменялся некстати загулявшего Кравченко — сутками не уходил со станции, кто на больничном, кто в отпусках, и он сидел один, некому было передать дежурство – один на целый участок,— слава Богу, родители Люси вернулись из своей “загранки” и выразили желание понянчить внука, а то бы мама совсем загнулась: эта совковая работа, и дом,– всё на ней одной,—

— но Ильи лечат: оставшись один, он послушал “Хелп” Битлз и “Энималз” Флойдов,— и ещё “Эквинокс” ‘Ж-М-Ж’, как они называли его,—

и стало легче.

В понедельник вечером он вернулся в город. Не заходя домой сразу поехал к Лене — с рюком, грязный после пещеры,— а на следующий день, четвёртого, пропал Шкварин.

... и ещё он вспомнил — потом: уходя из пещеры, он записал в Журнал последний стих Гены Коровина — “Чёрное Безмолвие”, о Вете. Гена только что написал его и просил: впиши, мол, в Журнал — пусть все увидят. «А то я и не знаю, когда выберусь теперь — под землю...»

: Генка в очередной раз заваливал сессию — точнее, переэкзаменовку, назначенную ему на осень,— впрочем, к истории со Шквариным это не имело никакого отношения. Гена учился в самом обычном, открытом для простых смертных ‘с пятым пунктом’, институте: в МАДИ.

Но Ю.Д.А. была закрыта дорога даже туда.

Как, впрочем, и Пищеру.



* * *


..: в деревне ему света не дали. Грязный, мокрый — лил дождь — чего он мог добиться, что доказать? Сумасшедший.

— Он постоял перед последним домом. Было холодно. Голова шла кругом,— женщина, молодая, беременная,— ей было жалко его, но откуда-то из глубины дома выбрался мужик с мутными глазами —— долго невнятно смотрел, икая,—

: жутко пёрло сивухой —

— потом изрёк:

— Пш-шёл вон!

: Почему они нас ненавидят???

— “Пш-шёл вон...”

: Он съёжился под дождём. У леса, выше по течению реки, вроде показался дымок — но снова переходить овраг…

Да и кто может быть там: в такую ПОГАДУ?!

«Никогда больше не будем ездить одни»,— подумал он.

... До города было около восьми километров, и он поплёлся по дороге.



* * *


— А дальше, Пит... — Сашка снова прикурил,— дальше мне позвонил Харитончик, Мишка Харитонов. В четверг вечером — уже в самом конце работы. Но ещё до того — вечером в среду — прозвонился Ю.Д.А. и сообщил, что Ро забрал Журнал. Полез за ним один, — Ю.Д.А. оставив наверху, на холме над дырой, якобы “на шухере” — “спасатели” пальцевские уж близко были,— хотя непонятно: чем и как их мог задержать Ю.Д.А., ведь вход в пещеру один —— и если б они подошли к нему, куда мог деться Ро с Журналом?..

— В Систему дальше зашхериться,— предложил Сталкер,— если б, подойдя к выходу, услышал на поверхности голоса. Я бы так именно и сделал, да. А под землёй вокруг этих даунов обойти — как два пальца об асфальт... Очень даже легко.

— Всё равно. На поверхности бы кто-то остался — из тех — скажем, менты с машиной,— как бы Ро выходил мимо них потом — и когда?..

— Не в этом суть. А ссуть, где придётся... В смысле, по обстоятельствам было бы видно. Да. Тут другое интересно — что, Ю.Д.А. твой Журнала в глаза так и не видел?

— Почти. В электричке он попросил его у Ро, но Ро не отдал. Сказал, что ему нужно переписать оттуда какие-то стихи; может даже те, что я вписал. Но не проще было бы позвонить мне или Гене?.. В общем, Журнал ушёл. Только Ю.Д..А. мельком просмотрел его — и то, из рук Ро. И сказал, что моих/коровинских стихов там не было. То есть запись мою о выходе он просто мог не заметить,— но стихи... Уж на это у него глаз. Да и занимали они страницу — как сейчас помню, правую,— смекаете, к чему я клоню? — и не заметить их было нельзя. На другой стороне этого листа и должен был ‘вписаться’ Шкварин — а он был очень большой аккуратист, об этом нам потом доподлинно поведали,— значит, кто-то эту страницу изъял — и до “спасов”. То есть уже тогда стало ясно, что с этим делом — полная труба и загадка, и пахнет оно совсем не спелеологией... Спелестологией то есть,— поправился он,– как теперь говорят о хождении в каменоломни. И ещё: что Журнал наш от Ро попал в “комитет” — это факт, мне потом на допросах его воочию демонстрировали,— но ведь если б его изъяли “спасатели”, он бы всё равно там оказался. Какой же резон им был его тырить — самим у себя, да ещё “в самый последний момент” — так по-партизански?..

— Элементарно, килоВатсон! — Сталкер хмыкнул. — Даже не важно, Ро эту страничку позаимствовал — там же под землёй, и подтёрся, уничтожая “вещдок”,— или того же “четвёртого числа сентября месяца” её удалили… Иль в промежутке в месяц длинной, как очухались. Ты просто подзабыл, что “комитет” контора сложная, грязная — и интриг там... Побольше, чем конкретной работы: по определению. Да если б они реально работали по нам — а не грызлись друг с другом — думаешь, сидели бы мы сейчас тут, ‘время оно’ поминая?.. Не тут бы мы сидели. Да. А там, где Пищеру ливер опустили... За несвоевременную фронду.

— А кто это — Ро? — спросил Пит.

— Да так... Знакомый Ю.Д.А. и Базы. База с ним в одной школе учился, и привёл как-то в Ильи. Сашей его звали, как и меня,— а Ро — это фамилия. Он, кстати, погиб — года через четыре после этого, в Саянах. Или на Алтае — не помню точно, где. Он больше на байдах ходил, чем под землю. Любитель поэзии... Откуда он узнал про стихи в Журнале?

— Сашка потянулся, устроился поудобнее, поправил фитиль у свечи. Пламя стало ярче, парафин прозрачной струйкой побежал вниз, упёрся в камень, побелел и застыл.

Профессионал... — иронично протянул Сталкер,— так что смерть вполне естественная: накануне перестройки. Жалко, что никто, как я понимаю, не поговорил с ним напоследок — не исповедовал то есть. А то бы мы много чего о себе узнали — старенького... кстати, имею сказать, что Журнал тырить ГБ смысла никакого не было: и так, как подсказывает здравый смысл, стукачей средь нас было — хоть жопой жри, да. Так что каждое воскресенье вечерком — иль с утречка в понедельник — очередная писанина наша в виде фотокопий на стол, кому надо, ложилась. Да. Так что не обольщайся...

: Сашка смотрел в пламя свечи.

— Харитончик сказал, что “спасотряд” никого не нашёл; что по их мнению в Ильях Шкварина и не было — всё это, мол, мистификация... Тоже интересный момент. То есть ходили они вниз явно для отмазки, для галочки: мол, были, искали — и не фиг больше искать. Но разве можно прочесать Ильи за день? Тем более тем, кто без карты даже входа в Систему найти не в состоянии... Но тут у них получился небольшой сбой: был в этом “спасотряде” тогда замечательный парень один — я о нём ещё расскажу — Сэм его звали. Даже странно, как он оказался в такой подлой компании...

— Нужно же было им хоть одного настоящего спелеолога для параду держать,— кстати, вот тебе и “причина №1” тыринья Журнала нашего перед этими “спасателями” — бо, как сам же заметил, не все в группе Пальцева козлы и стукачи были. Если б тот же Сэм увидел искомую страницу Журнала…

– Или отсутствие листа на нужной дате,– вставил Пит, и Сашка кивнул.

— Наверно, вы правы. В общем, Сэм дал отцу Шкварина телефон Харитончика, потому что Харитончика он знал хорошо ещё по Киселям, а Мишка был в НБС с самого начала. И Сэм сказал отцу Шкварина, что если кто действительно может найти его сына под землёй — то это НБС. Потому что он видел, как Пальцев и ко вели свои “спасработы”. И сколько водки при этом выкушали. Но Сэм, как я сказал, был настоящим — он сразу понял, что Шкварин в Ильях. И отец Шкварина позвонил Харитончику... А Харитоша уж год, как ‘завязал’ с подземлёй — у него даже фонарика двухбатареечного дома не было. И конечно, он продиктовал отцу Шкварина мой телефон — потому что Пищер лежал в больнице, а кто ещё, кроме нашей тогдашней команды, знал Ильи лучше? Так что Харитончик был по-своему прав...

Я тепло попрощался с ним — что ещё оставалось делать? — и положил трубку. Как сейчас помню: так медленно/осторожно, как до того ни разу в жизни не клал трубки на аппарат. Хотя желание было хряпнуть её... И пришла в голову мысль: слинять с работы. Да что толку — он ведь и домой дозвонится. И вообще... Телефон почему-то проассоциировался с бомбой. Предстояло столько неприятных разговоров — и на работе, и дома,— но самое главное, почему-то я сразу понял, что от этой истории мне теперь не отмыться до конца жизни: ВЛИП ПО САМЫЕ УШИ.

И что огребу я за неё — и от ГБ родного, и хрен знает от кого ещё — найди, не найди — мало не будет. Но ведь НАДО искать: ИЛЬИ...



* * *


— Сашка уставился на телефон, как на бомбу. Харитончик побежал в ближний “Свет” — оснащаться отсутствующим. Лена вернулась из института, слушала сделанную накануне Сашкой запись Туриянского и гладила брюки: вечером они вместе с Сашей, Харитончиком и Яной собрались в “Витязь” на «Мой ласковый и нежный зверь»,— билеты на последний сеанс были куплены заранее...

Коровин пропадал неизвестно где; Пищер лежал в клинике на Пироговке — хорошо ещё, что успел устроиться по возвращению в “мед”,— а то бы досталась районная губиловка,— у него были телефоны Бороды, Аркаши, Мрака и других магистров НБС, кто остался — Сашка их телефонов не знал. Он позвонил Харитончику: справиться о телефонах тех из “старой гвардии” НБС, кто ещё не уехал и мог помочь при поисках — но Харитончик рассекал по Москве в поисках света, свалив на Сашку организацию выезда.

: Мамонт трубку поднял с первого звонка, но судя по голосу, в ЖЭКе сегодня дали зарплату — «Просто я работаю сантехником, са-ан-тех-ни-ком!..» — прорычал-пропел он, не слушая сашкиных объяснений — и отключился.

— Пиф и Завхоз торчали у кого-то в гостях, отмечая успешное завершение камчатской экспедиции; им было скучно и в полдевятого они позвонили Егорову. Сашка в это время упрашивал родителей Лены и Яны отпустить их на спасработы — одновременно изо всех сил описывая как лёгкость последних, так и то, что без женской хозяйственной поддержки все они там просто загнутся,—

: врать было и тяжело, и противно,— но ещё больше было жалко времени...

С отцом Шкварина Саша договорился, что тот на своей машине подъедет завтра к девяти утра к Ильинскому и привезёт еды и запасных батареек для фонарей — сколько удастся закупить в магазине. Ибо было – “больше двух в одни руки не давать”,— и не в каждом магазине можно было найти...

— Но отец сказал, что купит, сколько надо. И спросил, не нужны-ли им СЦ-аккумуляторы — практически не пользованные, бесплатно,— и сколько купить свечей: коробку или ящик?

... Затем был ещё очень долгий обзвон: кто-то не мог ехать сразу и нужно было состыковывать группы на вокзале; у кого-то не было дома света, нужного снаряжения,— кому-то надо было завтра в институт, технарь, на работу,—

: В 21.15 Сашка последний раз попробовал набрать номер Пифа. Лена, Яна, Харитончик и ещё трое ребят, что жили неподалёку, ждали его внизу у подъезда.

— Было занято. Сашка положил трубку, одел рюкзак, вышел на лестничную клетку и вызвал лифт. Услышав звонок одновременно с раскрывающимися дверями лифта — вернулся.



* * *


Из дневниковых записей Завхоза/Пифа:


“11/Х — 21.20. Звонок Егорову. Воображаемая беседа о новостях пересеклась резким чеканным голосом: «Я уезжаю в Ильи. Пропал человек. Предлагаю присоединиться.»

Весть о пропаже студента пятого курса МИФИ [1] не была для нас сенсацией. Об этом уже было подробно оговорено с Ю.Д.А. и безрезультатно вернувшейся первой группой спасателей, выехавших на поиски утром в среду. Первый спасотряд, состоявший из ребят группы “SF” [2] , спелеосекции МГУ и турклубовцев, прочесал, по их словам добросовестно, все Ильи, но даже намёка на пропавшего без вести найдено не было [3] .

Мы посовещались с Пифом и приняли решение. Наше согласие было продиктовано желанием оказаться полезным общему делу прежде всего, а кроме того, было в этом вызове что-то авантюристическое, похожее на так удачно закончившуюся спасаловку конца января 1978 года, когда после ночи поисков в Ильях были найдены 6 потерявшихся школьников.

Здесь ситуация была иная в принципе. Парень пропал 4/IX после занятий [4] , п


Содержание:
 0  вы читаете: Время драконов (Триптих 1) : Сергей Гусаков  1  Использовалась литература : Время драконов (Триптих 1)
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap