Приключения : Путешествия и география : За голубым порогом : Ольга Хлудова

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3

вы читаете книгу

Моря Дальнего Востока, в частности Японское море, по богатству и разнообразию населяющего их животного и растительного мира являются интереснейшими водоемами.

Множество морских животных, необычных по своему внешнему виду и повадкам, встречалось автору и его товарищам по подводным исследованиям во время экскурсий у берегов Приморья. Большие глубины населяют еще более причудливые существа, которые попадаются иногда в сети рыболовецких бригад.

Обо всем этом и рассказывается в книге О. Ф. Хлудовой, удачно сочетающей в одном лице наблюдательного натуралиста, художника, фотографа и спортсмена, владеющего техникой подводного плавания.

Это вторая книга О. Ф. Хлудовой о подводных исследованиях. Первая под названием «Волны над нами», выпущенная Географгизом в 1960 году, была посвящена подводному миру Черного и Азовского морей.

За голубым порогом

О. Ф. Хлудова

В кристально чистой, прозрачной воде медленно колышутся длинные ленты водорослей. Зеленоватый туман наполняет расщелины подводного утеса. Причудливые животные, яркие, как цветы, медленно переползают по каменным уступам. Бархатистые морские звезды, алые, синие, оранжевые, черные, лежат на песке.

Громадный краб, широко раскидывая покрытые шипами паучьи ноги, приближается к скале. В темном провале пещеры у ее подножия шевельнулась, медленно приподнялась бледная, призрачная фигура. Немигающие глаза осьминога пристально следят за крабом.

Взмах щупалец — и краб беспомощно барахтается в живых силках. Осьминог становится багровым. Он отступает и глубь пещеры, увлекая за собой добычу.

Пестрые стайки рыб вьются между водорослями. Розовые, желтые, белые витые раковины крупных моллюсков лежат на дне. Стрелой проносится вдали серая стройная акула.

Незнакомая крупная рыба выплывает навстречу подводному исследователю и доверчиво подпускает вплотную к себе. Остается только нажать на кнопку спуска, и фотокамера для подводных съемок навсегда увековечит толстогубую морду с круглым золотистым глазом.

Эти сцены, напоминающие кадры из фильмов о тропических морях, не раз грезились нам, когда заходила речь о Японском море. А о нем мы вспоминали все чаще — и в связи с работой, и при встречах друзей, подводных спортсменов.


* * *


Прошло совсем немного времени с тех пор, как первый и мире аквалангист вошел в воду, неся за спиной баллоны со сжатым воздухом, поступавшим в его легкие под давлением, равным давлению толщи воды. Ничем не связанный с поверхностью, свободно парящий в воде, дышащий воздухом из баллонов, человек почувствовал себя в новом мире на равных правах с его исконными обитателями.

Именно этому новому виду спорта было суждено войти в арсенал науки как действенному методу исследования малых глубин. Тысячи исследователей — спортсменов и ученых — опустились под воду, изучая, фотографируя, собирая новые данные о жизни, таящейся под ее зыбкой поверхностью.

Но, пожалуй, самое большое распространение и самую широкую популярность получило простейшее из снаряжений — маска, ласты и дыхательная трубка, позволившее десяткам или даже сотням тысяч людей заглянуть за голубой порог.

Маску со стеклом-иллюминатором, защищающую глаза человека при погружении, применяли многие народы и много раз заново открывали ее удивительное свойство возвращать человеку способность свободно видеть под водой.

Ласты — широкие лягушачьи лапы из толстой и эластичной резины — дали возможность человеку легко и быстро двигаться в воде. Применяя дыхательную трубку с резиновым загубником, можно лежать на поверхности воды, не прилагая ни малейших усилий, не поднимая опушенного в воду лица, и свободно дышать атмосферным воздухом. При этом хорошо просматривается толща воды и, если позволяет глубина и прозрачность, также дно и обитающие на нем животные и растения. Заметив что-либо интересное, вы можете нырнуть, насколько позволит умение, тренировка и состояние здоровья, и снова вынырнуть на поверхность. Время пребывания под водой может длиться от полминуты до нескольких минут, опять-таки в зависимости от физического состояния и тренированности.

Многие из подводных спортсменов детально ознакомились с прибрежными районами Черного, Азовского и Каспийского морей и, плавая там, уже не рассчитывали на новые волнующие встречи под водой. Ненасытная страсть к исследованиям влекла их в новые края. Одни отправлялись на Белое или Баренцево море, другие на Аральское море или на Байкал, третьи — на реки и озера средней полосы, и почти каждый мечтал попасть на Дальний Восток,

Стремились туда и два художника-зоолога — Николай и я. Вот уже несколько лет мы ежегодно проводим по нескольку месяцев в экспедициях на морях нашей страны. Там мы собираем и зарисовываем всевозможных беспозвоночных животных и водоросли, фотографируем и рисуем наиболее типичные пейзажи подводного мира, а вернувшись из такой экспедиции, много месяцев обрабатываем привезенный материал, делая детальные, готовые к печати рисунки — таблицы для Альбома-определителя промысловых беспозвоночных и водорослей. Объяснительный текст, составленный учеными, расскажет о жизни этих растений и животных, их пользе или вреде для человека.

Запасы водорослей в наших морях очень велики, многие из них добываются для различных целей. Заросли водорослей служат также местами нерестилищ или откорма рыб.

Морские беспозвоночные животные заселяют всю толщу воды и все участки дна. Среди них есть микроскопически малые существа, есть гиганты более двадцати метров длины.

Одни из них сами служат объектами промысла, другими питаются рыбы и морские млекопитающие (киты, дельфины и ластоногие). Есть и такие, которые приносят вред человеку, уничтожая ценных промысловых животных или разрушая портовые сооружения и покрывая днища кораблей толстым слоем обрастаний. Встречаются среди них и опасные для здоровья человека.

Очень многих животных легко узнать по характерной Окраске или форме тела. После фиксации в формалине или спирте почти все они совершенно изменяют свой цвет, теряют свойственную многим полупрозрачность, а некоторые изменяют и форму тела, сжимаясь в тугой комок и втягивая все выросты, щупальца и ножки. Поэтому рисовать надо живых, недавно пойманных «натурщиков».

На глубинах, вдали от берега, животных и водоросли добывают драгами и различными тралами. Там же, где глубина

всего несколько метров, неоценимую помощь при сборах материала оказывает легкое водолазное снаряжение. Необходимо оно и для зарисовок с натуры подводных пейзажей и тех животных, которые даже в большом аквариуме выглядят иначе, чем на воле. Маска, ласты и дыхательная трубка заняли постоянное место в списке нашего экспедиционного оборудования.

Акваланги не всегда оправдывают труды по их транспортировке, когда посещаешь дальние уголки какого-нибудь побережья. Не везде есть возможность зарядить баллоны чистым сжатым воздухом под давлением в 150–200 атмосфер. Незаряженный же акваланг — вещь совершенно бесполезная.

Значит, надо брать с собой компрессор высокого давления и

фильтры для очистки воздуха от примесей. Вместе с двумя аквалангами, из которых каждый весит более двадцати килограммов, получается довольно солидный по весу багаж.

Это не страшно, когда в экспедиции много участников. Мы же обычно едем вдвоем и везем с собой многочисленные банки для фиксации в формалине и спирте пойманных и уже нарисованных животных, походные аквариумы-канны и стеклянные плоские сосуды, где будут содержаться наши натурщики, везем скребки, сачки, дражки, принадлежности для рисования и фотографирования и прочее совершенно необходимое для работы снаряжение. Нам часто приходится перебираться с места на место, а в походных условиях излишнее

количество багажа всегда становится обузой.

Работая на Азовском, Черном и Каспийском морях, где флора и фауна несравненно беднее, чем в морях, непосредственно связанных с Мировым океаном, мы исподволь готовились к поездке на Дальний Восток, составляя список объектов, необходимых для Альбома-определителя и уточняя районы, где мы сможем их найти.

Особенно интересовало нас Японское море, самое теплое из дальневосточных морей, омывающих нашу страну, и самое богатое по разнообразию животного мира. Ученые насчитывают в этом море около шестисот видов рыб (из них двести видов промысловых) и около полутора тысяч видов беспозвоночных животных. Одни из них встречаются редко, единично, другие образуют громадные скопления.

Среди беспозвоночных Японского моря есть немало ценнейших промысловых животных. Здесь добывают громадных камчатских крабов, из которых изготовляют известные во всем мире консервы; трепангов — крупных голотурий, чье мясо очень питательно и, как утверждает китайская медицина, обладает целебными свойствами; различных крупных двустворчатых моллюсков, рачков-креветок и т. д.

Водорослей в Японском море около двухсот пятидесяти видов (не считая микроскопических); одни из них съедобны, другие служат сырьем для различных отраслей промышленности, третьи применяются в сельском хозяйстве в качестве корма для скота или перерабатываются в удобрение для полей.

Николай уже несколько раз побывал на Японском море в составе различных экспедиций. Но в те годы о легком водолазном снаряжении не было и слышно, Николай спускался под воду в скафандре и писал на дне этюды масляными красками. Он в то время с увлечением работал над изучением интереснейших обитателей моря — головоногих моллюсков (осьминогов, кальмаров, каракатиц). Его рассказы о богатстве подводного мира Японского моря и золотом Приморском крае, где островерхие сопки глядят в прозрачную воду глубоких бухт, о великолепной приморской тайге и лугах — волновали и манили в эту обетованную страну. Потом вернулись в Москву первые подводные спортсмены, побывавшие на Дальнем Востоке. Они привезли фотографии и фильм, снятые под водой. Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения, я взбунтовалась, и только торжественное обещание Николая, что по окончании каспийской экспедиции мы сразу же уедем на Японское море, заставило меня закончить работу по зарисовке бесчисленных крохотных рачков Каспия.

Узнав о целях экспедиции и о методике сборов животных при помощи подводного снаряжения, некоторые знакомые смотрят на нас с сожалением. Мне особенно сочувствуют женщины, уверенные, что это муж-тиран заставляет меня лезть в воду и плавать там часами. В действительности дело обстоит несколько иначе. Николай довольно хладнокровно относится к подводному спорту. Для него это только удобный метод поисков и ловли нужных животных, с которых будут сделаны предельно точные рисунки. А меня неудержимо влечет сам подводный мир, возможность наблюдать за поведением животных, фотографировать их в родной для них среде, исследовать новые районы вдоль побережья. Часто возникают небольшие недоразумения, когда я, вместо того чтобы рисовать уже пойманных натурщиков, убегаю на целый день к морю и возвращаюсь оттуда с пустыми руками, но переполненная яркими впечатлениями.

Кто из подводных исследователей не вспоминает с тоской пышные ковры водорослей, темные силуэты скал, поднимающие бородатые вершины из сине-зеленого сияния глубин, лабиринты камней с укромными пещерками и расселинами между ними, неожиданные встречи с обитателями моря и подсмотренные сцены из их жизни и это, особое, ни с чем не сравнимое ощущение невесомости, полного освобождения от сил земного тяготения, когда легко паришь в толще воды или одним взмахом упругих ластов посылаешь вперед послушное тело.

Можно было предвидеть, что моя непреодолимая страсть к блужданиям в воде примет на Японском море невиданные размеры. Николай заранее, еще в Москве, произносил речи о рабочей дисциплине и необходимости строго придерживаться намеченных сроков работы.


* * *


Зеленые, мутные валы идут на приступ песчаного берега.

Пляж упирается в скалистые обрывы, мысами выходящие вперед, в море. На тонком белом песке лежат створки раковин величиной с блюдце, сухие клешни и панцири крабов, толстые темные валы — выбросы морской травы зостеры. Легкие облака стремительно несутся по чисто умытому, яркому

небу. Соленый, пахнущий водорослями ветер треплет волосы и оставляет на губах вкус моря.

Это одна из бухт Уссурийского залива в Японском море. Мы только сегодня утром сошли с поезда, девять дней и ночей бежавшего по громадной нашей стране, и еще не опомнились от бесконечной смены степей и гор, березовых колков и распаханных до горизонта полей, мелькания сел и городов, станций и полустанков, разъездов, туннелей, мостов и рек.

Во Владивостоке нас встретили друзья. Сразу же выяснились два обстоятельства: во-первых, наши ящики с экспедиционным оборудованием прибудут только через три или четыре дня, а во-вторых, на берег Уссурийского залива сейчас пойдет машина, Мои ласты, маска и трубка были в рюкзаке. Не прошло и часа после приезда, как мы пронеслись по Владивостоку и оказались за его пределами, так почти и не увидев города.

И вот перед нами распахнулась просторная, пустынная бухта Шамора. Наступила долгожданная минута первой встречи с незнакомым морем. Но все было совсем не так, как представлялось еще вчера. Где кристальной чистоты вода, где яркие морские звезды, лежащие на золотом песке, где мрачные подводные утесы, в расщелинах которых извиваются щупальца осьминогов?

За широкой каймой прибоя виднеется вдалеке яркая, синяя и чистая вода над глубинами. Чтобы попасть туда, надо прорваться через заслон высоких, тяжелых волн. Выждав момент, бегу вслед за отступающим, разбившимся о берег валом и ныряю в кипение пены у основания следующей волны, каждую минуту ожидая столкновения с дном.

Вода очень мутная. На всякий случай держу полусогнутые руки перед лицом, чтобы защитить его от неожиданного удара о камень или о песок дна. На расстоянии полуметра все тонет в тумане. Надо скорее пробиваться туда, где глубже. Энергично работаю ластами, и вдруг что-то липкое, эластичное обвивает руки, сковывает движение ног. Это пряди морской травы, ее листья достигают двух метров длины. Они легко рвутся поодиночке, но когда их много, получается крепкий и скользкий жгут.

Волны с размаху кидают меня в гущу травы. Голову облепили листья, они сдергивают маску с лица, вырывают изо рта загубник дыхательной трубки.

По сравнению с черноморской вода кажется обжигающе соленой. От нее першит в горле, пощипывает глаза. Здесь, в Японском море, почти океанская соленость — около 35 промилле (то есть в каждом литре воды содержится 35 граммов различных солей). У берегов Приморья соленость немного ниже — 30–32 промилле, но этого вполне достаточно, чтобы почувствовать разницу между водой Японского и водой Черного моря, где соленость всего 18 промилле.

Ослепленная, задыхаясь, я встаю на ноги. Глубина около метра. Не успеваю отдышаться, как большая волна бьет в спину и бросает меня на дно. В опасной близости к стеклу маски у самого лица проносится песчаная площадка, усыпанная битой ракушей. В следующий момент волна поднимает меня на гребень и опять кидает в заросли травы.

То плывя, то идя по неровному дну, раздвигая руками густые травяные стены, стараюсь пробиться вперед. Через несколько десятков метров заросли кончились. Теперь дно покрыто крупными камнями, обросшими короткими, жесткими водорослями. Ноги скользят на камнях, проваливаются в узкие расщелины. Тут можно сломать ноги, разбить маску или получить сильные ушибы, если волной бросит на дно.

Вода по-прежнему мутная, а волны стали еще выше. Темная полоса чистой воды маячит далеко впереди. Упорно рвусь к ней, не думая об обратной дороге. Но море имеет в запасе еще одно препятствие: дно начинает заметно повышаться, а пройти по каменистой отмели, над которой ряд за рядом движутся тяжелые валы, очень трудно.

Приходится отступить. В награду за это море посылает мне первого своего обитателя — между камнями, в углублении дна, лежит ярко-лиловое животное с пятью длинными, заостренными лучами. Это амурская морская звезда. Я узнала ее по рисункам.

Успеваю подхватить ее до того, как сверху обрушивается Очередная волна. Мне казалось, что звезда должна быть мягкой, плюшевой на ощупь. Ничего подобного. Она жестка и корява, как шероховатый кусок дерева. «Вероятно, она мертва и застыла в той позе, в которой ее настигла смерть», — думаю я, пробиваясь через прибой.

Когда движешься навстречу волнам, можно заранее приметить особенно крутые и высокие гребни и приготовиться

к встрече с ними. Идя же обратно к берегу, приходится все время оглядываться, ожидая каждую минуту, что набежит «девятый вал», накроет с головой и собьет с ног.

Пропустив над собой бесчисленное количество «девятых» валов, из которых в основном и состоял прибой, и близко

ознакомившись с дном отмели, я опять попадаю в траву. Пожалуй, здесь она еще гуще. Ласты запутались в длинных листьях, и теперь волны могут делать со мной все, что им угодно. Они забавляются, стараясь закатать живую игрушку

в траву, что им почти удается: наконец я с трудом сдергиваю с ног ласты и как-то выбираюсь из этой ловушки.

Морская звезда потеряна. Хорошо еще, что целы ласты и маска. Проходит несколько минут, берег уже близко.

Николай бродит по берегу и роется в выбросах. Дрожа от Холодного ветра, я поспешно одеваюсь. Что-то неприветливо встретило нас Японское море. Пока я боролась за право познакомиться с ним, небо затянула плотная пелена облаков. Вот нам и горячее солнце сорок третьей параллели!

У каменистого мыса вода была чище, но зато кипел такой прибой, что войти в воду было просто невозможно.

День клонился к вечеру, стало заметно холоднее. Подошла машина, и шофер торопил нас с отъездом. Пришлось сознаться, что первая встреча с Японским морем была неудачна. Мы подобрали в песке на берегу несколько угловатых створок раковин моллюска арки, и скоро стена кустов скрыла за собой мутные волны прибоя и широкий пляж негостеприимной бухты.

Во Владивосток мы приехали уже в сумерках. На улицах было оживленно. Слышались голоса, смех, из раскрытых окон доносилась музыка.

Широкая, красивая улица была залита ярким светом. Здесь народу было еще больше. Это центральная часть города, улица Ленина, идущая вдоль бухты Золотой Рог.

Направо между домами мелькали гирлянды огней, слышался мощный, слитный гул громадного порта: низкие бархатного тембра гудки больших судов, высокие, пронзительные голоса сирен, лязганье кранов, шум моторов. Здесь ни днем, ни ночью не прекращается напряженная работа.

У входа в парк кипел водоворот оживленной, нарядной толпы. Янтарные фонари светились среди густой зелени. То и дело мелькали темные тужурки морских офицеров, форменки матросов. Где-то в глубине парка за высокими деревьями томно вздыхали трубы духового оркестра.

С центральной улицы машина свернула в переулок, круто поднимающийся в гору. С вершины сопки открылось море огней. Они роились вокруг порта, созвездиями рассыпались по воде, отражаясь в ней золотыми, струящимися ручьями, взбегали на сопки и, казалось, повисли высоко в воздухе над бухтой. Бледное зарево освещало низкие облака.

В доме друзей нас ждали. Сразу же началось обсуждение дальнейших планов. Из Владивостока будем двигаться на юг, к бухте Троицы. Но надо дождаться прибытия ящиков с оборудованием. Что делать в течение трех дней? В окрестностях Владивостока ветер развел порядочную волну, и прогноз на завтра и последующие дни сулит еще более сильное волнение. Да и какие сборы могут быть в районе большого портового города!

Хозяин дома, биолог, большой знаток флоры и фауны Дальнего Востока, внес предложение: познакомиться с природой Приморья. Лучше всего поехать в заповедник Кедровая падь. Это на другом берегу Амурского залива, в Ханкайском районе, совсем близко от Владивостока.

Идея была превосходная. О дальневосточной тайге было так много читано еще в детстве, что было бы просто преступлением отказаться от возможности своими глазами увидеть ее непроходимые, увитые лианами чащи, где растет дивный корень жизни женьшень, бродят стада пятнистых оленей и при удаче может повстречаться тигр, леопард или гималайский медведь.

Тут же был заказан разговор по телефону с управлением заповедника. Директор обещал выслать машину на пристань к приходу катера из Владивостока. Мы наскоро собрали рисовальные принадлежности, кассеты с пленками, гербарную рамку и, после дня, полного впечатлений, заснули как убитые…

В Кедровую падь мы приехали под вечер. Машину последний раз тряхнуло на повороте мощеной дороги, последний раз надрывно взвыл мотор, и нас обступила прохладная тишина. На большой поляне у подножия сопок выстроились в ряд бревенчатые дома правления и сотрудников заповедника. Мы выбрались с рюкзаками из кузова машины.

С крыльца ближайшего дома сбежал молодой человек в пестрой ковбойке и направился к нам, улыбаясь весьма приветливо.

— Это Александр Георгиевич, директор, — сказал Николай и пошел ему навстречу.

Внешность молодого человека совсем не соответствовала общепринятому представлению о директорах вообще. Поджарый, мускулистый, с прядью темных волос, спадающих на загорелый лоб, он шел к нам широким и плавным шагом охотника, и было ясно, что большую часть времени этот человек

проводит в тайге, а не в директорском кабинете. Мы познакомились. Александр Георгиевич посетовал, что мы приехали

всего на два дня и, небрежным жестом подхватив с травы

два наших тяжеленных рюкзака, предложил «следовать за ним».

В чисто выбеленной комнатушке свежо пахло только что помытым полом. Вся меблировка состояла из двух коек, самодельного стола из кедровых досок да табуреток. В углу, аккуратно прикрытое фанеркой, приютилось ведро с водой. Громадный букет темно-синих ирисов, стоявший в обливном горшке на подоконнике, был единственным украшением этой скромной, но очень уютной комнаты.

Над стаканами чая поднимался душистый пар. В стекла Окон бились полчища зеленоватых комаров и крохотных полупрозрачных мошек, привлеченных ярким светом электрической лампы. Временами о стекло звонко стукалась большая мохнатая бабочка и ползла, трепеща крыльями. Тогда Николай срывался с места и выскакивал за дверь. За ним бежал Александр Георгиевич. Под окном в полосе света мелькали их озабоченные физиономии, бабочку ловили, и разговор возобновлялся на прерванном месте. Помянули и московских друзей, и владивостокских, наметили маршрут первого похода в таежную часть заповедника и договорились выйти рано утром.

Александр Георгиевич спросил, бывали ли мы прежде в тайге. Николай бродил по ней уже не раз, а мне предстояло первое знакомство.

— Обязательно надевайте сапоги, — посоветовал Александр Георгиевич, — здесь много змей, щитомордников. Вы сами знаете, как они ядовиты.

Меня больше интересовали клещи и мошки, о которых я слышала в Москве много страшных рассказов. Несколько видов дальневосточных клешей являются переносчиками энцефалита. Другую форму этой тяжелой болезни (так называемый японский энцефалит) переносит комар Aedes togoi, чьи личинки развиваются в лужах, образованных заплеском морских волн в углублениях прибрежных скал. Что же касается мошки, то, по рассказам бывалых людей, большое количество ее могло в значительной степени испортить настроение и отравить часы пребывания в тайге,

— Осторожность никогда не мешает, хотя случаи энцефалита здесь наблюдаются очень редко и в этом отношении наш район считается благополучным, — сказал Александр Георгиевич, — Ковбойки заправьте в брюки и стяните поясом. Разумеется, надо следить, чтобы клещи не заползли в рукава и за ворот. Что касается мошки, то, будет ее много или мало, сказать трудно. Это зависит от погоды.

Выло уже поздно, когда Александр Георгиевич решительно поднялся и пожелал нам спокойной ночи. Мы вышли его проводить.

В темных сенях я споткнулась о большое, мягкое тело и чуть не упала. Раздался визг, белая фигура метнулась на крыльцо и исчезла в темноте ночи.

— Косолапое ты существо, никогда не смотришь под ноги, — упрекнул меня Николай.

— Это мой Чок, — сказал директор. — Девять месяцев дураку, а ложится всегда поперек порога. Об него постоянно кто-нибудь спотыкается. — Чок! Поди сюда!

У крыльца в полосе света появился Чок. С первого взгляда можно было заметить, что среди его предков был крапчатый сеттер и, возможно, пойнтер. Очень рослый, но еще по-щенячьему нескладный пес с черными пятнами на шелковистой белой шерсти стоял, поглядывая на нас живыми карими глазами.

— Он хлеб ест? — спросила я.

— Вы лучше спросите, чего он не ест, — ответил Александр Георгиевич.

— Возраст такой, располагающий к еде, — сказал Николай, теребя оживившегося пса.

Я принесла ломоть хлеба, и мир был заключен. После второго кусочка в сердце Чока возникла нежная привязанность к нам. Он так и не пошел за хозяином, а остался у дома приезжих. Ночью, просыпаясь, я слышала, как Чок вздыхал и шумно почесывался, выбивая барабанную дробь на звонком настиле крыльца.

Встали мы чуть свет. Николай, едва открыв глаза, сразу схватился за коробку с бабочками вечернего улова. Я вышла на крыльцо. Чока уже не было. Вероятно, пересилило чувство долга, и он ушел домой.

Лес курился туманом. Плотные серые пряди путались в кронах и медленно плыли над поляной. От них тянуло влажным холодком. К розовеющему небу из тумана поднимались темные громады сопок.

Через открытое окно управления доносились голоса. Уже урчала машина за высоким деревянным сараем; проехал верхом егерь-наблюдатель и ловко спрыгнул у конторы, бросив поводья на шею лошади. Здесь вставали рано. Еще затемно я слышала, как, насвистывая какую-то птичью песню, возился за стеной орнитолог заповедника, как, хлопнув дверью, он сбежал с крыльца и шаги его замерли вдали.

Из леса доносился приглушенный рокот бегущей воды.

Тропинка от дома привела меня к густым зарослям. В сером,

неопределенном свете раннего утра листва на деревьях казалась

поникшей, еще не очнувшейся от сна. На концах листьев

наливались холодные, тяжелые капли. Переполняясь, они падали.

Было похоже, что в лесу идет крупный, редкий дождь,

от которого вздрагивают и шелестят ветки густого кустарника.

Я шла, осторожно раздвигая мокрую листву, прислушиваясь

, как за деревьями все громче поет и гремит река.

Стало светлее. Тропинка кончалась на низком галечном берегу. Река стремительно летела но каменистому ложу. Поверхность воды, изрытая течением, как бы сплеталась из множества отдельных струй и потоков. Сердитые бурунчики вскипали у валунов. Противоположный берег, высокий, крутой, густо зарос лесом. С замшелых скалистых обрывов спадали

охапки листьев, каскады резного папоротника, сетки тонких

и гибких плетей.

От ледяной воды горело лицо. Перескакивая с камня на камень, я выбралась к перекату. Здесь было совсем мелко. В прозрачных струях двоились и дрожали разноцветные камешки дна. Над ними, как привязанная за нитку, стояла стайка рыбешек. Ослабевала нить — и рыбешек сносило течением. Нить натягивалась — и стайка медленно двигалась вперед, замирая на прежнем месте. Бурые рачки-бокоплавы шныряли в затишье маленькой заводи.

Нежный и сильный голос незнакомой птицы с низкой, грудной ноты поднялся вверх и рассыпался трелью. Вершины деревьев стали совсем розовыми, и еще темнее казалась чаща на том берегу.

Грохот гальки и плеск воды заставили меня оглянуться. Поздно! Что-то угловатое, мокрое ударило меня по ногам, сшибло с камня. Холодная вода хлынула в сапоги.

Чок, радостно улыбаясь, плясал вокруг меня, поднимая фонтаны брызг. Всеми извивами своего тела он выражал живейшее удовольствие. Я села на бережку и вылила воду из сапог. Чок ждал меня с нетерпением. Он кидался к тропинке, потом ко мне, на мгновение приседал, колотя хвостом по гальке, вскакивал и снова порывался вперед. Непрерывно оглядываясь, он повел меня к дому. Быстро миновали лесок, лужайку, взбежали на крыльцо. Я вошла в комнату, а Чок остановился у порога. Он смущенно переминался с ноги на ногу. Влажный нос повел по воздуху и замер. Темные глаза пристально, словно гипнотизируя, смотрели на стол. Милый пес, мне все ясно… Ты нашел меня по следам и привел сюда, где лежит свежая, ароматная буханка хлеба.

Он внимательно, очень серьезно следил, как я отрезала порядочный ломоть. Хлеб мелькнул в воздухе, раздалось приглушенное «хап»… и все. Чок вежливо кашлянул и снова уставился на буханку. Это было похоже на фокус.

Второй ломоть исчез с такой же необыкновенной быстротой. Чок посмотрел с некоторым недоумением мне на руки и на всякий случай поискал на полу пропавший хлеб. Я дала ему еще кусок сахара и выставила за дверь.

Вошел Николай. Он принес от Александра Георгиевича термос с горячим чаем. Завтрак и сборы в дорогу заняли минут десять. Директор ждал нас у конторы. Подошли две девушки студентки, приехавшие сюда, в Кедровую падь, на летнюю практику. У черненькой, смуглой Зины из нагрудных карманов выглядывали пробирки. Белокурая, голубоглазая Эмма держала в руке садовый совок. У каждого из нас висел за спиной небольшой рюкзак с запасными пленками, сменной оптикой к фотоаппаратам и запасом продуктов, показавшимся нам достаточным на целый день. Должна сказать, что, собираясь в тайгу или на море после сытного завтрака, всегда несколько приуменьшаешь запасы, и к концу дня становится ясно, что взято ровно вдвое меньше необходимого.

По знакомой тропинке мы вышли к реке. Ее надо было переходить вброд. Александр Георгиевич пошел первым, показывая дорогу. Правила перехода таких быстрых горных речушек, как Кедровка, не сложны. Надо идти боком к течению, твердо ставить ногу на дно и избегать больших и скользких валунов.

От стремительного бега воды немного кружилась голова. Тугие сильные струи били по ногам, поднимаясь все выше. Казалось, еще шаг — и вода хлынет в сапоги. Но уже стало мельче, и через минуту мы были на противоположном берегу.

Опять запела незнакомая птица со сладким голосом, которую я слышала на заре у реки. Александр Георгиевич остановился и оглянулся на нас.

— Китайская камышевка, — сказал он.

Мы постояли с минуту, прислушиваясь. Зашелестела трава, и на дорогу выпрыгнула лягушка с красным животом. Она уселась рядом с нами и, помаргивая, тоже стала слушать песню камышевки. У нее был такой сосредоточенный вид, что нельзя было не улыбнуться.

Двинулись дальше.

Разъезженная дорога пролегала среди густого кустарника, повторяя все изгибы реки. Эмма и Александр Георгиевич

осматривали ловушки, поставленные в кустах вдоль дороги. Это были цилиндры, врытые в землю и чуть прикрытые ветками и прошлогодней листвой. Теперь стало понятно назначение садового совка: им углубляли ямы или копали новые, если требовалось перенести ловушку на другое место. Ловушки предназначались для землероек, маленьких насекомоядных животных, с первого взгляда напоминающих обычную домовую мышь. На этот раз в один из цилиндров попался только детеныш крысы карако. Он был ненужен Эмме. Она вытряхнула его в траву, и крысенок мгновенно исчез в травяных джунглях.

Зина шла, внимательно присматриваясь к стволам деревьев и особенно к трухлявым, источенным ходами насекомых, пням. Время от времени она вынимала из кармана пинцет и подхватывала какую-то мелочь. Я подошла к ней.

— Что это вы собираете?

— Муравьев, — отвечала она, опуская в пробирку очередную добычу.

— Замечательно интересные насекомые. Чем больше с ними знакомишься, тем больше хочется о них узнать. Вот, посмотрите: это рабочий муравей. А это воин — он отличается от рабочего муравья громадной головой с мощными

челюстями, — и она снова наклонилась над ходом в рыхлом теле пня, выбирая пинцетом суетящихся насекомых.

Чем дальше мы шли, тем уже становилась дорога. Ветви

бересклета, жимолости, ольхи, боярышника, черемухи переплелись

между собой, образуя непролазную чащу. Над подлеском поднимались стволы тополей, кленов с мелкими резными листьями, лип, ильмов. Все ближе сдвигались зеленые стены, и вот уже исчезла дорога, только узкая тропа вилась среди зарослей.

По замшелым камням, как по ступеням, спустились к ручью. Он, звеня, летел на встречу с рекой Кедровкой. Из груды крупных валунов и гальки, намытых на берегу разливом, поднимались высокие, стройные деревья со светло-серой корой и ажурными кронами продолговатых, узких листьев.

— Это чозении, реликтовые ивы, — сказал Александр Георгиевич. Обратите внимание, кроме них и ольхи на галечных россыпях не поселяется ни одно дерево, а они чувствуют себя здесь прекрасно.

За ручьем тропинка изменила направление. Мы понемногу поднимались на одну из береговых террас. Облик леса становился иным. Все чаще встречались растущие бок о бок деревья разных пород, все теснее смыкались их кроны.

Вот дерево с пепельно-серой корой и листьями как у ясеня. Это амурское пробковое дерево, или амурский бархат. Странное название для дерева — бархат. А дотронешься до его сморщенной, такой шершавой на вид коры, и сразу станет понятным название. Действительно, под пальцами ощущаешь нежнейшую бархатистость. А вот громадное дерево — маньчжурский орех, близкий родственник грецкому.

Рядом с дубом стоит гигантский тополь Максимовича, дальше ясень, даурская береза, граб, липа. Неохватной толщины ствол кедра колонной поднимается ввысь. А вот еще великан, по сравнению с которым остальные деревья кажутся небольшими, — это цельнолистная пихта.

За поворотом тропинки я нагнала своих товарищей. Александр Георгиевич делал мне какие-то знаки.

— Смотрите, белая сирень, — сказал он.

Я тщетно оглядывала путаницу кустарников. Вот барбарис, это листья смородины, колючая заманиха. Нигде не мелькали знакомые листья сирени.

— Да вы не туда смотрите, — сказал очень довольный моим недоумением директор. — Вот сирень, — и он похлопал ладонью по мощному стволу в обхват толщиной. Высоко над головой ветви сирени сплетались с ветвями ильмов и тополей.

Через несколько шагов мы опять остановились.

— Вот еще знакомое вам дерево, — сказал Александр Георгиевич. Ствол был примерно такой же толщины, что и у сирени, и покрыт серой гладкой корой. Я закинула голову, чтобы увидеть листву. Но ветви начинались на такой высоте, что рассмотреть ничего не удалось.

— Да ведь это яблоня, — с удивлением заметил Николай. Александр Георгиевич кивнул.

— Очень крупный экземпляр, — сказал он.

Морщинистая, скрученная, как канат, толстая лоза амурского винограда обвивала яблоню, угловатыми петлями повисала в воздухе, перекидываясь с яблони на бархат, и, взобравшись на кедр, смешивала с его иглами свою резную листву.

Гирлянды другой лианы — лимонника — опутывали невысокое деревце, метров пять-шесть высотой, напоминающее австралийский древовидный папоротник. Перистые листья этого дерева были не менее метра в длину. Это аралия — чертово дерево. Название подходящее — ствол, ветви и даже черешки листьев аралии усажены острыми шипами.

Солнце поднялось уже довольно высоко. Стало душно, жарко. Влажный, парной воздух был совершенно неподвижен. Остро пахло мокрой землей и листьями, какими-то сладкими цветами. Глубокие тени под навесами листвы казались налитыми темно-зеленой водой. Лучи солнца, проскальзывая в просветы между густыми кронами, выхватывали из общей массы отдельные ветви, пучки листьев. Блистающие, облитые солнцем, они, казалось, светились зеленым пламенем. Искрами вспыхивали насекомые, пролетая в полосе солнечного луча, и гасли мгновенно в бездонных тенях.

Еще один ручей преградил нам путь. По округлым, скользким валунам и поваленным стволам деревьев мы перебрались на другой берег.

Директор предупредил, что если мы хотим увидеть каких-нибудь животных, то должны идти тихо, бесшумно и говорить только шепотом. После этого предупреждения на тропке стало ровно в два раза больше камней и сухих сучьев, прикрытых травой, о которые я поминутно спотыкалась. Возможно, это происходило от попытки идти «бесшумной поступью индейца», о которой так убедительно пишет Фенимор Купер.

Кусты смыкались над узкой тропой. Появились первые клещи. Они сидели, цепляясь задней парой ножек за листья травы и кустов, и простирали передние навстречу всему живому, передвигавшемуся мимо них. Другие валились сверху, ловко попадая нам на головы и плечи. Мы шли гуськом друг за другом. Шедший позади снимал клешей со спины идущего впереди. Через каждые полчаса мы очень внимательно осматривали себя, вытаскивая маленьких кровопийц из складок одежды. Клещу требуется некоторое время, чтобы найти подходящий участок кожи и присосаться. Частые осмотры — весьма надежный метод борьбы с этими животными.

На наше счастье, в этот день мошки было мало. Ее укусы вызывают сильный зуд. Мошка проникает в складки рукавов, за воротник, липнет к глазам, лезет в уши и может довести до бешенства. Правда, мы захватили с собой крем «Тайга», спасающий на некоторое время от укусов комаров и мошки. Но в такую жаркую погоду крем растекается по лицу, щиплет глаза и губы, к нему липнет мошка и паутина, да и действие его недолговременно.

Александр Георгиевич, шедший впереди, остановился и нагнулся, рассматривая что-то на влажной земле. Мы окружили его тесным кольцом. Водя прутиком, как указкой, он объяснил нам шепотом, что кусочек мха, сорванный с камня, и слабый отпечаток заостренного копытца — это следы молодого кабанчика. Немного дальше взрытая земля и следы указывали, что здесь было два кабана — они выкапывали луковицы лилейных.

Закуковала кукушка. Знакомая с детства несложная ее песенка напомнила перелески средней полосы России с их пронизанными солнцем березовыми рощами и пышными елочками на полянах.

Голос глухой кукушки, типичного обитателя уссурийской тайги, мы услышали немного позже. Ее песня начиналась со сдавленного вскрика и потом звучала все на одной ноте: ку-ку-ку-ку-ку, вместо привычного для слуха двухнотного мотива в малую терцию, как у нашей кукушки.

Все чаще поперек тропы свисали громадные тенета, сверкающие каплями росы. Идущий впереди веткой сметал их с нашего пути, но и разорванные, медленно опускаясь в неподвижном воздухе, они липли к лицу и рукам.

Зазевавшись, я попала лицом в такую паутину. Послышался легкий треск, когда с некоторым усилием я обрывала липкие, упругие нити. Большая бронзовка, сильный, стремительно летящий жук, влетела в тенета. Казалось, в ловушке появится громадная дыра. Однако все усилия жука лишь сотрясали сеть. Крупный, почти в грецкий орех, паук сначала испуганно метнулся в сторону, но быстро осмелел и кинулся к добыче. Через несколько минут в паутине повис аккуратно завернутый серебристый кокон.

Мы миновали еще один ручей. Кабаний. Тропинка вертелась между кустами, обходя непролазные крепи. Шли медленно.

Зина все время отставала: она собирала своих муравьев. Эмма помогала ей и в свою очередь надолго задерживалась перед каждой норкой между корнями или дуплистым стволом упавшего дерева. Николай поминутно останавливался, то рассматривая незнакомое растение, то собирая каких-то жучков с цветущего куста. Александр Георгиевич ушел вперед, и его клетчатая ковбойка мелькала где-то совсем в стороне.

Да и трудно было идти быстрее, В высоких травах, закрывающих едва заметную тропу, прятались десятки ловушек — петли невероятно крепких вьющихся растений, стволы упавших деревьев и острые камни. Кое-где в низинах попадались болотца. Здесь царила осока. Под ногами выступала темная вода и медленно наполняла до края глубокие ямки следов.

По вершинам деревьев временами пролетал ветер, и тогда возникал тот живой и слитный шум леса, в котором ухо различает и жужжание насекомых, и отдаленный рокот реки, и шелест листьев, и крик пролетающей птицы,

С невысокого дерева у самой тропинки свисали гибкие плети лианы актинидии коломикты. Под листьями, похожими

листья липы, таились мелкие белые цветы на длинных стебельках. От них исходил пряный, тонкий аромат, напоминающий приторный запах листьев душистой герани, и в то

время они пахли лимоном и магнолией.

Плеть лианы перекидывалась с дерева на куст и, обвив его, почти скрывала под собой его крону. Когда на месте белых цветов появятся и созреют плоды, они будут привлекать к себе и людей, и зверей, и птиц. Плоды актинидии коломикты размером в ягоду крыжовника и очень вкусны. На Дальнем Востоке их называют мелким кишмишем.

Немного дальше аромат актинидии растворился в горьковатом миндальном запахе калины. Ее бледно-кремовые цветки были собраны в плоские букеты величиной с блюдце. Еще через несколько шагов над тропой почти сомкнулись густые заросли дикой сирени с пышными лиловыми гроздьями. Из-за сирени протягивал ветки, осыпанные белыми цветами, дикий жасмин чубушник.

Травы были по пояс. Громадное количество разнообразнейших папоротников придавало лесу тропический характер. То это были воронки из перистых жестких листьев, то нежнейшие плюмажи. Особенно был мил адиантум дланевидный, у которого черешок наполовине высоты, раздваиваясь, изгибается в кольцо, оперенное только с внешней стороны. Получается тонкий венок из зелени. Совсем крохотные папоротнички тонули в толстой подушке мхов. Папоротники эпифиты взбирались на стволы деревьев, фонтанами поднимались из дупел и между развилками ветвей или свисали гирляндами вниз вместе с длинными бородами лишайников и петлями лиан. Там, где солнца было больше, папоротники отступали перед буйным натиском цветущих трав. Очень крупные, коричнево-лиловые с желтым водосборы, масса таволги рябинолистной с белыми метелками медово-душистых цветков, лиловая и розовая герани, желтые граммофончики недотроги, бледно-сиреневая валерьяна, неправдоподобно большие белые колокольчики с пурпурными крапинками, высокие зонтичные с сочными стеблями выше роста человека старались привлечь внимание насекомых-опылителей то ярким цветом, то сильным ароматом. А странный зеленый цветок ариземы, растущей только в самых южных районах Приморья, заманивал к себе мух запахом падали.

В густой траве прятались орхидеи любки и ятрышники. Изредка попадались пестрые, причудливой формы цветки орхидеи венерин башмачок.

Дикие пчелы, осы, самые разнообразные мухи и бабочки вились вокруг медоносов. С виолончельным гудением взлетали шмели. Золотисто-зеленые крупные жуки бронзовки смаху кидались на цветы. Под их тяжестью дрожали и раскачивались нежные венчики. Пестрые усачи и черные с красным мягкотелки, раздвигая лепестки, пробирались в самую глубину и копошились там среди тычинок, пачкаясь в золотистой пыльце. Повсюду мелькали бабочки. Маленькие белые аполлоны, бархатницы с глазками в белых колечках на темно-коричневых крыльях, крупные лесные перламутровки — ярко-рыжие с черными пятнами сверху и перламутровой мозаикой снизу крыльев, голубянки, будто взлетевшие в воздух цветки льна, белянки, всевозможные пяденицы перелетали своим неверным, колеблющимся полетом с цветка на цветок.

Над кустом калины порхал махаон Маака, самая крупная дневная бабочка нашей страны. Впервые заметив среди ветвей мелькнувший силуэт махаона, я приняла его за птицу. Но когда затрепетали в солнечном свете над поляной громадные бархатно-черные крылья, отливающие синим и изумрудно-зеленым золотом, я узнала прекрасную бабочку. Крылья ее, достигающие в размахе восемнадцати сантиметров, украшены сзади двумя хвостами. От этого бабочка кажется еще больше. Махаоны Маака — самые обычные бабочки Уссурийского края. Но как бы часто они ни встречались, нельзя привыкнуть к их удивительной красоте настолько, чтобы перестать замечать их.



За насекомыми охотились хищные ктыри, длинные мохнатые мухи. Они стремительно накидывались на жертву, вцеплялись в нее сильными лапами и уносили в укромное местечко, где быстро расправлялись с добычей, чтобы кинуться за следующей. Это настоящие тигры среди насекомых. Некоторые ктыри достигают трех-пяти сантиметров длины и могут справиться с крупной бабочкой, осой или даже стрекозой.

Другие хищники подстерегали насекомых на земле. Смарагдовые жужелицы, жуки, отливающие фиолетово-зеленым золотом надкрылий, и более скромно окрашенные черные жужелицы шныряли между стеблями травы или таились под камнями и стволами упавших деревьев.

Прошло уже часа четыре, как мы вышли из дома. Солнце было в зените, и его лучи, пробивая Лесную крышу, тысячами подвижных, ослепляющих бликов рассыпались по листве. Стало очень жарко. Лицо горело, струйки нота, стекая, щекотали тело. К счастью, в Кедровой пади нет

недостатка в воде. Еще через километр тропинка вывела нас к берегу очередного ручья. Он назывался Второй Золотой.

Ручей протекал как бы в зеленом туннеле. Над ним сплетались ветви деревьев, заросли на берегах образовали стены. Куст дикого жасмина склонялся к самой воде. Его необыкновенно крупные цветы, как серебряные звезды, светились в густой тени.

В лицо пахнуло прохладой, запахом свежей зелени, влажной земли и мха. Горный ручей каскадами спадал с каменных порогов. Громадные валуны с замшелыми макушками преграждали путь воде. Ее струи прозрачными струнами дрожали на ветвях упавшего тополя.

Мы умылись и всласть напились ледяной воды. Очень хотелось присесть и отдохнуть здесь, у ручья. Но директор торопил идти дальше.

Чаще стали встречаться громадные кедры и лиственницы в два-три обхвата. Среди кустов заблестела на солнце река.

Совсем рядом по поваленному дереву прыгал полосатый бурундук. Он подергивал задорно поднятым хвостом и пронзительно цыкал, выказывая живейшее недовольство нашим появлением. Мы с интересом рассматривали сварливого зверька. Он проверещал еще что-то по нашему адресу, вдруг сконфузился и одним прыжком исчез в груде бурелома.



Маленький островок, заросший высокими деревьями, делил реку на два рукава. Над кустами противоположного берега виднелась деревянная крыша избушки. Мы не без труда перебрались через реку, более узкую, но и более глубокую, чем у поселка заповедника.


* * *


Кедры, пихты, ясени и липы обступили крохотную полянку на берегу реки. Место было обжитое. Посреди поляны чернело кострище с кольями для котелка. Под деревьями была пристроена кормушка для лошадей.

Александр Георгиевич распахнул дверь из толстых шершавых досок. После ослепительного солнца в избушке, освещенной лишь крохотным подслеповатым оконцем, казалось темновато. Привыкнув, глаз различал высокие нары с подстилкой из сена, занимавшие вею стену против двери, железную печь и столик под окном. На земляном полу лежал деревянный щит.

Мы с облегчением сбросили с плеч не тяжелые, но очень надоевшие рюкзаки. На столе, прижатая краюхой черствого, потрескавшегося хлеба, лежала записка — всего две строчки, написанные крупными буквами, с множеством восклицательных знаков. Александр Георгиевич пробежал ее глазами и обернулся к нам.

— Одну минуту, товарищи. Слушайте: «Внимание! Под пологом полоз Шренка и два щитомордника!» — подписи, энтомолога и орнитолога заповедника.

— Давайте искать, — сказал Николай, — Пожалуй, лишним лучше выйти из избы, очень уж здесь тесно.

Он был прав. Нары занимали больше половины избушки. Между печью и столом с трудом помешались три-четыре человека. Зина, Эмма и я с порога наблюдали за поисками. Александр Георгиевич и Николай осторожно, палкой, подняли с пола шит, переворошили сено, вытряхнули шкурку косули, служившую одеялом, и выволокли из-под нар все, что лежало там вперемешку, — запас сухих дров, топор, какие-то рогожи и тряпки, ведро, пилу и еще множество нужных в лесном домике предметов. Никаких следов змей не было.

— Записку написали дня два назад, — соображал директор. — Был дождь и холодная ночь. Естественно, змеи приползли греться. Теперь, в эту жару, они давно уже в лесу. — И поиски были прекращены.

Мы занялись хозяйством. Александр Георгиевич взял топор, растопку, и через минуту на поляне пылал костер. Всю провизию из рюкзаков выложили на стол. Из припасов в избе кроме буханки черствого хлеба, которой смело можно было заколачивать гвозди, мы нашли соль в стеклянной банке и высокую бутылочку с острым «Восточным соусом». Несколько жестяных кружек висело на гвоздях, вбитых в потолочную балку. Я потянулась, чтобы снять кружку, и увидела змеиный хвост. Он свисал с балки прямо над моей головой. Я так вздрогнула и отшатнулась, что Эмма, спокойно сидевшая на чурбанчике, взвилась, как подкинутая пружиной. Мы мгновенно очутились за порогом. Не было ни паники, ни криков. Все очень тихо и достойно, только с излишней поспешностью, может быть. Александр Георгиевич и Зина возились у костра, прилаживая громадный, закопченный до бархатистости чайник.

— Что случилось? — тихо спросила Эмма.

— С балки свешивается змеиный хвост, — сказала я неуверенно: пожалуй, для змеиного хвоста он был толстоват на конце, да и изгиб его был какой-то не змеиный.

— Надо проверить, — сказала Эмма. — Если вы ошиблись, Александр Георгиевич нас задразнит.

С порога ничего не было видно. Я подобрала палку, осторожно вошла в избу и тронула хвост, неподвижно висевший на том же месте. Он безжизненно качнулся от прикосновения. Тогда мы осмелели. Эмма недрогнувшей рукой ухватилась за «хвост» и сдернула вниз с клубами пыли и копоти… целую связку колбас. Эти тонкие, копченые колбаски носят название охотничьих. Найденные нами на балке, отличались удивительно темным цветом и замечательной твердостью.

Я с сомнением рассматривала их, прикидывая, насколько велика будет опасность отравления, если пустить их в дело. Вошел директор.

— Что вас смущает? — спросил он, доставая с той же балки котел в ведро величиной.

— Только их возраст, — сказала я, принюхиваясь к черным, сморщенным предметам, напоминавшим все что угодно, кроме продуктов питания.

— Не знаю, сколько времени они лежали в магазине, пока их не купили, а здесь, в избе, они с начала апреля. Вполне можете пускать их в дело, — заключил Александр Георгиевич.

— Мы с Зиной захватили десяток яиц, — объявила Эмма, доставая пакет из рюкзака.

— Ну, действуйте, — поощрил нас Александр Георгиевич, и мы начали действовать.

Через самое короткое время в котле была приготовлена яичница с кусками копченых колбасок. Их пришлось превратить в крошку при помощи топора, так как ни тупой нож, найденный в хижине, ни перочинный нож Николая не могли справиться с окаменелым лакомством. Это было изумительно вкусно. Когда мы покончили с яичницей, котелок внутри блестел, как новый. На второе были толстые ломти хлеба с тонким слоем консервированного мяса и ведерный чайник с тем знаменитым чаем, который пьется только в лесу у костра. В букет этого напитка обязательно входят ароматы разогретой на солнце хвои, горьковатого дыма и свежей листвы.

Александр Георгиевич, расправившись с третьей кружкой чая, блаженно щурился, привалившись к стволу кедра. Было самое подходящее время приступить к нему с расспросами.

— Где обещанные звери? — спросила я.

— Я же предупреждал, что с такой многочисленной и шумной компанией вряд ли можно кого-нибудь увидеть, — возразил он.

— Да есть ли они здесь, крупные животные?

— Вы же видели бурундука, что вам еще нужно?

— Косули ходят в кустах у самой конторы, — сказала Зина. Она ломала тонкие сухие прутики и бросала в потухавший костер,

— Вы слышали, как кричат косули? — спросил меня Александр Георгиевич.

— В зоопарке слышала, — отвечала я.

— Помните, как они гавкают хрипловатым басом. Вот так. — Он приложил руки ко рту и рявкнул очень похоже. Затем прислушался, склонив голову. Издали донесся ответный крик. Александр Георгиевич рявкнул еще раз, но косуля больше не отвечала.

— Во время гона легко можно подманивать самцов. Прекрасно идут на вызов. Сейчас они отвечают неохотно и скорее угадывают подделку. А вот у нас в заповеднике был один случай. Рассказать?

— Конечно, рассказывайте! — закричали мы.

— Очень часто косуль называют козами. Название неправильное, ведь это олени, а не козы. Однако многие над этим не задумываются и, мало зная о животных, так и считают косулей дикими козами. И вот как-то приехали сюда два гражданина. Они по служебным делам были рядом с нашим заповедником. До отъезда у них оставалось свободное время, и они решили немного погулять и посмотреть наши места. Однако без кого-нибудь из сотрудников заповедника я их в тайгу отпускать не имел права. А в тот день, как нарочно, мы все были очень заняты. Выло это во второй половине дня. Договорился я с приезжими так: они пойдут по той же дороге, по которой мы шли сегодня, до первого ручья, а потом вернутся назад.

Часов в шесть приезжие должны были быть уже дома. В восемь часов их все еще не было. Начало темнеть. Я пошел по дороге до ручья — никого нет. Кричал, звал — они не откликаются. Уже совсем стемнело, когда я вернулся домой. Ночью искать людей в тайге — дело нелегкое. Я посоветовался с сотрудниками заповедника, и мы решили так: ночью эти туристы дальше не пойдут, а на рассвете соберем всех наших людей и пойдем на поиски. Я волновался всю ночь. Мало ли что могло случиться. Люди городские, лес знают только но книгам да по пригородным дачным поселкам.

Еще только начало светать, как мы собрались в тайгу, У самой реки вдруг видим — идут. Бледные, мокрые и очень сердитые. Сразу же накинулись на нас, почему мы их не предупредили, что в тайге ходят леопарды. Я не понял, какие леопарды. «Да полноте, — говорю им, — откуда вы взяли, что здесь были леопарды», — «А мы, говорят, всю ночь от них отбивались». Тут наши сотрудники, которые тайгу знают как свои пять пальцев, начали смеяться. Туристы рассердились Не па шутку. Когда мы их немного успокоили, они рассказали, что, дойдя до ручья, решили прогуляться чуть подальше. Тропу было видно хорошо, и заблудиться они не боялись. Только что прошли метров триста, как в кустах заревел леопард. Наши туристы остолбенели. Что делать? Леопард, вероятно, ходил вокруг, так как ревел то с одной, то с другой стороны. А уже начинало темнеть. Тут и пришла им спасительная мысль о костре. Они читали, как люди спасались От нападения диких зверей при помощи огня. Начали собирать хворост и разжигать круговой костер, а хворост сырой, едва горит! Стал накрапывать дождь. В довершение всего сдало ясно, что это не один леопард ходит вокруг, а несколько и они перекликаются между собой. Туристы всю ночь сидели у дымящегося костра и каждую минуту ждали нападения. Но, видимо, огонь отогнал зверей. Их голоса слышались уже немного дальше, а потом и вовсе замолкли. Тогда наши путешественники решили, что можно начать отступление. Да и костер совсем погас, а за хворостом надо ныло идти в кусты. Стало светать, и они пошли обратно, к поселку заповедника.

Мы стоим, слушаем все эти необыкновенные приключения и просто не знаем, что думать. Ведь не станут же два солидных, почтенных человека сидеть более полусуток в тайге голодные и мокрые только для того, чтобы нас мистифицировать неправдоподобным рассказом. И в этот момент в кустах за конторой как рявкнет самец косули… «Ага, — закричали с торжеством наши туристы, — слышали?! А вы нам не верили. У вас здесь леопарды прямо рядом с поселком ходят!» Тут, разумеется, поднялся смех. Мы им говорим, что косуля кричала, а они сердятся: «Вы, говорят, нам сказок не рассказывайте, мы не маленькие, знаем, как козы кричат». — «Да это ведь не козы, а косули». Все равно не верят. Так и уехали очень сердитые и даже обещали на нас жаловаться.

— А как обстоит дело с настоящими леопардами? — спросил Николай директора заповедника, когда утих смех.

— Барсов, или, как их еще называют, — леопардов у нас три. Живут они в самой глуши, высоко над долиной реки. У них свой район, и они его не покидают. Один из леопардов совсем старый. Вообще за все время существования заповедника, то есть с 1916 года, не было ни одного случая нападения на человека. И вот что интересно — за пределами заповедника все звери боятся человека, скрываются от него. А как только переходят границу запрета и входят в наш заповедный район, становятся менее осторожными и реагируют на присутствие людей куда спокойнее. Разумеется, они не лезут на глаза и не любят шума, как и вообще все звери. Но разница в их поведении очень заметна. Впрочем, о животных поговорим после, — закончил Александр Георгиевич. — Уже три часа. Давайте решать, что будем делать дальше. Можно сразу идти домой, а если вы все не очень устали, то я предлагаю пройти немного в сторону, поглядеть, как растет женьшень. Это несколько лишних километров пути.

Ну кто же откажется от возможности поглядеть на легендарный женьшень, растущий в тайге!

Вымыв посуду и залив костер, наша небольшая компания тронулась в путь. Сначала поднялись по пологому склону, где подлеска было мало, только отдельные небольшие кусты почти тонули в высоком папоротнике. Деревья-великаны стояли здесь во всей своей красе, не скрываемые промежуточными ярусами растений. Мощные стволы поднимались из зарослей папоротника на некотором расстоянии друг от друга. Деревянистая лиана толщиной в ногу человека всползала по громадной пихте на головокружительную высоту и свисала оттуда причудливо изогнутой петлей, как серый удав. Снизу видны были кисти белых цветов. Это одна из самых больших лиан приморской тайги — актинидия аргута. Ее плоды величиной с крупный садовый виноград — слегка сплющены с боков. Они еще слаще, чем плоды актинидии коломикты, и, как говорят, напоминают по вкусу инжир, но обладают еще и особым нежным ароматом.

На этот раз не было и следов тропинки. Александр Георгиевич вел нас таежной целиной, находя дорогу по каким-то известным ему приметам.

Мы спустились в небольшой распадок. В крутых глинистых берегах летел горный поток. Под корявым выворотнем на склоне темнело отверстие. Слабые отпечатки когтистых лап и несколько волосков, прилипших к влажной земле у входа, указывали на то, что нора принадлежит барсуку.

— Смотрите, там он рылся, добывая земляных червей или насекомых, — сказал Александр Георгиевич, приглядываясь к раскиданной земле на другом берегу ручья.

— Почему вы так уверены, что это был барсук, а не кабан? — спросила с недоверием Зина. — Отсюда ведь не видно следов,

— Для этого нет необходимости подходить вплотную и разглядывать следы, — ответил директор, — Поглядите, земля отброшена назад, значит зверь рыл под себя, — так роет барсук, А кабан бросает рылом землю вперед, от себя. Ясно?

Нам было ясно, но мы не поленились проверить его утверждение. По стволам упавших деревьев ничего не стоило перейти на другой берег. Действительно, на мягкой земле отчетливо виднелись следы барсучьих лап,

— Здесь по ручьям и в реке много выдры, — говорил Александр Георгиевич, прокладывая путь в рослом папоротнике. — В основном она питается раками, мелкой рыбой и лягушками.

Вскоре опять появился густой подлесок. Мы шли очень медленно, с трудом пробираясь сквозь колючие заросли кустарника элеутерококка, аралии, жасмина и лещины, каждую минуту ожидая увидеть, наконец, знаменитый женьшень.

О женьшене написано много прекрасных поэтических строк, и, вероятно, ни об одном растении не складывалось столько легенд, сколько сложено о нем. Ему же посвящены и серьезнейшие работы ученых.

Женьшень занимает в китайской медицине особое место. Да и в других странах Востока — Корее, Японии, Индонезии — корень этого растения употребляется как мощное целебное средство при многих заболеваниях.

Но самое любопытное, что во всех этих странах на протяжении многих веков женьшеню приписывали удивительное свойство — продлевать человеческую жизнь, восстанавливать утерянные силы, свежесть и молодость.

Тщательно изучив химический состав и лечебное действие этого корня, его начали с успехом применять и в европейской медицине. Дикое растение давно стало редкостью и ценится очень высоко. В 1958 году Приморским краевым Советом депутатов трудящихся было вынесено специальное решение, запрещающее выкапывание молодых корней, вынос семян из тайги, скупку и продажу женьшеня частными лицами. Запрещено выкапывать женьшень до созревания его семян, то есть до первых чисел августа. Семена должны быть посеяны в тайге.

Во Владивостоке продавалась специальная брошюра, посвященная женьшеню. На внутренней стороне обложки напечатано: «Женьшень — ценнейшее лекарственное сырье. Все заготовительные пункты потребительской кооперации принимают корень и оплачивают его от 300 до 5000 рублей (в новом исчислении) за килограмм. Охотники, рабочие, служащие! Добывайте в установленные сроки и разрешенным способом дикорастущий корень женьшень».



В этой брошюре подробно описаны корни различных классов и сортов, даны инструкции, где и когда искать это растение, как его выкапывать, хранить и т. д.

Непрерывно растущий спрос на женьшень давно навел на мысль разводить его в нужном количестве. Сейчас в Приморье есть специальные плантации женьшеня. Но поиски дикорастущих корней продолжаются из года в год.

Александр Георгиевич остановился на пологом склоне и осторожно раздвинул высокие травы в одном месте, потом в другом. Затем выпрямился и, поглядев на наши любопытные лица, засмеялся.

— Вот вам и женьшень, — сказал он. — Ну, кто его увидит? Только очень осторожно, не помните его.

Зина первая опустилась на колени, раздвигая траву. Мы глядели на стебли, медленно расступавшиеся под ее пальцами.

— Ничего здесь нет, — недовольно сказала Зина, все еще разглядывая путаницу листьев и травинок,

— Да вот же он, — рассмеялся Александр Георгиевич, присаживаясь рядом с ней и показывая на крошечный трехпалый листик. — Посеяно прошлой осенью.

— Вот еще один, — подхватила Зина.

— Э! Да их здесь порядочно, — заметил Николай, близоруко вглядываясь в травяные дебри.

Я не скрывала своего разочарования. Невзрачный листик

на тонком стебельке совсем не был похож на рисунки женьшеня и его описания.

— Сейчас покажу вам и взрослое растение, — сказал Александр Георгиевич, все еще шаря в траве. — А всходы хорошие. Видимо, выбрано подходящее место для высева семян.

Спустя некоторое время он не без торжественности подвел нас к краю маленькой полянки. Невысокий стебель с тремя лапчатыми листьями и бледно-зеленым соцветием ничем не выделялся среди тысячи окружавших его трав. Мы прошли бы в двух шагах от него, не подозревая, что рядом с нами женьшень, если бы не были подготовлены к этой встрече. Осенью его увидеть легче. Вместо зонтика из зеленоватых мелких цветков у него появляются ярко-красные ягоды.

Наши попытки сфотографировать растение были заранее обречены на неудачу. Высокий куст жасмина, усыпанный цветами, надежно прикрывал тенелюбивый женьшень от солнечных лучей. Николай сделал набросок его в альбоме.

Потом опять мы продирались через подлесок, где нас хватали за ноги петли вьющихся растений, камни подставляли острые углы и, как живые, шевелились под ногами. В высокой траве гнили громадные стволы. Наконец, когда уже казалось, что зарослям не будет конца, в траве мелькнула та самая тропа, по которой мы проходили утром. За девять часов, истекшие с тех пор, пауки снова развесили поперек нее свои тенета.

Мы порядком устали за весь этот долгий день. Шли молча, почти не глядя по сторонам. Напрасно Александр Георгиевич пытался привлечь наше внимание к особо интересным растениям. Мы смотрели на них равнодушными глазами и шагали дальше.

На повороте, где тропинка спускалась в небольшую ложбину, раздался треск ветвей — и из-за куста жимолости выскочила рыжая косуля. Она кинулась в глубину леса быстрыми короткими прыжками, перемахивая через бурелом и невысокие кусты, мелькнула раза два в зарослях ольхи и исчезла. Директор повернулся к нам, торжествуя.

— Ну, что скажете? Есть крупные звери у нас в заповеднике?

— Мы ни разу не видели кабанов и медведей, — сказала Эмма, — а косули действительно встречаются часто.

— До конца вашей практики сможете встретить и медведя, и кабанов, — улыбнулся Александр Георгиевич. — Вам, вероятно, тоже не приходилось видеть кабана вне зоопарка, — добавил он, обращаясь к нам.

— В этом году в Астраханском заповеднике мы видели кабанов совсем близко, метрах в пяти от нашей лодки, — ответил Николай. — Мы плыли бесшумно, отталкиваясь шестом, по узкому и извилистому ерику. Берега там низкие, заросшие высоченным камышом и ивой. За поворотом вдруг видим — у самой воды стоит штук восемь полосатых кабанят. Они нас сразу заметили, но не проявили ни малейшего страха. Кабаниха рылась в груде сухого камыша и не подозревала о нашем присутствии, пока не щелкнул затвор фотоаппарата. Тогда из зарослей появилось длинное рыло с подслеповатыми глазками. Кабаниха как-то ухнула, и вся семейка мгновенно исчезла в камышах.

— Это вам здорово повезло, — сказал Александр Георгиевич с некоторой завистью. — Вероятно, ветер был с их стороны, и кабаниха вас не почуяла. Когда у них поросята, кабаны очень осторожны.

Домой мы добрались уже в темноте. Два с лишним десятка километров по тайге давали себя знать. Ныли ноги, в голове стоял смутный гул, в котором слышался и напев реки, и шум леса. Засыпая, я все еще шла по зарослям. Перед закрытыми глазами мелькали ветви, листья папоротника и чуть заметная тропинка в высокой траве.


* * *


Машина, покачиваясь, как судно, плыла по узкой дороге среди высоких трав. Они шелестели о кузов и крылья, касались колес венчиками цветков. Заросли ивы на низких берегах многочисленных ручьев и речушек отмечали извилистый путь потоков от подножия сопок к морю. Это луга заповедника.

Директор стоял, придерживаясь за крышу кабины. Встречный ветер трепал ему волосы. Всем остальным, находившимся в машине, он строго-настрого приказал сидеть на скамейках и держаться покрепче, чтобы случайный толчок не выкинул кого-нибудь из нас за борт. Машина, кренясь то в одну, то в другую сторону, завывая мотором, ныряла в невидимые под травой ухабы или подскакивала так, что мы невольно щелкали зубами, рискуя откусить себе язык. Впрочем, опьяненные солнцем и ветром, мы забывали об этой опасности и болтали напропалую, осыпая Александра Георгиевича градом вопросов, указывая друг другу то на красавца ужа с коралловой шеей, то на мелькнувшего в траве грызуна.

Николай и Зина с тоской провожали глазами пролетающих бабочек и жуков. Александр Георгиевич обещал нам скорый привал у кордона, где, по его словам, нашим энтомологам предстояла богатая охота. Здесь, над лугами, где сильный ветер гнал волны по озеру трав, бабочек было немного.

Мелкая, но широкая речка с галечным дном догнала дорогу и поглотила ее. Машина, разогнавшись с пригорка, смаху влетела в воду и, как по мостовой, покатила по твердому руслу, вымощенному мелкими камнями. Два крыла сверкающих на солнце брызг поднялись по сторонам машины. Иногда мы выезжали на отмель, иногда объезжали глубокие бочаги, до краев налитые прозрачной, быстро бегущей водой. Стайки рыбешек кидались из-под колес, спасаясь от громыхающего чудовища. На крутом повороте русла шофер дал предупреждающий гудок, — будто мы ехали по обычному шоссе с оживленным движением. Но за кустами ив расстилались только пустынные луга. Громадная черно-белая птица медленно парила у самой земли, почти касаясь травы широко распростертыми крыльями. Она не обратила на нас ни малейшего внимания и, когда мы, застучав в крышу кабины, остановили машину и нацелились фотоаппаратами, птица неторопливо проплыла мимо нас, внимательно оглядывая расстилающиеся под ней травяные джунгли в поисках грызунов.

То был чернопегий лунь, обычная птица этого района. Чернопегие луни приносят большую пользу, уничтожая в громадных количествах полевок и полевых мышей, кобылок И крупных жуков. Сарыч и чернопегий лунь, пустельга и маленький амурский кобчик вправе рассчитывать на защиту и охрану их человеком. Они деятельно охотятся на вредных грызунов и насекомых, охраняя наши луга и посевы. Но, к сожалению, некоторые из охотников, которых мы встречали, не знали, что, убивая этих полезных птиц, они приносят вред самим себе.

Помню, в одну из экспедиций мы увидели двух таких «знатоков природы», которые, сбив пустельгу, подкрадывались ко второй и были уверены, что совершают нужное и полезное дело, убивая хищную птицу. С их точки зрения, любой хищник был вреден и подлежал уничтожению. Не знаю, убедило ли их то, что, не поленившись, Николай вскрыл убитую ими пустельгу и показал содержимое ее желудка. Там были остатки полевых мышей и саранчи.

Чернопегих луней было много над заповедными лугами. Они были очень хороши, эти крупные птицы, то медленно взмахивающие крыльями, то плывущие в парящем полете, блестя на солнце пестрым оперением.

Река повернула направо. Машина выехала на низкий берег и сразу сбавила ход, осторожно пробираясь по заросшей травой луговой дороге.

Не знаю, как описать великолепие лугов Дальнего Востока в пору их цветения.

Те цветы, которые привычно видеть чинно сидящими на клумбах поодаль друг от друга, чтобы каждый из них мог покрасоваться перед зрителем, здесь, на Дальнем Востоке, цвели так яростно, так обильно, как никогда, кажется, не цветут они в изнеживающей атмосфере тщательного ухода.

Расталкивая стебли трав, к солнцу тянулись, пылая в его лучах, как языки пламени, красные, оранжевые, лимонно-желтые крупные лилии и огненные цветки дремы с вырезными лепестками. Ирисы, бледно-лиловые, темно-синие и пурпурные, как бы сделанные из фиолетово-красного бархата, развертывали языкастые цветки под охраной острых зеленых клинков-листьев, собранных в узкие пучки. Пионы поднимали вверх розовые и темно-красные венчики величиной с чашку и тугие шарики бутонов. Оранжевые купавки, похожие на маленькие розы из червонного золота, стояли на высоких стеблях, возвышаясь над травами. Мелкие лиловые цветки орхидей были собраны в длинное соцветие, похожее на початок рогоза. У другой орхидеи необыкновенно нежные розовые цветки гирляндой обвивались вокруг мясистого стебля. Сиреневая валерьяна и розово-белые раковые шейки, лиловые хвосты вероники и кремовый василистник, белые с крапинками колокольчики и голубая герань, пушица, чина и мышиный горошек — столько же их было здесь этих диких цветов, соперничающих в яркости окраски и пышности цветения!

Иногда среди травы появлялись приземистые кусты шиповника, алеющие крупными цветами. Эти дикие розы своим размером, окраской и ароматом могут посрамить многие садовые сорта, носящие звучные названия.

В глубокой низине нам преградил путь мутный поток с болотистыми берегами и илистым, вязким дном. Машина, ринулась в темную воду. По течению поплыли клубы потревоженного ила. Вода поднималась все выше. Казалось, вот-вот заглохнет мотор. Радиатор взрезал воду, как нос судна. И когда, осыпая нас комками жидкого ила и брызгами воды, машина выбралась на берег, все весело и облегченно зашумели.

Дорога свернула к купе деревьев у подножия пологой сопки. В колеях скопилась мутная вода, прогретая солнцем. Здесь перед радиатором машины поднялся рой бабочек — махаонов Маака и рыжих лесных перламутровок. Шелестя крыльями и рассыпая в солнечных лучах золотые искры, они закружились у нас над головами.

Николай сорвался с места и молча перемахнул через борт. Прежде чем мы опомнились, он уже мчался по дороге, размахивая над головой сачком. Зина тоже кинулась к борту, но Александр Георгиевич успел ухватить ее за плечо и весьма выразительно погрозил пальцем. Минута-другая и, обогнув кусты, машина остановилась у избы — кордона заповедника «Золотой ключ».

Звеня цепью, захрипел мохнатый пес, поднимаясь на дыбы у своей будки. Из-за избы вышел егерь, вытирая ветошкой руки, перепачканные в земле. Здесь, в затишье, где не было свежего ветерка, особенно ощутимо палило солнце. Лица наши горели. Очень хотелось умыться и напиться холодной воды. Первое Александр Георгиевич одобрил, а второго рекомендовал не делать. Вместо этого нам обещали горячего чая, о котором не хотелось даже думать в эту жару.

Хозяин повел нас по узкой тропке, обегавшей крепь — кусты шиповника и аралий, обвитые колючими лианами. В небольшом распадке лежала глубокая, прохладная тень. Под густым навесом раскидистого молодого бархата выбивался ручей. Он бежал по ложу, выстланному мелкими камнями, и наполнял бочажок. С «противоположного берега», до которого свободно можно было дотянуться рукой, папоротник свешивал к воде резные листья. А дальше стеной стояли кустарники непроходимой густоты, деревья и высокая трава, оплетенные вьющимися растениями.

Пока мы умывались, егерь рассказывал директору последние новости. Старая кабаниха устроила логово на прежнем месте. Вчера она перешла с поросятами в соседний распадок. Поросят шесть штук, все крупные, здоровые. Дневник наблюдений за самками пятнистых оленей и косуль с телятами пополнился новыми записями. Только что перед нашим приездом на картофельном поле нашли в земле чьи-то яйца. Интересно, кто их отложил? И еще вопрос: что делать дальше с косуленком? Ему уже месяц с лишком. Может быть, следует сделать для него загон. А в избе ему жарко и тесно.

Прежде всего мы отправились на картофельное поле. Около невысокого куста картофеля егерь присел на корточки. Мы окружили его, глядя с любопытством, как он осторожно разгреб землю и показал нам два белых яйца в матовой, будто пергаментной оболочке. Они были величиной в крупную горошину.

Александр Георгиевич сказал, что это яйца ящерицы корейской долгохвостки. Зарывая их в взрыхленную землю на поле, ящерица предусмотрительно выбрала участок под кустом картофеля, где даже в самые жаркие часы дня почва остается затененной, чтобы не пересушили яйца прямые солнечные лучи.

Кладку снова засыпали землей и поставили колышки, чтобы не повредить ее, когда будут окучивать картофель.

В избе нас встретила жена егеря. Как и следовало ожидать, холодная вода ручья не утолила жажду. Мы с Эммой отказались от горячего чая, но с жадностью накинулись на тепловатый, пронзительно кислый квас.

За столом у самовара сидел уже наш молчаливый, загорелый шофер в выгоревшей голубой тенниске. Он раскраснелся, и мелкие бисеринки пота покрыли его лицо. Перед ним стоял стакан чая, видно, уже не первый. Директор присоединился к нему и, прихлебывая чай, проглядывал одновременно записи в дневнике наблюдений.

Мы попросили показать нам косуленка.

Хозяйка принесла бутылку молока с натянутой на горлышко резиновой соской и заглянула под высокую детскую кроватку, откинув свисавшее почти до пола одеяло. Там, в душной темноватой пещерке, зашевелилось маленькое тельце.

В избу вбежала девочка лет десяти.

— Ой, мама, — закричала она, — я же его только что кормила!

— То-то я смотрю, он не выходит, — засмеялась хозяйка. — Наташа, ты его вымани, гости хотят поглядеть, какой он у нас красавчик. — Она передала девочке бутылку с молоком.

Наташа залезла под кровать и вытащила оттуда своего питомца. Очутившись посередине комнаты, косуленок проворно вскочил на ноги. Он в основном и состоял из четырех длиннейших тонких ног. У него было кургузое, худенькое тельце и длинная грациозная шея, увенчанная маленькой крутолобой головкой. Влажный черный нос и большие темные глаза с пушистыми ресницами обратились к нам, незнакомым ему людям, с настороженным и вопросительным выражением. Но тут Наташа поднесла ему бутылку с соской, и косуленок мгновенно забыл про нас. Хотя он недавно ел, соска сразу же исчезла между черными мягкими губами. Он припал немного на полусогнутые передние ножки и, упираясь в пол скользящими, напряженными задними ногами, начал с упоением сосать молоко, время от времени поддавая снизу бутылку, которую Наташа держала у него над головой.

Александр Георгиевич заглянул в комнату.

— Хорошо выкормился, — сказал он, присаживаясь перед косуленком.

Тот уже приканчивал молоко, дергая от удовольствия куцым хвостиком.

— Как вы его назвали? — спросила Эмма.

— Жоркой.

— Дядя Саша, — начала Наташа, умоляюще глядя на директора, — можно мы его не будем выпускать? Пусть живет у нас.

— В избе жить ему скоро уже будет нельзя. Ему надо на солнышке бегать, а не под кроватью лежать, — вмешался отец Наташи. — А как он попадет на волю, все равно убежит к косулям, как ты его не корми. Помнишь, как первый Жорка? Сначала к ночи приходил домой, а потом и совсем ушел.

— А этот не уйдет, — упрямо сказала девочка и крепко прижала косуленка к себе,

— Пусть немного поживет в избе. Он еще мал, чтобы все время жить в загоне. Но на солнце его выносите обязательно, а то будет рахит, — заключил Александр Георгиевич.

Жорка ходил по дому, постукивая крохотными черными лакированными копытцами. Хозяйка прислушалась, схватила тряпку и кинулась в соседнюю комнату. Мы слышали, как она ворчала на Жорку, гремела тазом и шлепала по полу мокрой тряпкой. Жорка как ни в чем не бывало вернулся к нам и, помаргивая своими большими кроткими глазами, ловко забрался под детскую кровать.

В окно постучал Николай. Мы вышли из избы. Он и Зина уже сидели в тени на крылечке, красные от беготни по солнцу. Мы сели в холодке под навесом. Все невольно приумолкли, утомленные ветром, солнцем и обилием впечатлений. В тишине слышно было жужжание пчел над улеем в огороде да песня китайской камышевки, доносившаяся издали, с опушки зарослей.

Александр Георгиевич исчез вместе с хозяином. До нас доносился только спор о каких-то распадках, ключах и межевых знаках.

Наконец, закончив свои дела, директор появился у машины, и мы, попрощавшись с гостеприимными хозяевами, снова тронулись в путь. На повороте из-за плетня выглянула Наташа. Она помахала нам рукой на прощание и закричала:

— А я Жорку не отдам! — и спряталась за изгородь. Мы все засмеялись.

— Как он к ним попал, этот Жорка? — спросил Николай.

— Егерь нашел при объезде участка. Вероятно, что-нибудь случилось с матерью, потому что он нашел косуленка уже полумертвым от голода. Недалеко от того места, где найден был Жорка, проходит граница заповедника. Мы предполагаем, что мать попала под выстрел браконьера, когда вышла из зоны безопасности. Знают ведь, что у косуль в это время есть телята, и все же бьют их. Жорке было два или три дня от рождения, и, конечно, он бы погиб. В этих случаях остается только самим выкармливать найденышей, — ответил Александр Георгиевич.

— Вы думаете, он потом убежит?

— Рано или поздно, но так и будет. Что может заменить ему свободу? Тем более что под боком лес и дикие косули. Дичают выкормыши сравнительно быстро и в этом их спасение. Если он будет бояться людей, останется цел.

Машина опять ныряла по ухабам едва видной в траве проселочной дороги. Спустя некоторое время впереди показалась полоска шоссе. Прежде чем мы выехали на него, пришлось преодолевать последние преграды в виде глубоких ручьев и канавы с вязким, глинистым дном.

На шоссе машина сразу набрала скорость. Мимо мелькали купы деревьев, пыльные кусты, глинистые откосы. Большие черные птицы лениво перелетали над полями или сидели на телеграфных столбах. С первого взгляда их можно было принять за грачей, но клювы у них черные, да и форма тела несколько иная. Присмотришься и видишь, что это просто вороны, только черного цвета. Черные вороны — типичные обитатели Восточной Сибири и Дальнего Востока.

Воронам было очень жарко. Они широко раскрывали клювы и, чтобы освежиться, приподнимали и оттопыривали крылья, проветривая «под мышками». Казалось, было бы умнее забраться в густую тень среди ветвей деревьев, но вороны имели свою точку зрения на этот счет.

На одном из поворотов из канавы выскочил полосатый бурундук. Он понесся впереди машины, держа высоко, как флажок, пушистый хвост. Вскоре зверек нырнул в спасительную канаву. Пропустив мимо себя машину, он опять выскочил на шоссе и тем же аллюром помчался назад, к тому месту, где мы его нагнали, В клубах пыли, поднятой машиной, он казался маленьким перекати-поле, подскакивающим на неровностях гравийной дороги.

Река Кедровка, широко разлившаяся между галечными отмелями на множество рукавов, была последним препятствием на нашем пути к дому.

На ее берегу, у самой границы заповедника, среди кустов стояли три палатки. Здесь устроились туристы. Их маленький лагерь был образцом аккуратности и порядка. Площадка присыпана песком, канавки отрыты как по линейке, парусина на палатках туго натянута и даже колышки выкрашены в красный цвет, чтобы не терялись при переносе лагеря. Ни бумажек, ни консервных банок вокруг,

Я заметила у палаток связку длинных удочек. Значит рыба в Кедровке есть. Что ж, проверим это поближе к вечеру.

Чок летел нам навстречу со всех ног. Он прыгал вокруг, тыкаясь в руки холодным носом. Казалось, он подрос и еще больше отощал за время нашего отсутствия.

Николай набрал в лугах растения, которые ему хотелось нарисовать, В его букете были и великолепные цветы и метелки злаков. Среди них торчал какой-то длинный, мясистый стебель с желтоватой шишкой на конце. Еще утром, до отъезда, я наловила под камнями в Кедровке мелких раков, величиной с палец. Вместе с бокоплавами, рачками со сплющенным с боков горбатым телом, пленники дожидались в ведре с водой нашего возвращения. Их тоже надо было нарисовать.

Попозже зашел Александр Георгиевич. Пока мы рисовали, он рассказывал нам о заповеднике.

Это один из старейших заповедников Советского Союза. Он был организован в 1916 году. Площадь заповедника невелика, всего 16 000 гектаров. Но его растительный и животный мир на редкость разнообразен и богат. Здесь произрастает свыше семисот видов цветковых растений (то есть около половины всей флоры громадной территории Дальнего Востока). Некоторые представители южной флоры — рододендрон Шлиппенбаха с крупными розовыми цветами, цветущая диервилла, громадная лиана аристолохия, пушистый дуб и другие — встречаются только в этом районе. Совершенно уникальное дерево — клен Комарова. Его нет нигде в мире, кроме заповедника Кедровая падь. Есть в заповеднике и такие южные ценные древесные породы, как железная береза и калопанакс, а цельнолистная пихта образует леса. И в то же время Здесь можно увидеть и выходцев с далекого севера — каменную березу, белокорую пихту и аянскую ель, но они находятся у самых высоких вершин северных склонов.

Среди животных, населяющих заповедные угодья, наряду с типичными обитателями юга, встречаются северные пришельцы, оставшиеся здесь с незапамятных времен, когда наступление ледников оттеснило их с прежних мест обитания.

Когда мы там были, в заповеднике имели «постоянную прописку» три барса (леопарда), черные гималайские медведи, рыси, дикие дальневосточные коты, волки серые и волки красные, лисицы, енотовидные собаки, барсуки, выдры, непальские куницы. Бурые медведи изредка заходят из соседних районов, но постоянно не живут.

Интересно, что две пары серых волков, обосновавшихся в заповеднике, живут и охотятся, придерживаясь своего, очень ограниченного участка.

Из копытных здесь преобладают косули. Их стадо насчитывает примерно пятьсот голов. Пятнистых оленей значительно меньше — штук тридцать. Встречается кабарга. Кабанов не слишком много, но для такого небольшого заповедника вполне достаточно. Часто сюда заходят кочующие стада кабанов с соседних участков.

Кроме различных мышевидных грызунов здесь водятся маньчжурские зайцы, бурундуки, крысовидные хомяки, уссурийские белки и летяги. Эти последние — ночные зверьки-были знакомы мне только по рисункам, фотографиям и музейным чучелам. Днем летягу можно увидеть лишь в том случае, если что-то выгнало ее из гнезда в дупле дерева, где она проводит дневные часы. Живую летягу нам показал Александр Георгиевич. Ее поймали накануне, когда обследовали дупла, выясняя места гнездований птиц. Летягу принесли в лабораторию, взвесили, измерили, сфотографировали и выпустили, когда на землю стали опускаться сумерки.

Это маленькое, нежное существо значительно меньше обычной белки. У него пепельно-серая шкурка и громадные выпуклые черные глаза на короткой тупой мордочке. Широкая перепонка по бокам тела между передними и задними ногами складывается в мягкие складки, когда летяга сидит, а при прыжках служит своеобразным парашютом, дающим ей возможность планировать. Рулем служит длинный, пушистый хвост.



Очень богат мир птиц заповедника. К сожалению, многих из них нам так и не пришлось увидеть, хотя

Александр Георгиевич называл нам их имена, определяя по голосу, кто это поет, прячась в густой листве. Да и пребывание наше здесь было слишком коротким, чтобы подробно ознакомиться со всеми обитателями. Очень жаль, что нам не встретилась райская мухоловка, необыкновенно красивая, редкая птица с длиннейшим хвостом, весь облик которой говорит о том, что это житель тропиков.

Следует добавить, что здесь много рябчиков, фазанов и перепелов.

В этом заповеднике размножаются многие ценные животные, расселяющиеся затем в соседние районы. В то же время в нем находят убежище те, кого слишком неразборчиво преследуют добытчики, заботящиеся лишь о сегодняшнем дне и собственных интересах.

Здесь проводятся исследования почв, растительности, животного мира, изучается биология женьшеня и других лекарственных растений. В течение всего года сюда приезжают ученые всевозможных специальностей, здесь же проводят летнюю практику группы студентов из разных городов Советского Союза. Туристы, желающие интересно и с пользой для себя провести летний отпуск, посещают заповедник и знакомятся с прекрасной природой родного края.

Этот уголок дикой, первобытной природы находится всего в нескольких часах езды от Владивостока. Почти рядом с границей заповедника расположен большой поселок. И тем не менее, перейдя заветный рубеж, сразу же попадаешь в дебри, где привольно живут ценные и редкие звери и птицы, вытесняемые человеком из других районов.

Мы закончили рисование, поглядели на летягу, которую Эмма и Зина несли в лес, чтобы выпустить на том же месте, где она была поймана, уложили в гербарную рамку дневной сбор растений и тут только заметили, что солнце уже спряталось за вершины деревьев,

Александр Георгиевич, исполняя обещание, позвал нас ловить рыбу мальму. Мы взяли длинные удилища, накопали немного червей, которые, как это часто бывает, уходят вглубь земли или на другое место именно тогда, когда они нужны позарез, набрали в траве с десяток жирных зеленых гусениц и отправились к заветному месту. Надо было немного спуститься по течению Кедровки, чтобы выйти за границу заповедника, в котором запрещена охота или рыбная ловля.

У правления заповедника стояла машина. Загорелые, веселые студенты сгружали рюкзаки, свертки с палатками и ящики. Директор указал им, где расположиться, и обещал зайти попозже. Чок, увязавшийся было с нами на рыбалку, после некоторого раздумья решительно повернул назад, к студентам, вероятно, чтобы помочь им устроиться на новом месте.

Галечная отмель делила реку на две протоки. У противоположного берега под отвесным камнем темнел омуток. На его поверхности непрерывно возникали небольшие воронки, уносимые стремительным бегом воды. У вершины омута лежал большой валун. Вода трепетала на его мокрых плечах, как туго натянутый серебряный шарф.

Надо подобраться к омуту на расстояние заброса, и для этого войти по колено в быструю воду. Николай равнодушен к рыбной ловле, и его сапоги пригодились мне. Стоя на скользких камнях, я закинула леску в центр омута.

Примитивный поплавок из кусочка пробки мгновенно затянуло под воду. Я несколько раз пыталась подсечь несуществующую добычу — так было похоже поведение поплавка на энергичную поклевку крупной рыбы.

Омуток был слишком мал для ловли в две удочки. Александр Георгиевич отошел метров на двадцать вниз по течению. Почти сразу же он сделал резкую подсечку и выкинул на берег рыбу граммов на триста весом. Ревниво косясь на его добычу, я прозевала первую поклевку. Рыба взяла в тот момент, когда поплавок косо уходил в глубину, затягиваемый течением. Слабый удар передался по туго натянутой, дрожащей, как струна, леске, серебристое тело метнулось в темной глубине омута. И сразу же напряжение лески ослабло.

С лихорадочной поспешностью сменив объеденного червя, я снова сделала заброс. Приманка едва коснулась воды, как поплавок дернулся, в то же мгновение я сделала подсечку — и вот бойкая сильная рыба, энергично сопротивляясь, поднимается к поверхности.

Мой сосед выбрасывал рыбу ловким взмахом удилища. Я поступила так же. Мальма сорвалась с крючка уже на камнях отмели, и ее подхватил Николай, иронически наблюдавший за ловом. Он кричал нам что-то, но за гулом реки не было слышно слов.

Речная жилая мальма, называемая на Дальнем Востоке форелью, отличается от проходной мальмы образом жизни и меньшими размерами. Проходная мальма живет в море и осенью входит для нереста в реки и озера. Речная мальма рек не покидает. Это одна из красивейших рыб наших вод. Яркие малиновые, розовые, серые пятна на спине и боках действительно придают ей сходство с ручьевой форелью. Максимальная длина рыб, пойманных в тот вечер, составляла сантиметров двадцать, но Александр Георгиевич сказал, что это отнюдь не предельный размер для мальмы, водящейся в дальневосточных реках и озерах.

Лов шел своим чередом.

Заметно темнело. Неожиданно появились поденки — коричневатые насекомые с большими прозрачными крыльями. Они плясали над самой водой. По поверхности омута поминутно расплывались круги от тех мест, где рыбы подхватывали падавшую в воду добычу, Николай принял энергичное участие в ловле, размахивая сачком и доставляя нам поденок. Мальма клевала так, как это бывает только в мечтах подмосковных рыболовов.

Пришлось на скорую руку переоборудовать удочку для ловли в проводку. В азарте ловли, когда все внимание до предела сосредоточено на гибком удилише, не замечаешь ничего, кроме содрогания лесы.

Иногда я отвлекалась на мгновение и тогда ощущала какое-то слабое прикосновение к лицу и рукам, будто их касалась тонкая паутинка. Я отмахивалась от невидимых посетителей, но они так и липли к разгоряченному лицу. Это налетела мошка. Забегая вперед, не могу не упомянуть о свирепом зуде и долго не проходящих расчесах, появившихся потом на лице и руках. Но в тот момент мы не думали о мошке и таскали одну за другой отличных рыб. Стало уже совсем темно, когда мы прекратили лов.

Перед домом, где расположились студенты, горел костер. Над ним висел трехведерный котел. Две фигуры хлопотали у огня, помешивая в котле длинной ложкой и подправляя горящий валежник. Рядом с костром вертелся Чок, розовый от отблесков пламени. Он даже не поглядел в нашу сторону, когда я его окликнула.

Мы собирали раскиданные по комнате вещи, укладывали рюкзаки. На рассвете нам надо трогаться в путь, обратно во Владивосток. Сборы затянулись. Куда-то исчезли кассеты с пленкой. Гербарная папка не желала влезать в рюкзак.

Мы устали за день, все раздражало, и очень хотелось, плюнув на все, просто завалиться спать.

Александр Георгиевич постучал в окно.

— Идите скорее сюда! — крикнул он.

Мы выбежали на улицу. Свет горел только в наших окнах. Остальные дома погрузились в сон. Было тепло, влажно и тихо. Козодои, как призраки, бесшумно реяли над нами.

И вдруг в кустах против дома мелькнул огонек — словно кто-то широким жестом откинул в сторону горящую папиросу. Еще один огонек прочертил широкую дугу и исчез за деревом. А вон и еще, и еще огоньки. Они кружатся между кустами и на поляне, то поднимаясь вверх, то опускаясь к самой земле.

Это летали жуки светляки. Александр Георгиевич и Николай метались по поляне, стараясь поймать хоть один живой огонек. Наконец Александр Георгиевич издал торжествующий возглас. Пойманного светлячка посадили в стакан и погасили в комнате свет. На столе горел зеленоватый огонек. При электрическом свете светлячок оказался небольшим, в сантиметр, черным жучком с узким телом.

Мы еще немного поговорили с директором и тут только спохватились, что уже первый час ночи. Александр Георгиевич обещал проводить нас утром, и мы расстались.

Я проснулась оттого, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Николай уже оделся и засовывал в рюкзак сложенный сачок — последнее, что он укладывает в час отъезда.

Как водится, мыло, полотенце и зубные щетки были уложены с вечера, и никто не помнил, в какой именно из двух туго набитых рюкзаков. Эту странную особенность сборов отметил еще Джером К. Джером.

Нас уже ждала машина. Александр Георгиевич разговаривал с шофером. Из соседнего дома, где поселились студенты, раздавались голоса. Неожиданно там поднялся крик, шум, споры. Из-за угла выбежала девушка с ложкой в руках и остановилась, растерянно оглядываясь.

— Что там у вас случилось? — окликнул ее Александр Георгиевич.

— У нас пропала вся каша, — сказала девушка, энергично размахивая ложкой. — Мы вечером сварили полный котел каши, чтобы утром не задерживаться с выходом. Оставили половину котла. А теперь там только на самом донышке намазано.

— Что за ерунда! — пробормотал Александр Георгиевич и пошел разбираться в происшедшем. Вернулся он почти сейчас же и очень сердитый. — Вы Чока не видели? — спросил он нас.

— Со вчерашнего вечера его не было, — ответили мы.

— В золе костра отпечатки его лап, а шерсть прилипла на краю котла. Это его работа.

— Вели вы будете его наказывать, надо это сделать немедленно, — заметил Николай, — Потом всякое наказание будет бессмысленным. Собака просто не поймет, за что несет расплату.

— Знаю, — сказал сердито директор, — да где его, подлеца, теперь найдешь! Чок! Чок! Ко мне! — Интонации его голоса не сулили ничего хорошего. Я подумала, что Чок будет последним идиотом, если сейчас прибежит на зов хозяина. Чок, видимо, разделял мою точку зрения. Он не появился.

Пока директор писал шоферу путевку, я пошла по знакомой тропке в сторону реки. В высокой траве среди кустов что-то белело.

Оттянув на затылок шелковистые уши, Чок распластался на земле. Он следил за мной блестящими темными глазами. Вид у него был виноватый, но счастливый. Непомерно раздутое брюхо не оставляло и тени сомнения в том, куда делась каша студентов.

Александр Георгиевич и Николай звали меня к машине. Услышав голос хозяина, Чок тяжело вздохнул и еще плотнее приник к земле. Я подмигнула ему и поскорее вернулась назад, чтобы не навести на след преступника его разъяренного владельца. Кто виноват, что голодный щенок нашел на улице котел с едой и воспользовался случаем раз в жизни наесться до отвала. Мои симпатии были на стороне Чока.

Мы уехали, уверяя Александра Георгиевича и себя, что скоро вернемся сюда, в страну непуганого зверя. Но кто знает, когда это желание воплотится в жизнь…


* * *


Я лежала на жесткой койке в кубрике и прислушивалась к мерным ударам волн. Небольшое суденышко, ласково именуемое на языке дальневосточных моряков жучком, упрямо пробивалось сквозь волны и ветер. Мы задержались во Владивостоке и вышли только перед заходом солнца. В сумерках поднялся сильный ветер. Спать совсем не хотелось, да и трудно было заснуть. При каждом крене судна на правый борт узкое ложе наклонялось под углом в сорок пять градусов, и я рисковала очутиться на полу. Однако мои соседи по кубрику, свободные от вахты, спокойно спали на своих койках, протянувшихся в два яруса по обе стороны узкого прохода. Свернувшись котенком, сладко посапывала в подушку девушка, судовой кок. Темный локон лежал на ее розовой щеке. Она спала так крепко и безмятежно, будто и не мотало наше судно семибальной волной. Небольшое зеркальце над ее изголовьем ритмически постукивало по переборке в такт ударам волн, бросая на одеяло отраженный свет лампочки. Николай сидел на скамейке в конце кубрика и пытался что-то писать, придерживая ногами ускользающий стол.

В иллюминатор над головой ломились волны, то закрывая его темным полотнищем воды, то взрываясь белоснежными фонтанами пены.

Мне скоро наскучили гимнастические упражнения на качающейся полочке у самого потолка. Не без труда спустившись со своего насеста и натянув сапоги и плащ, я вскарабкалась по вертикальному трапу. Ветер рванул дверь, волна ударила в борт — и я вылетела на палубу.

В слабом свете бортовых огней у ног возникали бледные призраки пенистых гребней, шипя заливали палубу и исчезали, гонимые ветром, в темноте.

Крохотная пылинка света, дрожащий огонек мигал вдали. Маяк ли это, стоящий на скале над морем, или одинокий буй, прикованный ржавой цепью, бледным лучиком указывает нам правильный путь?

Цепляясь за выступы палубной надстройки, я пробралась по узкой бортовой палубе на нос катера. Здесь, на банке (скамейке) у рубки, спал кто-то, прикрытый брезентом. Лицо рулевого, освещенное снизу слабым светом компасной лампочки, казалось трагической, призрачной маской. За рубкой было тише. Брызги не летели в лицо холодным дождем, волны, разрезаемые высоким носом судна, шипели и хлюпали в клюзах, но палубу не заливали. Я устроилась на ящиках с научным оборудованием. Пахло морем, смолой, влажным деревом и брезентом, приторным запахом солярки. Знакомый, любимый букет запахов, неразрывно связанный с экспедициями. Всего лишь месяц назад шумел за бортом весенними штормами Каспий, а теперь кидают катер шалые волны Японского моря.

Судно шло на юг, в бухту Троицы. Некоторое время мы будем работать там, почти у самого края нашей страны. Потом двинемся севернее.

Неслышно подошел капитан. Он стоял рядом со мной, всматриваясь в тьму ночи.

— Долго еще идти? — спросила я.

Капитан присел на ящики, похлопал себя по карманам в поисках спичек, долго чиркал по отсыревшему коробку и неторопливо прикурил, держа огонек в ковшике ладоней. Только после этого он ответил на вопрос

— Если все будет хорошо, через час должны прийти.

Мне знакома эта формула «если все будет хорошо». Моряки знают неожиданности, которые может преподнести капризное море, и очень осторожно говорят о времени прибытия.

Мы молча сидели, прислушиваясь к порывам ветра и мощным шлепкам волн по бортам судна. Я посмотрела на часы. Выл уже первый час ночи.

— Что не спите? — спросил капитан.

— Очень болтает, да и жарко в кубрике, — ответила я,

— Осторожнее ходите вдоль борта, — предупредил капитан, — Палуба там узкая, свалитесь в море, мы и не услышим.

— А бывали такие случаи?

— Конечно, на море всякое бывает. А тут шторм, хоть и не очень сильный. Да и ночь темная. Упадете, где вас потом искать?

— Буду сидеть здесь на ящиках и никуда не пойду, — охотно обещала я, поеживаясь при мысли о волнах, хлеставших за бортом.

Рулевой окликнул капитана из рубки. Я видела, как они совещались, склонив головы к бледному свету маленькой лампы. Где-то далеко на горизонте вспыхнул на мгновение зеленый огонек и погас. Поднявшийся нос судна закрыл его на несколько секунд, потом зеленый глазок опять мигнул и погас, подчиняясь особому своему ритму. Капитан вышел из рубки.

— Вот и бухта Троицы, — сказал он, протягивая руку в сторону мигалки. — Как туда зайдем, сразу станет тише.

Судно понемногу поворачивало направо, огонек маячка медленно переползал по левому борту и скрылся за кормой. Ветер заметно стих. На фоне темного неба смутно рисовались очертания еще более темной громады сопки. Волны все ленивее раскачивали жучок, впереди стали появляться далекие огоньки. Они медленно приближались, сопка растаяла в темноте, и налево распахнулся широкий проход. За плоским островком возникли ярко освещенные причалы и корпуса рыбокомбината. В совершенно тихой темной воде струились золотые змейки отсветов фонарей. Целое стадо сейнеров дремало бок о бок, прижавшись к высокому пирсу. Выше по сопке кое-где горели огоньки в окнах; два-три уличных фонаря освещали густые купы деревьев. Трудно было представить, что совсем рядом ветер срывает пенные гребни с высоких волн. Шум прибоя, доносившийся сюда порывами ветра, только подчеркивал покой бухточки.

Дежурный диспетчер быстро распорядился с разгрузкой нашего багажа. Мы простились с капитаном и через несколько минут уже взбирались по пологой деревянной лестнице к молодежному общежитию, где для нас была приготовлена комната.

Утром начались скучные, но совершенно необходимые заботы по устройству походной лаборатории. Комната была просторной, с видом из окна на бухту и причалы рыбокомбината. Комендант общежития приняла в нас самое горячее участие. Мы еще возились с распаковкой ящиков, а уже в комнату был принесен большой стол для работы, полка для книг, ведра и лохань, в которой будут ждать своей очереди наши «натурщики» — крупные морские животные.

Все было отлично, кроме погоды. Пронзительный ветер и низкие тучи, набухшие дождем, решительно лишали нас надежды сегодня же познакомиться с прибрежными районами моря, В закрытой со всех сторон бухточке у причалов по-прежнему было тихо, но даже из окна виднелись радужные переливы нефти и мутные, белые потоки отходов комбината, расплывающиеся в тихой воде. А за узким перешейком, привязывающим полуостров к материку, бесновались свинцовые грязные волны.

Во второй половине дня было покончено с разборкой багажа. Комната приняла деловой вид. Невысокие, стеклянные сосуды, плоские кюветы и канны[1] из органического стекла были готовы принять своих временных жильцов. Бутылки с разведенным формалином и пустые банки для сборов выстроились под столом. Канистра со спиртом, обернутая в тряпье, стала в угол шкафа и притворилась простым свертком. Книги, бумага, краски, фотопринадлежности, подводное снаряжение — все легло на свои места. Мы могли идти на первую разведку.

В воздухе висела мелкая водяная пыль, не то дождь, не то туман, пеленой затягивающая горизонт. Влажная земля на дороге превращалась в густую грязь. Мы быстро прошли вдоль забора комбината, свернули по узкому переулочку между небольшими домами и сразу очутились лицом к лицу с морем.

Сопка крутыми откосами спускалась почти к самой воде. У ее подножия вилась тропинка. Волны тяжело и медленно вздымались и падали на прибрежные камни. В пенном водовороте мелькали черные, острые грани, отполированные до блеска. Они обнажались, когда отступала вода, и только пена, шипя, таяла и сбегала ручейками в узкие расщелины между камнями.

В мутной воде крутились обрывки водорослей, то мохнатые и всклокоченные, как пучки рыжей мочалы, то гладкие, темно-коричневые, широкие, напоминающие плоских змей. В выбросах у самого заплеска нам хотелось найти какие-нибудь следы существ, населяющих это море.

Как выяснилось в дальнейшем, место для поисков было выбрано неудачно. Голые камни у берега день и ночь омывались сильным прибоем. Валуны, покрывавшие дно, перекатывались волнами и, как жернова, перемалывали все живое. Жизнь таилась на глубине и в расщелинах, куда не достигали мощные удары.

Мы шли, с трудом преодолевая влажное сопротивление ветра, отскакивая от пенных фонтанов и соленых брызг, щедро посылаемых падавшими волнами. Откосы сопки становились круче, тропинка все ближе прижималась к морю. Появились каменные стены, отвесно падавшие в море и преграждавшие путь. У их подножия кипел пенный котел прибоя. С первого взгляда казалось, что дальше пройти нельзя. Однако обнаруживались трещины и выступы, по которым можно было взобраться на стену. Находились природные ступени и на другой стороне. А тропка как ни в чем не бывало начиналась у последней ступени и вела нас дальше, к следующей преграде.

С гребня очередной стены было видно, как ярко-синяя полоса стремительно разрывала покров сизых туч. Блеснуло солнце, и свинцовое море стало сине-зеленым, исчерченным рядами ослепительно белых гребней.

Рядом с тропинкой на осыпи из мелких и острых камней распластались, как плоские подушки, незнакомые растения с сизо-голубыми, мясистыми листьями. Подальше, за осыпью, целыми полянами рос шиповник. Молодые кустики его едва достигали десяти-пятнадцати сантиметров, но на каждом уже красовался темно-красный или белый цветок.

Заросли низкорослых дубков спустились с вершины сопки к ее подножию. Дальше, примыкая к крутому боку горы, шел низкий хребет. Еще через несколько десятков метров он расширялся и поднимался вверх, образуя крутой и обрывистый холм. Это и был конец полуострова, отделяющий бухту Троицы от открытого моря.

За каменистым гребнем расстилалась бухта. На пологих, маслянистых волнах у самого берега покачивалась круглая голова, покрытая светло-серой шерстью. Большие темные глаза смотрели на меня очень внимательно, но без страха. Я чуть слышно свистнула — условный знак Николаю, что есть нечто интересное, требующее осторожности. Он подошел, пригибаясь, и осторожно заглянул за камни.

— Ларга, тюлень, — прошептал он.

В этот момент с горы, крича и смеясь, скатилась компания подростков. Несколько камней полетело в воду. Один из них упал почти на то место, где только что была голова зверя. Ларга исчезла раньше, чем камень коснулся воды.

Мальчики попрыгали у берега, побросали камни в воду, потом скрылись за скалами на мысу. Мы немного подождали, надеясь, что тюлень снова вынырнет, но испуганное животное больше не появлялось.



Я дала себе слово в ближайшие дни вернуться сюда и поискать ларгу. Если она живет здесь постоянно, может быть удастся увидеть ее в воде за охотой.

Обратный путь пролегал берегом бухты. Тропинка то взбиралась на скалы, отвесно обрывающиеся в воду, то круто спускалась и вилась по берегу, заросшему высокой травой и кустами шиповника. Вода в бухте была гораздо прозрачнее, чем со стороны открытого моря. С высоты скал у самого берега виднелись рыжеватые заросли водорослей и крупные, светлые глыбы камней с черными гнездами мидий.

Тень сопки падала на воду, наполняя расщелины загадочной мглой. Казалось, там кто-то шевелится, то ли ленты водорослей, то ли незнакомые животные.

Солнце уже скрывалось за горизонтом, когда мы добрались до дома. Из нашего окна было видно, как клубятся плотные фиолетовые тучи с багряно-алыми прожилками. В их разрывах пылало огненное, закатное небо. Все это великолепие отражалось в тихой воде бухты. А за узким перешейком все еще грохотали мутные валы.

За ночь волнение на море заметно утихло, а в бухте Троицы не осталось и следов вчерашней непогоды. Мы разбили лагерь на плоском камне у высокой скалы. Прозрачная вода медленно поднималась, шевелила ярко-зеленую бахрому водорослей и, всхлипнув, отступала, оставляя влажный след на пористых боках береговых камней. Глядя вниз, можно было

видеть зыбкое, колеблющееся дно, по которому бежали солнечные зайчики. Они скользили по перистым кустикам красных, зеленых и коричневых водорослей, на мгновение вспыхивали в перламутре раковины и светлой сеткой накрывали камни.

Сопки далекого противоположного берега бухты, окутанные золотистой дымкой, спускались к воде склонами, поросшими лесом. В их распадках лежали густые ультрамариновые тени. Между сопками и серебром бухты едва виднелись бледные полоски песчаных пляжей или россыпи серых камней, казавшихся с этого берега мелкими, как галька. В действительности они были, вероятно, куда больше человека.

Николай лежал на соседнем камне, засунув в узкую трещину тонкий, длинный пинцет. Мы обнаружили здесь каких-то животных, напоминающих черных тараканов, которые поспешно разбегались при нашем приближении и прятались среди камней. Это были лигии — ракообразные, живущие в зоне заплеска, где море только смачивает камни брызгами и языками волн. Поймать осторожных и юрких животных голыми руками оказалось трудно. Заглядывая в расщелины, мы видели красные огоньки выпуклых глаз и тонкие усики лигий, но стоило просунуть туда пинцет, как животное пряталось за шероховатостями камня, где его не могли достать железные пальцы. Тогда Николай лег в засаду, держа пинцет наготове, чтобы схватить осмелевшую лигию, когда она начнет выползать из своего убежища. Он бормотал что-то ласковым голосом, видимо, уговаривая лигию подойти поближе и не бояться. Но мудрых рачков не очень-то легко обмануть сладкими речами.

Пока Николай колдовал над щелью с лигиями, я натянула маску и толстые перчатки. Они немного стесняли движения пальцев, но, как и ласты с двойной резиновой подошвой, могли оказаться полезными при близком контакте с колючими обитателями Японского моря. На поясе висела плетеная сумка с полиэтиленовыми мешочками для сборов.

— Иду на первую разведку. Буду в этом районе.

— Фотоаппарат берешь? — спросил Николай.

— Да нет, сначала надо посмотреть, что здесь делается.

— Я поймаю несколько лигий и потом пойду за камни, в заливчик. Там много водорослей, я видел сверху, — сказал Николай.

По шершавым откосам камня рассыпались белые звездочки балянусов, усоногих рачков. Входить в воду надо осторожно, чтобы не разрезать их острыми раковинами тонкую резину костюма. Все дно было завалено громадными камнями. Их вершины почти достигали поверхности воды, а два или три особенно больших поднимали над ней свои пористые, изъеденные волнами маковки. Извилистые узкие коридоры были полны синим сиянием воды, пронизанной солнцем. На светлых стенах подводного лабиринта сидели черные морские ежи. Кое-где выпуклую грудь скалы украшали морские звезды патирии, ярко-синие с алыми пятнами, похожие на елочные игрушки. На одном камне их собралось целое созвездие. Тут были и большие, в две ладони, и совсем маленькие. Они окружали плотный сине-красный клубок из тех же звезд. Вокруг него суетился пестрый крабик. Я нырнула и,

подхватив звездный шар, целиком засунула его в плетеную сумку, чтобы на досуге разобраться, в чем тут дело.

На некоторых камнях развевалась длинная зеленая грива морского льна — филлоспадикса, очень похожая на морскую траву зостеру. В отличие от хорошо знакомых пейзажей Черного моря здесь отсутствовали сотни мелких рыбешек, которые вились там всегда вокруг подводных скал. Да и сами скалы были какие-то голые, без буйных и пышных зарослей цистозиры, покрывающей в Черном море все камни в скалистых районах. Здесь же кроме филлоспадикса кое-где встречалась странная золотистая водоросль, напоминающая разорванный на ленты стяг со сборчатой, мясистой манжеткой внизу, у самых ризоидов и медленно покачивались в ленивых волнах длинные и пушистые водоросли с множеством мелких ягодок-пузырьков, похожих на виноград.

В углублениях скалистых площадок, в расщелинах и под откосами камней гнездами сидели двустворчатые моллюски мидии. Они поражали своими размерами. Это были мидии Грайана с толстыми, лиловато-черными раковинами, испещренными светлыми пятнами известковых обрастаний. Некоторые ракушки весили, вероятно, более полукилограмма. Я знала, что в Приморье их добывают в большом количестве, а консервы из мидий с рисом часто покупала в рыбных магазинах Москвы. Если мы попадем в положение Робинзона, мидии будут первыми в списке даров природы.

Вот старая знакомая, первая представительница океанической фауны, встреченная в бухте Шаморе в тот неудачный день, — амурская морская звезда. Она медленно и плавно скользила по отвесной стене, приподняв самые кончики длинных лучей. А вот еще одна, поменьше. Эта забилась в расщелину камня в нелепой позе. Два луча вытянуты в струнку, другие три, плотно сжатые вместе, заполнили узкую щель, повторяя ее изгибы.

На большом камне лежал странный красно-коричневый ковер. Рыхлый и бархатистый, он закрывал верхнюю часть камня и спускался с одной стороны его почти до самого дна. Это была колония актиний метридиум, с мохнатым венчиком щупалец величиной с блюдце.

Дно постепенно уходило в глубину. Тени сгущались в узких проходах и под камнями. В густой синеве мерещились неясные формы. Казалось, кто-то большой медленно шевелится там. Вот последняя вершина камня, едва видная далеко внизу, в сияющем тумане воды, осталась позади.

Некоторое время я плыла параллельно берегу, надеясь хотя бы издали увидеть силуэты рыб. Но только большая медуза корнерот медленно проследовала мимо, косо уходя в глубину. Ее купол то становился плоским, как тарелка, с подогнутыми внутрь краями, то, сжимаясь, выталкивал струю воды. Кружево щупалец развевалось под куполом. Пришлось уступить ей дорогу, памятуя об ожогах, полученных мною от близких ее родственниц, медуз корнеротов Черного моря.



Кроме корнерота, ни одно животное не появлялось на ограниченном полутора десятками метров подводном горизонте. Можно было повернуть обратно к берегу. После общего знакомства с характером этого района следовало начать основную работу — сборы животных. Я начала с мидий. В центре каждого гнезда сидело два-три крупных старых моллюска, а вокруг них, прикрепляясь друг к другу и к камням, теснились более мелкие ракушки.

Естественно, хотелось найти самую большую. Многие из них казались огромными. Но все предметы под водой кажутся на одну треть увеличенными по сравнению с их истинными размерами. Ракушек было так много, что глаза разбегались.

После долгих поисков выбор остановился на громадной мидии, сидевшей у самого края скалы. Глубина была небольшая, всего метра три. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы промыть воздухом легкие, я нырнула. Схватив ракушку обеими руками, упираясь в камень, я рванула ее что было силы. Однако она держалась крепко, как пришитая толстым пучком биссусных нитей, приросших к скале. Можно было бы подрезать биссусы ножом, но его взял Николай для сбора водорослей. Я вертела ракушку, дергала ее во все стороны, пока не почувствовала, что больше не могу обойтись без глотка свежего воздуха. Рывок из последних сил, треск рвущихся биссусов — и я вылетела на поверхность, держа в руке громадную ракушку.

Укладывая ее в плетеную сумку, я увидела, что «звездный шар», найденный в начале экскурсии, начал распадаться. Отлепляя по одной жесткие, шероховатые звезды, я добралась до «ядра». Это был всего-навсего полусъеденный морской еж, от которого осталась круглая известковая коробочка скелета с жалкими остатками содержимого.

С актиниями пришлось потерпеть полное поражение. Полупрозрачное цилиндрическое тело и ротовой диск с густой бахромой нежных щупалец при первом прикосновении руки сжимался в упругий слизистый конус. Подошва животного крепко приросла к камню, и ухватить актинию как следует было невозможно.

Пока я маялась с непокорными актиниями, решительно не желавшими гибнуть во славу науки, откуда-то выскочил крабик и побежал боком по их пухлому ковру. Вдруг он забарахтался на одном месте, подпрыгивая от усилий освободить ноги, будто прилипшие к бахроме щупалец, рванулся в сторону и добился-таки, что актиния его выпустила. Крабик скрылся в водорослях, а я заглянула в поймавшую его живую ловушку. Ее щупальца, сжатые в узелок, крепко держали оторванную ногу краба и, медленно изгибаясь, несли добычу к ротовому отверстию в центре диска. Бедняга краб освободился ценой собственной ноги!

Отступившись от актиний, я занялась ежами. Издали они кажутся черными, как уголь, вблизи же видно, что они не совсем черные, а темно-пурпурные, как спелые ягоды винограда сорта Изабелла. По-латыни видовое название этих ежей — «нудус», что означает «голый». Ежи сидели неподвижно, растопырив все свои многочисленные иглы, и готовы были доказать всем желающим, что название «голых» им было дано учеными, вероятно, в шутку. Наши товарищи по подводному спорту рассказывали, как легко протыкают резину костюмов и кожу человека иглы морских ежей и как они ломаются и крошатся под пинцетом, если их пробуют удалить из ранки. Слизь и грязь на иглах могут вызвать при уколах воспалительные процессы. В тот первый спуск я обращалась с ежами так осторожно, будто они были сделаны из тончайшего стекла.

При прикосновении к ним ежи отваливались от каменной стенки и падали на дно. Я посадила одного, покрупнее, на освещенный солнцем выступ скалы. Еж был величиной с большое яблоко, круглый, чуть приплюснутый сверху и почти плоский снизу. В центре нижней, плоской стороны был виден рот — белоснежные пластинки пяти зубов, собранных в плотный, выпуклый бутон. Среди рядов более коротких колючек шли ряды длинных игл.

Сначала еж сидел, шевеля иглами, очень подвижными. Потом с одной стороны колючего клубка появились амбулякральные ножки — темные, тонкие, как ниточки, с присосками на концах. Они вытянулись целым пучком, изогнулись и прикрепились присосками к камню. В то же время еж приподнялся на иголках. Ножки сокращались, подтягивая тело, иглы, как маленькие ходули, двигали ежа в том же направлении. Он довольно бойко полз по откосу камня, пока не добрался до впадины. Здесь он сразу осел, втянув ножки.

Забыв все на свете, я смотрела, как ползет морской еж. И вдруг мою щиколотку охватила плотная, холодная петля. Я рванулась в сторону с такой силой, что ударилась плечом о край камня. К счастью, здесь не было ежа, который мог бы «смягчить» удар. Вероятно, я вскрикнула, так как в рот хлынула вода. Петля соскользнула с ноги, и я оглянулась, не сомневаясь, что встречу холодный, пристальный взор осьминога. Однако вместо опасного головоногого моллюска на меня смотрел Николай. Маска не могла скрыть его глубочайшего изумления.

— Что случилось? — спросил Николай. — Почему ты так шарахнулась?

— Никогда не хватай плывущего человека, если он тебя не видит. Это же элементарно.

— Ты подумала, что это осьминог?

— Я ничего не думала, — соврала я, — просто от неожиданности вздрогнула и отшатнулась.

Николай только покачал головой, а я не стала развивать эту тему, так как и сама была виновата. Нельзя терять голову и поддаваться панике, это самое опасное в подводном спорте.

— Покажи, что у тебя собрано, — попросил Николай. Сам он держал под мышкой сноп водорослей. Я показала ему мидию и звезду.

— Не густо, — засмеялся он. — Хотя ты, вероятно, только поверхностно обыскивала камни. А мидия хороша.

— Дай мне нож, — попросила я. — Хочу достать актинию.

— Я буду ждать тебя на берегу. — Николай отдал мне нож с ножнами и уплыл за камни. Рискуя обрезать пальцы, я с трудом отделила актинию от камня, почти не повредив ее нежного тела. Ныряя за ней, я увидела под камнями серо-зеленых ежей стронгилоцентрогусов интермедиус с короткими иглами. Перчатки очень пригодились, когда пришлось выцарапывать ежей из узких расщелин. В одном месте на ровном участке дна ежей этих собралось около десятка. Некоторые из них почему-то облепили себя маленькими камушками и обломками ракушек. Другие были аккуратно обернуты в обрывки водорослей. Зачем они это делают? Для маскировки? Но кто может быть опасен большому колючему ежу? Все это было очень интересно и непонятно.

Все собранные животные были крупные, а сосуды у нас маленькие. Морскую воду носить надо издалека, да и водоросли ждать долго не станут. Поэтому не было смысла жадничать в первый же день, набирая слишком много объектов для работы: ведь рисовать нужно, пока они живые.

Подплывая, я увидела, что на камне, где остались наши вещи, сидит Николай, окруженный тесным кольцом ребятишек лет десяти-двенадцати. Один был постарше. В почтительном молчании мальчики наблюдали, как я выползла на камень, сняла маску и ласты.

— Гляди, тоже лапы, — прошептал один из них.

— Не лапы, а ласты, — поправила я. — А почему вы, ребята, не здороваетесь? У вас здесь не полагается? Здравствуйте!

— Здравствуйте, тетя, — ответило несколько голосов.

— Есть желающие поплавать в маске?

В ответ поднялся радостный крик. Несколько рук с готовностью потянулось к моей маске. Я сунула ее в рюкзак и вынула другую, поменьше.

— Ты смотри, поосторожнее, — предупредил меня Николай. — Как бы не утонул кто-нибудь. — Он сидел, накинув пиджак прямо на резиновый костюм, и раскладывал на камне водоросли, отбирая лучшие экземпляры.

— Так ведь это рыбаки, они все умеют плавать, — сказала я.

Самому старшему из мальчиков было лет четырнадцать. Он держался очень солидно, и хотя его карие глаза заблестели от любопытства, когда я спросила, кто хочет плавать в маске, он не принял участия в общем гвалте.

— Тебя как зовут?

— Мишка.

— Слушай, Миша, кто из этой компании не умеет плавать?

— Валерка не умеет плавать! — закричали ребята. Валерка, черномазый парнишка лет восьми, мрачно посмотрел на ребят, потом отвернулся и уставился на сопку.

— Валерку пустим посмотреть под воду у самого берега. Да и всем лучше плавать не здесь, а в заливчике, за камнями.

— Кстати, там интереснее, чем здесь, — вмешался Николай, — много водорослей и животных больше.

— Вы, тетя, здесь не купайтесь, — сказал Миша. — Здесь осьминог живет.

— Вот у этих камней?!

— Ну?!

Я поглядела на мальчика, не понимая, что он хотел сказать этим восклицанием. Ребята не заметили заминки в разговоре и, перебивая друг друга, стали рассказывать, какого осьминога здесь видел дядя Вася, а дядя Женя Петров стрелял в осьминога, но не попал.

— Да вы-то сами видели здесь хоть одного осьминога? Нет, сами они не видели, а вот они все слышали, что дядя

Вася видел здесь осьминога, а дядя Женя… и т. д.

Мы с Николаем переглянулись. Он знал о моем заветном желании увидеть это интересное животное.

— Если


Содержание:
 0  вы читаете: За голубым порогом : Ольга Хлудова  1  Приложения : Ольга Хлудова
 2  Список русских и латинских названий животных и растений, упоминаемых в тексте : Ольга Хлудова  3  Использовалась литература : За голубым порогом
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap