Приключения : Путешествия и география : ГЛАВА V. Побег и погоня : Луи Жаколио

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29

вы читаете книгу

ГЛАВА V. Побег и погоня

Прошло уже около месяца, а Ив Лаеннек не давал и признака жизни; оба друга стали уже тревожиться и приходить в отчаяние, когда в одно утро получили через доверенного негра Кунье дощечку со следующими словами, кое-как начертанными ножом:

«Родственник Гобби умер; мы воспользуемся оргией, которая последует за похоронами, и уйдем в эту же ночь. Когда Кунье придет за вами, следуйте за ним, не сомневаясь… все готово! Мужайтесь!.. У меня есть оружие для вас. «

Нет возможности описать восторг Барте и Гиллуа. Они не скрывали от себя опасностей, предстоявших им, но они готовы были лучше все претерпеть, нежели оставаться хоть один лишний день в этом жестоком рабстве, в котором их жизнь постоянно зависела от произвола дикого варвара.

Не успели они проститься с посланником Лаеннека, как пришел приказ от короля Гобби явиться с сформированным ими батальоном для присутствия при погребальной церемонии.

Тело королевского племянника было перенесено с большой торжественностью на главную площадь, и все вожди, подчиненные Гобби, подходили отдать последнюю честь покойнику, смотря по рангу и званию, занимаемую ими в армии. Каждый отряд занял указанное ему место, и все войско стояло вокруг выставленного тела. Тогда ганги вынесли идол великого Марамбы и принялись исполнять перед ним самые странные пляски, приличные обстоятельству.

Тело умершего, предварительно высушенное на малом огне и покрытое красной глиной, было выставлено, по местному обычаю, на три дня; во все это время все население страны обязано было плясать, и в промежутках производить дикое пение и вой, от восхода и до заката солнца, и ничего не есть. После этого всю ночь надо было напиваться водкой и крепкими напитками.

Особенность этих похоронных обрядов заключается, в противоположность всем другим, в полном отсутствии духовного значения. Во всем Конго нет ни одного обряда, который был бы хоть немножко выше грубого суеверия.

Морской офицер Деграппре, долго странствовавший в прошлом веке между племенами, соседними к нижнему течению Конго, оставил нам любопытные подробности относительно погребальных обрядов среди местных жителей и их способа бальзамировать своих покойников.

Лишь только умирает человек, его одевают в лучшие его одежды и ставят под навес, куда собираются оплакивать его друзья два раза в день.

На следующий день устраивают позади навеса хижинку, куда относят покойника, а на место его кладут чурбан в виде человека, которому продолжают воздавать последние почести.

Тогда тело в хижине обмывается крепким настоем из маниока, который имеет свойство иссушать кожу и делать ее белой как известь, после чего выставляют его в предписанном гангами порядке, лицом к западу, несколько с согнутыми коленями, левая нога приподнята назад; правая рука вытянута прямо, с крепко сжатым кулаком, обращенным к востоку; левая рука поднята кверху, кулак ее разжат, пальцы растопырены и несколько пригнуты к западу, как будто ловят муху на лету. Когда труп приготовлен в таком виде, тогда с помощью постоянно поддерживаемого огня начинают вынимать из него внутренности и сушить его как пергамент. Когда же тело достаточно обелится, его покрывают густым слоем красной глины и, после того как все это высохнет, начинают украшать одеждами. Эта операция состоит в том, что тело заворачивают в туземные ткани, пока оно не примет вид какой-то кучи.

Чем лучше высох труп, тем больше наворачивают на него этой ткани, так что вскоре нет уже места в хижине; тогда строят другую побольше, а масса с каждым часом увеличивается, устраивают и третью хижину до тех пор, пока наследник находит, что его родственник довольно уже толст. После этого перестают укутывать его туземными тканями, называемыми мокуты, а принимаются за европейские ткани: синий коленкор, ситцы и даже шелковые материи, смотря по званию и богатству покойника.

В назначенный день тащат эту безобразную массу в могилу, в которой устроена хижина с довольно объемистой крышкой для вмещения массы покойника. Туда кладут пищи и питья на несколько дней, все это покрывают крышкой, а сверху засыпают землей, оставляя на этом месте несколько камней, чтоб обозначить место погребения.

В некоторых местностях ганги получают в уплату за свои труды все ткани, навернутые на покойника тщеславием наследников, прежде чем опустят его в могилу.

В каждой провинции и даже чуть ли не в каждой деревне эти обряды изменяются.

По словам Кавацци, когда умирает негр в Матамбе, то его рабы, друзья и родные сбреют все волосы на голове в знак горести и, натерев голову и лицо маслом, посыпают себя разноцветными порошками, смешанными с перьями и сухими листьями.

Такой обряд наблюдается только при смерти простого народа; после же смерти государя или предводителя бреют волосы только на маковке, которую повязывают или полоской материи или древесной корой, после чего запираются в свою хижину на неделю и ни за что уже не выходят из дома. Иные присоединяют к этому заключению строгий пост в продолжение трех дней и за все время хранят глубокое молчание. Если по крайней необходимости они вынуждены о чем-нибудь спросить, то делают это знаками с помощью трости, которую не выпускают из рук.

В некоторых местностях вдовы воображают, что души их мужей возвращаются к ним на отдых, особенно же, когда они жили дружно.

Такое верование повергает их в беспрерывные страхи, от чего они освобождаются только с помощью ганга, который несколько раз окунает их в воду, заверяя, что это омовение изгоняет пугающий их предмет.

После этого обряда они могут опять выходить замуж, не боясь уже ни укоров, ни обид от покойных мужей.

Тот же путешественник говорит, что негры Нижнего Конго веруют, будто человек, умирая, покидает жизнь, преисполненную горя и забот, для того, чтоб ожить для другой жизни, полной радостей и счастья.

Основываясь на этом мнении, они обращаются очень жестоко с больными, желая ускорить их смерть. Родственники умирающего негра обыкновенно теребят его за нос и за уши что есть силы; бьют его кулаком в лицо, тянут за руки и за ноги, зажимают рот, чтобы скорее задушить; иногда схватят его за ноги и за голову, поднимут как можно выше и потом брякнут наземь как можно больнее, а иные становятся коленями на его грудь и придавливают так, что кости трещат.

Эти несчастные воображают, что исполняют долг сочувствия к умирающим, чтобы избавить от продолжительных предсмертных страданий и как можно скорее освободить от мучений земной жизни.

На третий только день на тело королевского племянника следовало навертывать макуты, а до тех пор ни по какой причине нельзя было нарушать церемонию.

Даже во время войны, самой ожесточенной, достаточно одной вести о тугуму или погребальной церемонии члена королевской фамилии, чтобы прекратились неприязненные действия. Отсюда ясно, что случай благоприятствовал Лаеннеку выше ожиданий.

Лишь только скрылись последние лучи заходящего солнца за горами Кассанцы, как мигом прекратились пляски и вой точно по волшебному мановению, и все мужчины бросились по домам на пищу, которую приготовили им женщины, не участвующие в церемонии.

Вскоре рисовая водка и крепкие напитки из сорго полились в изобилии в хижинах простолюдинов, тоща как знать упивалась померанцевой водкой, а Гобби с принцами и принцессами искали царственного опьянения в излюбленной ими тафии.

Когда могущественный властелин стал терять рассудок, Кунье подал знак молодым людям, поджидавшим его на галерее, и тогда все втроем тихо проскользнули по темным улицам города и минут через десять очутились на берегу Конго. Из чащи корнепусков, осенявших реку, послышалось глухое рычание Уале.

— Кто идет? — спросил Лаеннек.

— Это мы, — отвечали Гиллуа и Барте, дрожа от сильного волнения.

— Тише!.. Садитесь, — отвечал Лаеннек поспешно.

Кунье, раздвигая руками корнепуски, привел молодых друзей к небольшой пироге, где ожидали их бретонец и Буана, молодая негритянка, которая во что бы то ни стало хотела следовать за своим господином.

— Полно тебе, Уале, успокойся, разве ты не видишь, что это друзья, — говорил Лаеннек своей собаке, которая готова была броситься на новых друзей.

Умное животное тотчас улеглось на дно пироги, Барте и Гиллуа с проводником могли, наконец, занять своя места. Не говоря ни слова, Лаеннек дал каждому ружье, порох и пули и, опять усевшись на свое место, щелкнул языком.

Сигнал был тотчас понят, потому что пирога тихо двинулась по реке, когда Кунье и Буана налегли на весла; она шла около берега, чтобы укрыться под высокой травой и кустарником, которые зеленым сводом склонялись над рекой. Пока слышались издалека плачевные песни и дикий вой, опять начавшийся с опьянением, путешественники соблюдали мертвое молчание из страха, чтобы какой-нибудь запоздавший негр не заметил их присутствия; ночь была так темна, что в двух шагах ни зги не видать, и каждую минуту нос пироги запутывался в корнях, извивавшихся на водной поверхности. Вскоре со стороны Матта-Замбы доносился до них только глухой, неясный гул, как обыкновенно бывает ночью в местах, где кишат человеческие толпы. Зато по обоим берегам реки послышался рев и вой диких зверей, пользовавшихся ночной темнотой, чтобы спешить на водопой.

— Господа, — сказал Лаеннек, решившись, наконец, прервать молчание, — первое затруднение побеждено, потому что прежде всего надо было вам уйти, но опасность еще не миновала; я не говорю о диких зверях, которых мы можем встретить на дороге; у нас есть оружие и мы можем защищаться; притом мы покинем реку только в нижнем ее течении, во избежание злокачественных лихорадок, которые не пощадили ни одного европейца, а как вам известно, конгская лихорадка — это смерть. Но в настоящую минуту нет ничего для нас опаснее, как погоня Гобби во главе отряда в пятьсот или шестьсот воинов, которых он подпоит тафией и рисовой водкой, для того чтобы избавить их от суеверного уважения, которое я на них произвожу.

— Вы думаете, что он, едва узнав о нашем побеге, так и бросится по нашим следам?

— Думаю, потому что он на все способен, только бы захватить нас опять в свои лапы. Ведь он воображает себя непобедимым до тех пор, пока у него в армии есть белые воины… Впрочем, у меня еще есть надежда.

— Какая?

— Может быть он не посмеет прерывать погребальных церемоний своего родственника. Подобное нарушение противно всем религиозным понятиям страны… но с Гобби ни на что нельзя рассчитывать. В сущности, он и Марамбе так же мало верит как и своим гангам, да и фетиши небольшое влияние имеют на него. Этот железный человек верит только грубой силе, и я не совсем уверен, чтобы он когда-нибудь верил моей неуязвимости, но это помогало его предприятиям, потому что властелины, которых мы вместе с ним побеждали, еще более боялись Момту-Самбу, чем его самого… Итак, если завтра утром, когда винные пары несколько рассеются, он заметит наше отсутствие, то, по всей вероятности, он созовет отряд преданных ему воинов и бросится за нами в погоню; в таком случае он нагонит нас еще до заката солнца, потому что с этой жалкой пирогой мы не можем далеко уйти. Его негры без особенного труда проплывают на веслах двадцать пять и тридцать миль в день. Я видал их в работе.

— Так почему бы нам не выйти на берег и не продолжать нашей дороги пешком, как можно дальше от реки.

— Это невозможно. Нам нельзя скрыть свой путь в этой чаще лесов, окружающих Конго с обеих сторон на протяжении более двухсот миль.

— В таком случае у нас не остается никакой надежды спастись от его преследования.

— Я не говорю этого. Мы должны тогда принять решительные меры, но до того времени всего лучше не делать бесполезной опрометчивости. Очень может быть, что он не посмеет прервать торжественного погребения своего родственника; да и его воины, преисполненные предрассудков, не захотят следовать за ним. В таком случае, у нас тогда будет два дня и одна ночь впереди и более двухсот миль сделанного из числа семисот, которые предстоит нам сделать для достижения населенных мест, а это дает нам уверенность в успехе предприятия. Через двадцать дней мы дойдем до реки Банкоры, около которой живут гостеприимные и миролюбивые племена. Я побывал там лет пять тому назад и, не могу, конечно, похвалиться их радушным приемом… А теперь, господа, предлагаю вам отдохнуть и заснуть хорошенько, потому что боюсь, как бы следующая ночь не была гораздо тревожнее нынешней… Пока и я поработаю веслом, чтобы не истощать сил этой бедной Буаны, а через несколько часов я улягусь спать. Закутайтесь хорошенько этими одеялами, потому что сырость на Конго очень вредна.

Молодые люди вызвались, в свою очередь, грести, но Лаеннек отвечал, что, не имея привычки к гребле, они заставят только потерять драгоценное время.

Против этого нельзя было возражать, и Барте и Гиллуа должны были подчиниться советам нового друга.

Ночь прошла без всяких приключений.

Когда молодые люди проснулись, то крик восхищения невольно вырвался из их груди: первые лучи восходящего солнца позолотили вершину столетних лесов, которые опоясывали реку Конго лианами, цветами и колоссальными деревьями; никогда еще человеческая нога не вступала в эти леса; тихо катились волны широкой реки и как будто дремали между зелеными берегами; в то время бесчисленное множество птиц с самыми разноцветными перьями, пробуждаясь с природой, оглашали воздух радостными песнями.

А там вдалеке, на водной поверхности, озаряемой светом, двигались огромные массы, которые Лаеннек назвал бегемотами; весело играли они, вздымая пеной волны; еще дальше, неподвижно как чурбаны, неслись кайманы по течению, распространяя вокруг себя сильный запах мускуса, что составляет особенное свойство африканских крокодилов; тихий ветерок, рябивший воду, долго доносил до беглецов этот запах, хотя кайманы давно уже скрылись.

Бегемот — исключительно животное Африки. Долгое время исследователи задавались вопросом, нельзя ли в Азии встретить их, и, в особенности, в реках Индии, Явы и Суматры, но все поиски остались без результата до настоящего времени.

— Что это было бы за счастье, — воскликнул Гиллуа, увлекаемый страстью натуралиста, — если бы мы могли проходить эти страны не беглецами, а путешественниками, страстно любящими науку.

— Мы опять побываем в этих краях, — сказал Барте, приходя в восторг от окружающей природы, — я понимаю теперь, каково то невыразимое очарование, которое беспрерывно увлекает путешественника к неизвестному, и какими сокровищами душевных наслаждений вознаграждает великолепная тропическая природа в известные часы всякие труды, томления и тягости путешественников, умеющих уловить ее тайны!.. Да, я понимаю, что толкало все вперед бартов, ленгов, ливингстонов и грантов… они испытали великие радости вместе с великими страданиями.

— Я не знаю этих господ, о которых вы говорите, — сказал бретонец, — но знаю хорошо, что теперь мне было бы трудно жить в других местах, а не в этих лесах и всегда под голубым небом. Несмотря на томительную жару в этих странах, мне кажется, что, покинув их, я стал бы мучиться тоской по зелени, уединению и цветам.

При этих словах Лаеннек глубоко вздохнул и задумался.

Барте хотел было спросить, не хочет ли Лаеннек воспользоваться услугой, которую он оказал им, чтобы они выпросили ему помилование и право возвращения во Францию; но из уважения к его печали оставил этот вопрос до более удобной минуты.

Через несколько минут после солнечного восхода усталость гребцов видимо требовала отдыха. Тогда, скрыв пирогу в высокой траве и углубившись в чащу, они развели костер, чтобы наскоро приготовить себе пищу.. После некоторого отдыха они опять повернули к реке, но вдруг Кунье остановил их и знаком руки заставил оглянуться назад: сквозь натуральную прогалину между переплетшимися лианами и бамбуком они увидели с некоторой тревогой трех старых горилл и одну молодую, которые расположились на их стоянке как только они отошли; страшные, в эту минуту безобидные звери, протягивали к полуугасающему огню свои члены.

Медленно и однообразно тянулся день, не представляя никакого особенного обстоятельства; странники не могли даже для развлечения повозиться с бегемотами и кайманами, которые испуганные бежали при их приближении; чтобы не обнаружить своих следов и не привлечь внимания врагов, беглецы должны были избегать всякого шума. Под вечер они хотели сойти на берег, чтобы запастись пресной водой, но были осаждены целым стадом слонов и вынуждены были поспешить в свою пирогу, после того как спасались от них чуть не целый час на ветвях баобаба. Бретонец, Кунье и Буана гребли целый день безостановочно, чередуясь друг с другом.

Прошло уже несколько часов с тех пор как они оставили левый берег и все плыли около правого, так. как предполагали, что погоня будет преследовать их с левого.

— Остановимся здесь! — вдруг сказал Лаеннек, — неблагоразумно будет продолжать плавание.

— Почему? — спросил удивленный Барте, — не потеряем ли мы дорогое время?

— Это необходимо, — отвечал бретонец, — дальнейшее плавание неблагоразумно, потому что укажет нашу позицию зоркому глазу негров. Если они пустились в погоню с утра, то через час они нагонят нас; слишком хорошо мне известно, как ничтожно проплытое нами пространство для этих неутомимых ходоков. Они могут идти только по самому берегу, потому что дальше берега сплошная непроницаемая чаща переплетшихся лиан, бамбука и других кустарников. Если же, по истечении нескольких часов, мы ничего не услышим, то опять пустимся в путь еще с большей энергией… и да хранит нас Бог!

Маленькое судно было спрятано в чаще корнепусков и тростника, стебли которого сводом склонялись над рекой; вблизи этого места находилась громадная скала, вроде пирамиды, на пятнадцать или двадцать метров над уровнем моря.

— Еще при закате солнца я заметил эту гранитную массу, — сказал Лаеннек, — и мне пришло в голову остановиться здесь, чтобы осмотреть, не может ли эта твердыня послужить нам при надобности натуральной крепостью? Если мы найдем в ней защиту и убежище, то ни один негр не осмелится атаковать нас.

Кунье получил приказание убедиться, нельзя ли им поместиться на вершине этой скалы.

Через несколько минут он вернулся с известием, что каменная глыба кончается на вершине довольно обширной площадкой, на которой могут свободно поместиться двенадцать человек, и что эта площадка покрыта густыми кустарниками, в которых можно хорошо спрятаться, не подвергаясь опасности быть замеченными.

— Господа, — сказал Лаеннек повелительно, — поспешим отнести туда оружие и съестные припасы. Там наше спасение, или же придется отказаться от всякой надежды спастись. Эта местность совершенно изменяет мои планы, и мы останемся здесь до восхода солнца, потому что тогда мы узнаем наверно, осмелился ли Гобби нарушить погребальный обряд для преследования нас.

Каждый повиновался бретонцу в молчании, и, несколько минут спустя, маленький отряд, с помощью кустарников и неровностей скалы, взобрался на самую вершину.

Никто не думал спать, и в течение более двух часов молчание нарушалось только однообразным ропотом волны. Вдруг Кунье вздрогнул.

— Что там такое? — спросил Лаеннек тихо.

— Заставьте молчать Уале, — отвечал он, — я слышу шум с верховья реки — это Гобби со своими воинами…

Бретонец мигом надел ошейник на собаку и приказал ей лежать тихо.

— Смотрите, — сказал негр, присматриваясь к течению реки, — вон черные точки на воде: одна, две, три четыре… всего шесть черных точек… они плывут на военных пирогах.

— Не более того? — спросил Лаеннек, который, не обладая зорким глазом негра, ничего не видел во тьме ночи.

— Да, только шесть… Вот они приближаются… Европейцы напрягли ухо, стараясь слухом заменить недостаток зрения, и вскоре ясно различили удары весел по воде.

— Точно ли ты уверен, что всего шесть судов? — спросил Лаеннек.

— Наверное, говорю.

Из мощной груди бывшего матроса вырвался вздох удовольствия.

— Что с вами? — спросил Барте.

— А то, что мы спасены… или близки к спасению.

— Спасены! — прошептали молодые люди.

— Да, спасены… Гобби, вероятно, чересчур хватил, если решился пуститься за нами в погоню, а иначе он никогда бы не осмелился преследовать нас только пятью десятками солдат на шести пирогах: ведь на шести пирогах больше не поместишь.

— Мне кажется, и этого слишком достаточно…

— Да, если бы меня тут не было, — перебил Лаеннек его слова, — но запомните хорошенько мои слова: никогда пятьдесят негров не осмелятся напасть на судно, на котором плывет Момту-Самбу. Я так уверен в этом предположении, что завтра утром, при первых лучах рассвета, мы опять сядем на пирогу и прямо пойдем вниз по реке, не заботясь ни о Гобби, ни о его воинах.

— Почему же не сегодня вечером?

— Потому что негры должны хорошо видеть, что я с вами, и кроме того, ночью могут пустить в вас несколько залпов, и мы не сможем отвечать на них с уверенностью. Положитесь на меня… ни один из этих жалких негров не захочет быть под прицелом моего карабине говоря уже о суеверном страхе, который я внушаю им… Если бы они подошли к нам в числе пятисот или шестисот и пешком, как я предполагал, ну, тогда было бы другое дело: и всюду количество есть сила, а у негров тем более.. , , Они поощряли бы друг друга, и, мертвых или живых, непременно возвратили бы нас в Матта-Замбу, если бы мы не решились на отчаянную попытку уйти подальше в лес.

После этого предостережения ничто не тревожило спокойствия беглецов.

Рано утром маленькая пирога бодро продолжала свое плавание, следуя по правому берегу реки, потому что надо было сохранять готовность на всякий случай и, при крайности, иметь возможность быстро сойти на берег.

Через час после их отплытия флотилия Гобби обозначилась; Барте и Гиллуа находились под влиянием сильного волнения все время до приближения неприятеля.

Не видя никаких следов, Гобби приказал остановиться в маленькой бухте и готов был отказаться уже от погони. По правде сказать, он совсем не собирался далеко преследовать, потому что бросился в погоню в первую минуту гнева и, по предположению Лаеннека, пьяный до одурения; за ним последовало не более тридцати человек. Поуспокоившись несколько, Гобби и сам рассудил, что с тридцатью солдатами не одолеть ему Момту-Самбу и не преодолеть суеверного страха, который он внушает его людям.

С быстрым соображением дикаря он принял на себя вид, приличный обстоятельствам и скорее с печалью, чем с яростью, заговорил со своим генералиссимусом, когда его пирога была в недалеком уже от него расстоянии. Прежде всего он окинул глазами свою свиту и понял, что нельзя ожидать от нее большой помощи в борьбе с неуязвимым человеком. И, действительно, со всех судов пронесся единодушный крик суеверного уважения при виде Лаеннека: «Момту-Самбу! Момту Самбу! « — . — Зачем ты покинул друга своего, не предупредив о том? — заговорил Гобби жалобным голосом, — не осыпалли я тебя почестями и богатствами?.. Достойно ли тебе бежать, как преступнику?..

Видя, какой оборот принимают обстоятельства, Лаеннек отвечал в том же тоне.

— Вероятно, тафия сильно омрачила твою голову, о, великодушный властелин Матта-Замбы, если ты решился покинуть тело твоего знаменитого племянника и сделаться посмешищем народа без всяких причин. Кто тебе сказал, что я бежал? Неужели свободный человек не имеет права идти, куда хочет и не двадцать ли раз прежде я уходил в далекие страны, а ты и не думал гнаться за мной, словно злобный Мевуя вселился в тебя?

— Правда, но ты всегда возвращался через несколько дней.

— А кто тебе сказал, что я и теперь не возвращусь?

— Один?

— Нет с Буаной, Кунье и Уале.

— А белые невольники тоже участвуют в твоем странствовании.

— Послушай, черная морда, — отвечал Лаеннек, понижая голос, чтобы не услышали его люди, сидевшие на задних пяти пирогах, — и воспользуйся тем, что я скажу тебе. Белые возвратятся на свою родину, потому что Момту-Самбу не хочет, чтобы люди его племени были невольниками у такого злобного негра, как ты… А теперь, если ты хочешь, чтобы мы расстались с тобой друзьями и чтобы я скорее вернулся к тебе, прикажи немедленно же солдатам отдать мне честь и не мешай нам продолжать дорогу, потому что отсюда далеко еще до Банкоры.

— Правду ли ты говоришь? Вернешься ли ты? — спросил Гобби на этот раз с непритворной печалью, — подумай, что мне делать без тебя? Ты один стоишь целой армии для меня. Ведь ты сам знаешь это…

— Даю тебе слово вернуться.

— Так поклянись же на том фетише, который у тебя на шее, и который ты так часто целуешь, как я заметил.

То был портрет матери Лаеннека.

Бретонец пережил тяжелую минуту: в одно мгновение все его прошлое пронеслось перед его глазами… но он недолго колебался.

«К чему? — прошептал он, — она умерла… преступник никогда не увидит земли, где она покоится… «

И он поклялся.

По приказанию Гобби, все негры отдали ему честь оружием и веслами с криками:

— Ме-Сава! Ме-Сава Мотму-Самбу! Да здравствует Мотму-Самбу еще десять раз десять лет!

Под дружными усилиями Буаны и негра, которые налегли на весла, маленькая пирога полетела по течению. — А теперь, господа, — сказал Лаеннек двум друзьям находившимся под его защитой, — посмотрим, труднее ли справиться с девственным лесом и дикими зверями, чем с людьми?..


Содержание:
 0  Берег черного дерева : Луи Жаколио  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОСЛЕДНЕЕ НЕВОЛЬНИЧЬЕ СУДНО : Луи Жаколио
 2  ГЛАВА II. Братья Ронтонак и К0 : Луи Жаколио  3  ГЛАВА III. Пассажиры Осы : Луи Жаколио
 4  ГЛАВА IV. В открытом море. — Главный штаб Осы : Луи Жаколио  5  ГЛАВА V. Битва Осы с Доблестным. — Прибытие на мыс Негро : Луи Жаколио
 6  ГЛАВА I. Шхуна Оса : Луи Жаколио  7  ГЛАВА II. Братья Ронтонак и К0 : Луи Жаколио
 8  ГЛАВА III. Пассажиры Осы : Луи Жаколио  9  ГЛАВА IV. В открытом море. — Главный штаб Осы : Луи Жаколио
 10  ГЛАВА V. Битва Осы с Доблестным. — Прибытие на мыс Негро : Луи Жаколио  11  ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КОНГО — ТОРГОВЛЯ НЕГРАМИ : Луи Жаколио
 12  ГЛАВА II. Король Гобби. — Тревога : Луи Жаколио  13  ГЛАВА III. Река мертвецов. — Корвет : Луи Жаколио
 14  ГЛАВА IV. Погоня. — Рабы! : Луи Жаколио  15  ГЛАВА I. Бенгуэла. — Описание географическое и этнографическоеnote 6 : Луи Жаколио
 16  ГЛАВА II. Король Гобби. — Тревога : Луи Жаколио  17  ГЛАВА III. Река мертвецов. — Корвет : Луи Жаколио
 18  ГЛАВА IV. Погоня. — Рабы! : Луи Жаколио  19  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПУСТЫНИ КОНГО : Луи Жаколио
 20  ГЛАВА II. Суд короля Гобби. — Странное посещение : Луи Жаколио  21  ГЛАВА III. Незнакомец : Луи Жаколио
 22  ГЛАВА IV. Момту-Самбу. — Планы побега : Луи Жаколио  23  ГЛАВА V. Побег и погоня : Луи Жаколио
 24  ГЛАВА I. Гобби возвращается в свое королевство. — Барте и Гиллуа на службе : Луи Жаколио  25  ГЛАВА II. Суд короля Гобби. — Странное посещение : Луи Жаколио
 26  ГЛАВА III. Незнакомец : Луи Жаколио  27  ГЛАВА IV. Момту-Самбу. — Планы побега : Луи Жаколио
 28  вы читаете: ГЛАВА V. Побег и погоня : Луи Жаколио  29  Использовалась литература : Берег черного дерева
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap