Приключения : Путешествия и география : Глава 8. В Южной Америке : Георгий Карпенко

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12

вы читаете книгу

Глава 8. В Южной Америке

Ожидая возвращения восставшего из пепла Боцмана, мы занимались двумя вещами — подготовкой яхты к дальнейшему плаванию и приемом Чубаркиновских гостей. На палубе были разложены для ремонта паруса, машинное отделение было распахнуто, и через люк были видны фигуры Валеры и Ивана, второй день пытающихся реанимировать дизель-генератор «44». Бразильские дети проходили инструктаж по технике безопасности и выпускались на палубу, где, тут же забыв ненужные инструкции, гоняли и визжали так, что их родители то и дело бегали наверх навести порядок. Дима с семьей пропадал в городе, с ними ходили Артур и Иван. Валера и Аркадий в основном находились на яхте. Такое, наметившееся еще на Канарах, социальное расслоение, продиктованное полным отсутствием карманных денег у последних, делало стоянки в портах невыносимыми. Я видел все это, но в силу своей косности не мог дать деньги из экспедиционной кассы, сам мучился этой ситуацией и ругал Боцмана, застрявшего в Ресифи.

Не решался вопрос отправки Лены и Женьки. Дима рассчитывал, что из Рио свободно и за маленькие деньги отправит дам в Австралию. Он был сориентирован на цены по «Аэрофлоту». Но «Аэрофлот» к моменту нашего прихода в Рио по причинам коммерческой конкуренции вынужден был покинуть эту благодатную страну. Дима посетил несколько авиакомпаний и возвращался оттуда в большой задумчивости — мы попали в то время, когда цены на авиаперелеты достигли просто астрономических цифр. И, погоревав с Димой на пару, решили везти дам дальше, спуститься еще на полторы тысячи миль южнее и уже из Буэнос-Айреса отправить их в Австралию. А пока, выискивая дешевые авиакомпании, мы забрели утром на знаменитый во всей Южной Америке пятикилометровый пляж Капакабана. Дима уже был тут днем раньше и поволок меня его показать. И тут я вспомнил Анталию, где мы с Людой два года назад провели прекраснейшие десять дней. Вспомнил я Анталию добрым словом, когда, перебегая через тройку скоростных шоссе и еле уворачиваясь от проносившихся вдоль моря машин, мы наконец-то погрузили свои ноги в горячий песок. Это был океанский пляж, с пологой длинной волной и замечательным прибоем, чего просто быть не может на морских пляжах, даже в той же Анталии. Пляж был хорош. Все другое — громадные отели и банки, шагнувшие прямо на песок Капакабаны, и эти шумные скоростные дороги могли быть предметом гордости самих бразильцев и уныния европейцев.

В один прекрасный день мы, сменив шорты на брюки и шлепанцы на более подходящую обувь, погрузились в две машины на набережной напротив «Урании-2» и отправились в ресторан. Это был «мясной» ресторан, которых много в Бразилии и еще больше в Аргентине, в котором тебе предлагается около сорока-пятидесяти различных блюд из мяса высшего качества. Подача тоже заслуживает внимания, так как вокруг длинного стола, за которым мы сидели, постоянно кружила вереница мужчин-официантов, держа в руках хитроумные приспособления с мясными блюдами, и по твоему желанию отрезали на твою тарелку приглянувшийся тебе кусок. Фоном к этой мясной кухне был шведский стол с таким ассортиментом, что можно было питаться здесь не одну неделю, ни разу не повторяясь. Юра, сын коммуниста, видимо, не разделял светлые идеи своего отца по построению счастливого коммунистического общества в Бразилии. Он несколько по-иному воспринял его уроки и теперь укреплял процветание собственной коммерческой фирмы. Тем не менее он с теплотой говорил о том периоде в несколько лет, когда они всей семьей жили в Москве под крылышком КПСС. Во всяком случае, такой поворот истории вполне устраивал экипаж «Урании-2», в противном случае мы тут так классно не угощались бы.

Мы хорошо посидели, и я был рад, что не забыл выпить перед этим две таблетки фестала, чтобы переварить тот объем мяса, спрессованный пивом и красным сухим вином, который принял желудок. Наши благодетели, Юра и Горацио, были в полном семейном составе, и поэтому за нашим длинным столом сидело не менее двадцати человек. Ребята интересовались нашим плаванием, и мы в короткие промежутки между тостами выдавали им информацию. Вегетарианец и переводчик Дима пожаловался на то, что, переводя туда и обратно, не успевает как следует закусить. Наверное, от этого он вдруг предложил мне везти дам в Антарктиду, а оттуда попутным кораблем они благополучно сами доберутся до Австралии! Хорошо, что хоть я закусывал, а то точно бы ударили по рукам и отправили наших дам куда подальше.

Стоило приехать Чубаркину, как все стали болеть. Причем это были в основном простудные заболевания, несмотря на дикую жару, от которой даже ночью было трудно заснуть. Артур днями сидел в кают-компании, сортировал лекарства и писал нам инструкции на будущее, чем и как болезни лечить. Он завел «Журнал приема больных» и записывал туда всех, их болезни и что он им прописал. Вообще было приятно поскулить, жалуясь Чубаркину на какую-нибудь болезнь, пусть пустяковую, и с радостью доверить ему свое тело. Нас можно было понять, мы долгое время были лишенны ласки, заботы, и тихого, успокаивающего слова. Артур в полной мере владел всем широким арсеналом врачевания, он был заботлив и мягок. Меня удивляла его ненавязчивая, но упорная забота, с которой он заставлял нас лечиться и, особенно, долечиваться.

Юра договорился, чтобы нас заправили соляркой в яхт-клубе с хорошей скидкой. В яхт-клубе было очень тесно для такой лодки, как «Урания-2», тем более, что вот уже как три года на ней отсутствовал задний ход. Но мы не подавали виду, что его у нас нет, слушали многочисленных советчиков из числа обслуживающего персонала яхт-клуба и поступали по-своему. Это позволило нам не потопить несколько стоящих рядом пластиковых игрушек, стоимостью как минимум по пятьсот тысяч каждая. Вообще, всегда, когда беда казалась неминуемой, я тут же успокаивался и делал, как оказывалось потом, все четко, ребята чувствовали это и тоже не «мельтешили» — и нас «проносило». После посещения яхт-клуба «Ура-нией-2», к нам начали относиться по-другому, и это было приятно в этой чужой стране.

Вскоре прилетел Боцман, здоровый и сияющий, несколько скованный в движениях, но, как сказал Чубаркин, это всего лишь реакция организма, которая исчезнет со временем. Боцман сходу, с блокнотом, карандашом и калькулятором, окунулся в свои закрома и уже к вечеру сообщил, что основного продукта, такого как рис, лапша, вермишель, пшено, сахар, мука, у нас около 220 килограммов. Этого должно хватить до Камчатки, а вот таких вкусных вещей, как тушенка, рыбные консервы, сгущенка, осталось на три-четыре недели. Оливки, галеты, печенье кончились, но зная Боцмана, нетрудно было догадаться, что он припрятал кое-что до поры. Наконец-то мы получили аргентинские визы, Боцман не попал в число их обладателей и с этого момента перешел на нелегальное положение, приготовив себе место за расходным танком в машинном отделении, где должен был находиться в момент пересечения границы Бразилии с Аргентиной.

С Валерой и Аркадием мы поднялись напоследок на «Сахарную Голову» и понаблюдали за полетом почти бесхвостых орлов, парящих в пространстве под нами в гонке друг за другом. Купили выборочно овощи и фрукты под общим названием «скоропорт», поставили печати в знакомой нам префектуре, и утром 19 декабря отвязались от бочки. Тихим ходом подались на выход из гавани Ботафогу.

Меня ждут: две женщины — моя мама и жена Людочка, мои дети Галка и Анка, брат Юрка и мои друзья. И я иду к ним в своей кругосветке. То, что стало откровением в экспедиции, — я совершенно не могу без них. Это пытка — и я буквально обливаюсь слезами, когда кручу колесо штурвала и гоню «Уранию-2» в океан, навстречу пологой и могучей зыби.

В середине Атлантики, хорошо продуло, и эта зыбь, в которой сейчас кувыркается яхта, пришла оттуда. Но пока я ухожу от своего дома все дальше и дальше, и уходить буду еще около четырех с половиной тысяч миль, до того, пока мы не упремся в Антарктиду. Ну, а после Беллинсгаузена мы только и будем делать, что идти к родному дому. И больше ничего! И больше ничего.

Какие-то дрова под лавкой, тряпки, банки, даже лопата для снега под ногами в кокпите возвращают меня к действительности. Все это крайне нужно Иван Ивановичу, эти орудия труда буквально роятся вокруг него. И страшно воняет с правого борта из воздушников семейного гальюна. Дима лежит пластом с температурой и зубами — откачать некому. Дамы уедут — закрою гальюн! Зову Ивана и указываю ему на бардак, который он развел в кокпите на боевом корабле. Иван молодец, он не спорит, он такие моменты понимает не хуже меня и быстро все рассовывает по местам. Боцман и Дима в этом случае принялись бы спорить. Боцман больше для проформы, а через некоторое время убрал бы в лучшем виде, а Дима был посерьезнее клиент, он как бы не понимал, почему к нему пристают, хотя был вроде как профессиональный моряк, который в первом же плавании начинает догадываться, что такое флот и начинает ощущать незыблемость Основных Понятий, действующих на любом корабле и мало измененных, скажем, за двести последних лет. И я опять почти обреченно думаю, что по мере того, как у нас будут таять силы, мы будем все агрессивнее отстаивать свои сиюминутные соображения. И я в состоянии попридерживать свою правоту и не пускаться по каждому случаю в полемику. И еще есть у нас мудрый Чубаркин Артур! Как хорошо, что он все-таки выбрался к нам, во-первых — свеженький, во-вторых до того умный — не на словах, а просто сам по жизни такой. Я видел, что он меня понимает и принимает и поэтому пройдет со мною до конца. Для меня осознание этого было маленьким духовным праздником здесь, в 30 тысячах километров от дома, без денег, почти без жратвы, в преддверии больших испытаний Южным океаном.

Тем временем мы ушли от берегов и пошли по волне на юго-юго-запад. Пришел ветер, большие волны стелились в направлении нашего пути, «Урания-2» под всеми парусами шла в бакштаг и временами выходила на фордак, подбрасывая рулевому адреналина в кровь, заставляя его молниеносно перекладывать руль, возвращая ее на более безопасный бакштаг. Волна накатывалась с кормы, задирая ее высоко в небо. «Урания-2» оказывалась сидящей между двух волн, как в люльке, и теперь вал, придя под корму, подхватывал яхту и ускорял ее ход, проходя под корпусом, вспениваясь впереди и выше бушприта. Яхта ныряла носом в образовавшуюся яму и неслась на гребне следующей волны в какой-то несуразной позе — носом вниз, пока следующая волна не выравнивала ее, и снова проваливала нос и уходила вперед. Мы хорошо бежали, делая по 30 миль за вахту, и вошли с этим ветром в ночь, и я опять остался с Артуром на его вахте, потому что у Димы поднялась температура. К утру ветер зашел, стало поддувать в морду с юга сильнее и сильнее. Пошли в берег.

Сдал вахту, лег, но через 40 минут будит Иван — нужно рифиться. Выхожу, Балерина вахта в непромоканцах, готовая к работе, снимаю штаны и в плавках — в бой. Зарифились, сняли передний стаксель. А чайки сидят стаями на воде! В южном полушарии не так, как у нас в северном. Здесь, когда крепко дует, чайки садятся на воду и пережидают шторм вплавь. Иногда накроет птицу пенным гребнем, она чуть отлетит в сторону и опять садится и пляшет на волне.

Обычно мы стремились уйти от берегов ради собственного спокойствия, а тут после трех дней по воле ветра и большой впадины южноамериканского материка оказались в 200 милях от берега. Я начал думать, как гасить эту составляющую, которая росла каждые сутки. Теперь нам не страшен был южный ветер, его можно было держать про запас, для возвращения к берегу. Он и пришел 22 декабря, даже раньше, чем я на это рассчитывал. В то время как «Ура-ния-2» с двумя стакселями, стоящими друг за другом, зарифленными гротом и бизанью, борясь со встречным ветром и волной, шла в двухстах милях от берегов Южной Америки, Иван, отстукивая радиоключом букву за буквой, втолковывал Валере Тимакову идею, рожденную ночью в моем воспаленном мозгу. В двух словах она выражала следующее: Тима, срочно беги и накрути хвоста Мар-футину, Кудряшову и маленько Инсарову, так как деньгами с их стороны не пахнет до сих пор!

Сложилось впечатление, что аргентинская служба погоды, которую принимал Иван, пользовалась одними и теми же цифрами и совала их в каждый прогноз (хотя в течение последней недели погода менялась по несколько раз кардинально), а скорость ветра давалась в одном и том же диапазоне 28–33 узла. И мы вспоминали, какие точные цифры всегда давали немцы и англичане, они подсказывали даже детали.

Ветер по-прежнему в морду, идем в берег. Яхту бьет волна, рангоут гремит и вибрирует. Ползаю по палубе с пассатижами, затягиваю мочки, проверяю талрепы.

Хуже нет, когда в такую погоду что-нибудь отвалится. Постепенно ветер отходит, позволяет идти уже 270 градусов, а потом и 250. Но тут «поплыл» Аркадий в своей носовой каюте. Пока мы были подводной лодкой, прорываясь через волну, через вентиляцию таранного отсека «Урания-2» приняла внутрь около трех тонн воды. Пришлось лечь на курс 300 и идти целый час вдоль волны, пока не откачали все из носового отсека. Аркадий в трансе: все черно-белые фотографии его выставки залиты морской водой, он рвет их и бросает на пол. Еле оторвали его от этого занятия, собрали фотографии и разложили их по каютам на просушку. Аркадий и без того в кризисе — за все время стоянки в Рио не написал ни строчки, пленки не проявлены, фотографии не отпечатаны. Он хочет найти в Буэнос-Айресе баптистов и просить их проявить наши пленки и отпечатать фото. Вот такие экспедиции бывают! Мне приходится только скрипеть зубами и молить Бога, чтобы дал нам ход и сохранил экипаж и лодку.

Мы забирались все дальше и дальше на юг. Валера все реже появлялся на вахте в своих красных трусах — начал надевать штаны. Я-то давно по ночам был в синтепоновом анораке, штанах и шапочке. Ветер ушел к востоку, и «Урания-2» с потравленными, настроенными на галфинд парусами, легко вспарывая волну, быстро скользила по ночному океану. Это была прекрасная ночь. Хорошо дуло, но ветер еще не разогнал волну. Яхта летела быстро, сопровождаемая настойчивым и беспрерывным шуршанием воды, белой пеной проносившейся вдоль борта. Справа по борту на воде лежал след от луны, он шел от горизонта и упирался в борт «Ура-нии-2». И не надо было смотреть на компас, чтобы вести яхту, достаточно было боковым зрением держать дорожку лунного света справа. Так мы и летели в этой гармонии, и Аркадий сказал, что есть моменты в жизни и вот этот — один из них.

Было очень хорошо и спокойно и оттого, что мы зарифили грот, а два стакселя, стоящие друг за другом мы могли сбросить в любую минуту. Небо в небольших тучках и пронизано пронзительными звездами, и я все искал Южный Крест, но ничего похожего на него не находил. Все меняется. Только вчера еще был крепкий встречный ветер и яхта зарывалась по рубку во встречную волну, а мы, набирая в трюма воду, безнадежно шли в берег — казалось, этому не будет конца, что все настолько мерзко, нам просто не везет и мы не прорвемся.

Иван впервые поймал картинку погоды по проливу Дрейка. На фотографии между Огненной Землей и оконечностью Антарктического полуострова мы насчитали пять циклонов. Пролив Дрейка был испещрен изобатами, эклюзиями, фронтами, которые были завязаны в тугой клубок страшных ветров. Иван с радостью показывал всем желающим эту картинку. Народ тихо чумел, но эмоций не высказывал. Мы попробовали разобраться в этой круто заваренной метеокухне, но с первого раза это не удалось. Иван тем временем получал прогноз уже по нашему району, ему явно не хватало своего стола, и он валил карты погоды и погодные справочники уже на штурманский стол. Вся эта картина, с мечущимся между столами Иваном, скудно освещалась двумя тусклыми лампочками.

«Урания-2» шла в ночи своим ходом, совершенно не замечая наших опасений, не приостанавливая бег в задуманной не ею экспедиции. Скользя в ночном Океане, она мудро и настойчиво подсказывала нам единственный путь, к которому мы так или иначе, уставшие от излишних волнений и переживаний, все равно пришли бы. И надо было присоединяться к ней, идти в кокпит и рулить.

Дима после болезни первый раз вышел на вахту, надел на голову несуразную шапку с вырезом для морды и в одних трусах сидит и рулит на морозе. А сам все время смотрит на свою удочку, заброшенную с кормы. Соскучился по рыбалке, мороза не замечает. Днем незаметно раздувало, и только в вечернем полумраке мы зарифили грот, наблюдая, как растет молодая дерзкая волна с белыми отметинами пены.

Ночью шли бакштагом с хорошей скоростью строго на юг, хотя наш курс должен быть юго-запад. Несколько раз в левую раковину пришла и приложила яхту хорошая волна, так что посуда внутри «Урании-2» с грохотом улетела. Нок гика то и дело цеплял верхушки волн, что сопровождалось впрыском в кровь адреналина. Аркадий, удерживая яхту от привода, бешено крутил штурвал, заставляя волноваться и помирать от ужасных предчувствий капитана. Только когда гик на треть ушел в волну и, низвергая с себя водопады воды, вышел оттуда целым, я перестал испытывать судьбу, подобрал гикашкот, и мы привелись градусов на пятнадцать.

Яркая половинка луны, перерезанная в двух местах тонкими полосками туч, ушла за горизонт. Высыпал Млечный Путь, коснувшись слабым светом палубы и обозначив яхту, ныряющую среди холмов, идущих беспрерывно с севера на юг. Я вижу, как уходит спать Аркадий, как, проходя мимо штурманского стола, ищет в темноте тумблер включения GPS. Увожу яхту на галфинд, она рвется, как конь, и скорость большая. Вижу, как Аркадий спешно возвращается, путаясь в тесноте проемов, и сообщает мне восторженно: «Почти десять, Гера!»

Я смеюсь в душе, желаю Аркадию спокойной ночи и возвращаю яхту на прежний курс.

Ветер еще подзашел, моя вахта кончилась, и я разбудил Артура и Диму, и мы, включив салинговые огни на гроте и бизани, сменили галс через фордевинд. На руле стоял Артур, мы с Димой занимались с парусами и веревками. Наблюдая, как яхта переходит линию ветра, и гики один за другим перелетают на подветренный борт, я кричу Артуру, сколько ему сейчас держать на компасе, а сам пробираюсь на нос к стакселям, и, когда подсвечиваю их фонарем, Артур громко считывает градусы с компаса и приводит наконец дикого мустанга на курс. Тут Дима, работая на лебедках в кокпите, начинает подбирать шкоты, и я вижу, как паруса забирают ветер, и они, задыхаясь на сильном ветру, встают как вкопанные. И я тут же останавливаю Диму. Потом мы немного сидим все вместе в кокпите, отдыхая, а больше любуясь своей работой, довольные тем, что мы сделали ЭТО, на что было трудно решиться. Нам приятно сидеть вместе, когда все уже позади.

Пришло неизвестное доселе чувство спокойствия и уверенности за яхту в море. Это пришел опыт, он как-то резко заявил о себе, и только после прошлогоднего этапа до Лиссабона. Меня не пугало теперь то, что раньше вызывало просто панический страх, например, при виде резкого падения давления на барографе, или штормовое предупреждение для района, в котором шла «Ура-ния-2». Сейчас внутри тебя спокойствие, ты веришь в свою лодку и знаешь, что делать, чтобы помочь ей. Именно только после этой эволюции хождение на яхте превратилось в удовольствие. И это удовольствие было здесь как бы прощальным, так как я не собирался больше осуществлять морские проекты, а все больше думал об Арктике, о Северном Полюсе, о Трансарктике, которую можно было осуществлять только на лыжах. А сейчас, стоило только остаться одному, я опять видел знакомые, но еще не осуществленные картинки: как надрывается «Урания-2», больше похожая на подводную лодку, когда, всплывая и сбрасывая с себя тонны воды, идет вдоль айсбергов по штормовому Южному океану, и только голые мачты да штормовой стаксель временами торчат из холодного моря. Конечно же, это был больше психологический барьер — идти с востока на запад, это было нарушением веками сложившихся традиций, которым подчинялись даже большие суда, которые шли по ветрам и никогда не спускались ниже пятидесятой широты. Мы собирались идти против шерсти и примерно на 1000 миль южнее судоходных трасс.

Среди многоголосья, слившегося в ровный гул, дружно отговаривающих меня от этого людей, я слышу отчетливую реплику Саши Стружилина: «Ну, раз решил, значит, нужно идти». И капитана дизель-электрохода, ходившего несколько навигаций в антарктических водах, который, увидев «Уранию-2», стоявшую ясным осенним днем в спокойной гавани яхт-клуба БМП, сказал мне всего два слова: «Вы пройдете».

А сейчас нужно было сделать все, чтобы «Урания-2» действительно стала подводной лодкой, важно было знать, что все надежно закрыто и никакой люк не может быть сорван Океаном — этим предстояло в течение двух-трех дней заняться в Ушуае. Мы с Валерой уже придумали, как намертво задраить большой люк парусной и металлические крышки люков ахтерпика. Вторая проблема, которой я боюсь больше, чем первой, — это недостаток моральных сил у экипажа, особенно у тех из них, кто вот уже несколько месяцев находится в сложном положении. У Боцмана, Валеры, Аркадия да и Ивана вот уже полгода за душой ни цента, и им, как и мне, невыносимо трудно даются стоянки в портах, которые должны приносить отдых, а приносят страдания, причем желание человека посмотреть новую страну зависит от количества денег и времени. Времени тоже нет, и не потому, что я гоню экспедицию вперед и не делаю остановок. Его просто уже хронически не хватает, мы не успеваем за летом, в котором должны смещаться вокруг света. В другое время года нам просто не пройти по маршруту экспедиции из-за ледовой обстановки. Поэтому приходится «гнать», с чем уже все смирились. Все, кроме Димы.

Другое дело — насколько это нужно каждому. Но об этом необходимо было думать раньше. Они выбрали экспедицию в меридиональном направлении и теперь понимают, что если кто и виноват в их мучениях, то в первую очередь они сами. В таких же условиях нахожусь и я, но мне должно быть легче, так как это моя кругосветка, я ее сам придумал. Но, слава Богу, у всех здравый смысл, и они могут в этом разобраться и не высказывать недовольства, и мужественно переносить лишения, и идти по маршруту, и делать яхтенную работу: паруса, ремонты, жизнь впроголодь, под постоянным давлением сомнительной перспективы, имя которой — «X». Но где-то в конце Атлантической гонки, когда мы спустились южнее и Антарктида, хоть еще в мыслях, как бы появилась на горизонте, я почувствовал, что ребята приняли вынужденность этой гонки и несколько успокоились.

Завели наконец-то после множества ремонтов и попыток «4Ч-а». Он проработал минут десять, за которые выяснилось, что не работает водяная помпа в системе охлаждения двигателя. Водяная помпа из-за систематических поломок стала для всех главным элементом двигателя.

Иван усмехнулся, узнав про помпу, и вот они с Валерой уже прут из машинного отделения наверх громадные и тяжеленные тиски величиной с маленький токарный станок. Располагаются в кокпите, загнав рулевого на лавку, и начинают издеваться над зажатой в тисках помпой. Оба в мягких домашних тапочках и черных комбинезонах. На спинах большими синими буквами выведено: «Урания-2». Кстати, продолжая вникать в глубь загадочной жизни «механических» людей, я сам поразился своему невежеству, когда приехал в Лиссабон и, обнаружив эти старые и стоптанные тапочки, по-хамски, как мне тогда показалось, лежащие на самых видных местах кают-компании, я незамедлительно отправил их в мусорное ведро. Дело в том, что Ивану и Валере всегда было необходимо надевать их перед тем, как они отправлялись в машину поползать по горячему главному двигателю, обслуживая различные системы, которыми щедро наградила яхту «Северная верфь».

26 декабря прошли «границу наибольшего распространения айсбергов». Что означает возможность наличия в этом районе остатков люда из Антарктики, заброшенного Фолклендским течением. Женя с Леной украсили кают-компанию бумажными снежинками, развесили флажки. У Артура нашлись привезенные из дома сушеные грибы, нанизанные на нитку, и они, как гирлянды, были повешены на переборки и источали приятный пряный запах.

Наши наблюдения убеждают нас в том, что юг суровее соответствующих северных широт. Здесь дует практически постоянно. На широте 30 градусов временами прохладно.

Вечером 28 декабря получили штормовое предупреждение: ветер 9 баллов от норд-оста. Как раз то, что нам нужно, чтобы влететь в Мар-дель-Плату и не опоздать к Новому году.

Ночная вахта прошла тихо, ползли по три узла. Утром в кокпите Аркадий и Артур пели: «Мордоплатинск городок, беспокойная я…» И тут вдруг ударило с юга. Да так, что разлетелся по задней шкаторине рейковый стаксель, пошитый из тяжелого дакрона. Пока майнали бизань, видели, как от вибрации она рвется в районе фалового угла. Грот успели спасти.

Ставим штормовой стаксель, помогаем мотором, но GPS показывает, что нас отбрасывает на север. Волна растет на глазах, выламывает дубовую решетку на бушприте, осколки от которой рвут передний стаксель, принайтованный к релингу. Глушим двигатель, снимаем штормовой стаксель и дрейфуем под голым рангоутом. Яхта хорошо слушается руля, компасный курс 50 градусов, что позволяет уходить от берега, но тогда волна идет в раковину и прикладывает яхту. Средняя скорость дрейфа 4,3 узла, нас все-таки сносит к берегу, до которого около ста миль.

В океане появились тюлени, много чаек, причем сидят на воде, несмотря на волны. Показывая свои строго 40 сантиметров плавника, ходит вокруг акула. Давление, сильно упавшее накануне, стабилизировалось и чешет по горизонтали. Ветер рвет, так что нужно цепко держаться за штурвал.

Аргентинцы прогноз больше не дают, молчат. С тоской думаю о необходимости капитального ремонта парусов.

Ночная вахта — очень сильное дутье, все также идем под рангоутом. До рулевого долетают брызги, и по полу кокпита прокатывается вода. Стрелка барометра помаленьку лезет вверх. Утром ветер такой же, волна больше. Прислал радиограмму Тима. Поздравляет с наступающим Новым Годом. Вот так всегда бывает, когда опережаешь события и пакуешь победу в карман. Кто ж знал, что Новый Год застанет нас в море, это даже после того, как 29 декабря мы были в восьмидесяти милях от Мар-дель-Платы и хода до нее оставалось в худшем случае 20 часов.

Пошли вторые сутки, как нас швыряет и несет назад по воле стихий. Ветер зашел с 210 на 240 градусов и стал вытаскивать яхту в океан из громадного залива Ла-Плата. Стараемся держать 50 градусов, но «Урания-2» гуляет в секторе от 30 до 90 градусов. Вал идет могучий и лодку не заливает. Изредка приходит стена и обрушивается на рубку. Рулевого поливает душем один раз в десять минут. Душ теплый.

К вечеру ветер подскис, волнение заметно уменьшилось. Мы в сорока милях от уругвайских берегов, и самый ближний нам порт Пунта-дель-Эсте.

По иронии судьбы, или во исполнение высшей справедливости, «Урания-2» все-таки набрела в своих странствиях на город, известный как место трагедии, случившейся семь лет назад. Здесь ушел из жизни капитан первой советской яхты, участвовавшей в кругосветной гонке «Уитбрэд», Алексей Грищенко. Последний раз мы встречались с Лешей у меня в Пушкино, когда он был в Москве по делам кругосветки. Я уговорил его съездить в Хотьково, где под навесом в огороде друга моего Вити Савонина, поражая местное население своими линиями, выткался реечный корпус нашего первенца — «Урании». Она была сделана по технологии, которую Леша уместил в несколько писем и которые я храню до сих пор. Через год Леша ушел на «Фа-зиси» в Атлантику, а мы в это же время — на «Урании» в Балтику.

Ветер довернул и теперь дует со стороны Уругвая. Естественно, «ихних» виз у нас нет. Дома праздник, Новый Год. А у нас тоска. Что-то дошли мы до ручки, и жрать особо нечего.

Утром 31 декабря опять зашква-лило. Это было уж совершенно непонятно. Но дрейфовать по ветру в сторону Рио уже надоело. Один за другим ставим паруса и подворачиваем к берегу. Надеемся успеть до Нового года в Пунта-дель-Эсте. Но начался отлив из залива Ла-Плата, «Урания-2» уперлась в этот поток и делает по 2,5 узла. Запускаем двигатель и доводим скорость до 4-узлов. Но этого явно мало, Новый Год идет быстрее яхты, и в 14 часов, вдали от берегов, мы скатываемся в кают-компанию, откуда нетерпеливо зовет Боцман с налитыми рюмками, и выпиваем вместе с Владивостоком, поздравляем Валеру и всех Шаромовых. Новый Год быстро катит по России. «Урания-2» почти стоит, борясь с отливным потоком, разгоняемым ветром.

В заливе Ла-Плата скорость приливно-отливных течений достигает 8 узлов. Сожгли 70 литров солярки и добрались до Нового Года по Москве. Пробка летит в открытый люк, на столе ничего нет, кроме испеченных мучных шариков, яхту кидает на волне, вкус шампанского узнается, но не бодрит.

Ночью вижу зарево над Пунта и высокие, густые, шикарные фейерверки — Новый Год добрался до Южной Америки.

Утром, в розовом свете зари, в бинокль рассматриваем красивый курортный город. Заходим в защищенную бетонными молами гавань и долго крутимся около множества шикарных яхт, стоящих на буях. Свободные буи есть, но они очень близко от яхт, и сверхтяжелая, большая «Урания-2», не имеющая заднего хода, представляет для них большую опасность. Мужики мои, рассыпавшись по палубе и стоя наготове, глухо молчат. Как уж повелось у нас, решать мне. Обычно в таких ситуациях, по старой стендовской привычке, приходит спокойствие. Иду на ветер метров 150, команда — «на нейтраль» и через пять секунд — «отдать носовой». Валера с Боцманом грохочут цепью, и длительность этого звука снижает общий «напряг» и означает только одно, что цепь выходит свободно и не клинит в лебедке. Все. Стоим.

Хочется выпить.

Но надуваем свою лодку и едем с Димой сдаваться властям. Идем вдоль множества яхт в сторону здания яхт-клуба. Народ гуляет по набережной под пальмами, и никому мы не нужны. Находим околоток, но флегматичные полицейские не понимают нас, и мы оставляем за собой право больше не заниматься собственной легализацией, а, с их молчаливого согласия и к своему глубокому удовольствию, попросту на нее наплевать. Идем в магазин по безлюдной улице, обозначенной декорацией домов. Дорога, тропинки, ступеньки, деревья — все, что нас здесь окружает, — кажется нам ненастоящим. В магазине как могу сдерживаю натиск «семьи», тем не менее набираем много чего и, воодушевленные покупками, возвращаемся на яхту. А здесь народ, организованный в ремонтные бригады по своей инициативе, просто пашет. Полным ходом идет ремонт рейкового стакселя и бизани. Подобная картина для меня лучше любой другой, даже самой прекрасной.

Но что это, налетевший вдруг ветер уже ревет в вантах, и нас начинает тащить в сторону белого, шикарного катамарана высотой с двухэтажный дом. Для «Урании-2» это не помеха, она бы мигом пустила его на дно, но мы не дали — заводимся и пытаемся сняться с якоря. Тяжело крутится штурвал, ветер навальный, «Урания-2» почти не слушается руля и с хорошими ходами прет в гущу красивеньких яхт. Подскакивает Боцман, и мы вдвоем еле крутим штурвал и выводим яхту из гавани. Идем к зеленому острову, что находится в миле от входа в Пунта-дель-Эсте и бросаем якорь с подветра, в 100 метрах от берега, под защитой высоких хвойных деревьев. Опять грохочет цепь, а я бегу вниз и делаю три больших глотка вина. Такого стресса я не получал со времен, когда мы потеряли в Балтике грот-мачту.

Пока Лена готовит праздничный обед, продолжаем работы по яхте. Раскидываем на составляющие рулевую колонку со злющим настроем разобраться с ней раз и навсегда. А вечером едем вшестером в лодке на остров Горити. Дует боковой ветер, и нас несет на рифы. Стоит подналечь на весла, как они вылетают из пластмассовых уключин. С каким-то обреченным интересом смотрим на приближающееся месиво, состоящее из пены и блестящих черных камней, и понимаем, что не выгребаем. Но за последние трое суток мы, наверное, полностью растратили свою способность удивляться и бояться, и теперь все сидят смирно, молча отдавшись судьбе. За 40 метров до скал лодку подхватывает вал, и почти по воздуху она летит к берегу. Иван с Артуром молотят веслами по воздуху и пене, и лодку выбрасывает на песчаный берег буквально в полутора метрах от скал. Интересно, что уставший народ вообще никак не прореагировал на эти события, никто даже и слова не сказал, а только молча вытянули лодку волоком в глубь берега, разогнули спины и огляделись. Остров великолепен!

Могучие деревья стоят стеной, они похожи на наши сосны, только хвоя длиннее и ствол коричневого цвета. Мы заходим в лес по чистой лесной дорожке и упираемся в стену эвкалиптового запаха. Что-то светлое мелькает между деревьями то тут, то там. Сердце защемило от знакомого образа. Приглядываюсь. Точно, зайцы. Они белые, серые и желтовато-рыжие. Мы неторопливо идем по острову, и все время с левой стороны море и крики сотен чаек, клубящихся над белой пеной и перекрикивающих рокот прибоя, а с правой — лес.

Дорожка, по которой мы идем, — с короткой, упругой травой, очень сильно пахнет хвоей и эвкалиптом. Мы наслаждаемся прогулкой по лесу после трехмесячной жизни в море. И на какую бы лужайку ни вышли — всегда видим зайца — он удирает от нас в кусты и долго шуршит ветками совсем рядом.

Выходим к берегу и натыкаемся на старый испанский форт, выложенный из гранитных плит, и шесть коричневых от ржавчины пушек, наполовину скрытых травой.

Эти пушки стреляли по кораблям Дрейка, когда его люди, очумевшие от моря, протухшей солонины, с рассудком, помутневшим от возможной близости женщин, отвечая невпопад из своих пушек, лезли напролом и брали город. Гигантская лягушка запрыгнула в дуло пушки, я нагнулся и увидел ее снова, притаившуюся в жерле, и она сделала еще один прыжок от меня.

Стало быстро темнеть, и мы повернули назад, к тому месту, где оставили лодку. Очень сильно пахло эвкалиптом, было хорошо и тревожно. Лена сказала, что хорошо бы здесь построить ферму и жить. Я ответил, что да, хорошо. Но здесь нет наших друзей и нет многострадальной Родины, а следовательно, это невозможно.

В темноте увидели свет и вышли к какой-то постройке. Это оказалась настоящая телефонная будка, стоящая в лесу, из которой настоящий лесничий с русским именем Владимир звонил кому-то и, увидев нас, испугался, долго не мог справиться со своим страхом и не верил своим глазам. Если днем остров и посещали люди, то на ночь тут никто почему-то не оставался.

Володя повел нас в сарай, в котором он жил, где у него была керосиновая плита, стол, кровать и холодильник (из него было извлечено несколько банок пива). Он содержал остров в чистоте, считал зайцев и обустраивал места отдыха для редких посетителей. В его комнате было уютно, через распахнутую настежь дверь лился живой звук цикад и была видна темная ломаная линия леса на фоне звездного неба.

Прогноз — по-прежнему юго-западный ветер, и мы, оставаясь около острова, штурмуем первоочередные дела на яхте. Я дважды за день под-

нимался на обе мачты. Переставили паруса, Валера с Иваном отремонтировали рулевое. К вечеру почти все дела завершили. Волна из Океана прет от 180 градусов — это уже хорошо, давление поднимается. Намечаем отход на следующее утро.

Выходим на попутном дыхании бриза, который успокоился через семь миль, где нас снова приветствовал встречный южный ветер. Залив Ла-Плата, раскинув во все стороны свои водные пространства, приглашал к унылой лавировке.

Ночью беспрерывно впереди и справа сверкали молнии, освещая черноту глобальной тучи. Луна слева по борту в борьбе с тучками, запутавшись в них, пропала. Бизань мы убрали еще вечером, а грот и стаксель оставили для ходов.

Мы терпели с Аркадием до конца, пока туча не наползла на яхту, удивляясь нашей наглости. Аркадий скользнул вниз будить Валеру и Артура. Туча была такой внушительной и черной в ночи, что мы для успокоения нервной системы просто сбросили грот в ловушку. Только успели набросить непромоканцы — прилетел шквал с дождем.

«Я думал, что оторвет гик» — так Аркадий оценил напор стихии. Бушевало минут пятнадцать, в течение которых мы неслись под одним рейко-вым стакселем, как под всеми парусами в хороший ветер. Если бы еще в нужную сторону!

Туча переползла через «Уранию-2», расстреливая молниями побережье Уругвая. Мы подняли верхнюю часть грота и, принимая волну правой скулой, понеслись в тоскливом бейдевинде. Яхта делала по 8 узлов, окатывая себя по самую рубку, и через некоторое время Аркадий опять потек. Таранный отсек наполнился по неизвестным каналам, и в парусной по пайолам гуляла маленькая волна. Я спустился в логово Аркадия с фонарем и посидел там под грохот волны, ощущая вибрацию, броски корпуса и воду, которая гуляла от переборки к переборке, наводя на тоскливые мысли.

Ветровая ситуация у южной оконечности континента, наряду с подавляющим господством ветров с южных направлений, именно для нас осложнилась наличием трех циклонов, поднимающихся из Антарктиды на север, вдоль побережья Южной Америки. Именно эти циклоны делают погоду и создают сильные юго-западные ветра, в которые мы уперлись, как в стену.

Первый раз они остановили «Ура-нию-2» в 80 милях перед Мар-дель-Платой и отбросили ее на 180 миль на северо-восток. Сейчас «Урания-2» опять летит в облаке брызг, прорываясь через волны, которые снова идут с юга. Мы могли уже здесь поломать экспедицию, затратив дополнительную неделю на преодоление этого простого участка. Похоже, что весь оставшийся участок до Ушуаи пройдет под знаком встречных ветров, которыми моя любимая «Урания-2» просто не ходит. Так что в любом случае плакали мои намерения на январский проход вдоль Антарктиды.

До конца января дай нам Бог добраться до «Беллинсгаузена».

Черная волна, гуляющая в яхте, вызывала тоску и была крайне несвоевременной в нашей ситуации. Спасительная идея, способная увести от гнусных мыслей, пока не приходила, хотя я лихорадочно соображал, что нам делать и какие курсы предпочесть. Но, как всегда, когда безысходность, кажется, уже победила, приходит то, что дает новую, полную радостного блеска жизнь: пришел Иван с прогнозом и сообщил, что ветер должен отойти к юго-востоку уже к 18 часам следующего дня.

Весь следующий день мы бились со встречным ветром, меняя галсы и отвоевывая мили у океана. В какой-то момент через водяную пыль, которой окатывала себя уставшая «Урания-2», мы различили берег, а через несколько часов уже видели постройки Мар-дель-Платы.

Двигатель, поставленный на пуск, не запустился, и большая волна, в которую попала яхта, и близость берега изменили лицо Ивана. Не было нужды его подгонять. Выигрывая время, я увел яхту на разворот, пока Иван с Валерою пытались завести движок…

По звуку работающего стартера было ясно, что аккумуляторы, сдыхающие на глазах, уже никогда не запустят двигатель. Ужасная, совершенно фантастическая мысль пришла как приговор: нам предстояло на 70-тонном паруснике в условиях шторма зайти в незнакомый порт только под парусами. Мозг почти моментально «выдал» три одинаково реальных варианта: навал яхты на бетонные волноломы, которые мощно встречали разогнавшуюся в океане шестиметровую волну. В случае, если мы не промажем и все-таки удачно минуем их, а потом еще и бетонный коридор, не начнем ли мы топить стоящие на бочках яхты? И только третий вариант обещал победу, если нас выведет Господь. План был максимально прост. Необходимо было на хорошей скорости войти в акваторию порта и, увидев яхтенные стоянки, тянуть в их сторону, вовремя рубить паруса и отдавать якорь. Возможной неприятностью на последнем участке мог оказаться курс в фордевинд, при котором грот мы наверняка быстро не сбросим. Страшно представить, что может в таком случае натворить «Урания-2» в яхт-клубе при этом ветре. Потом, как отдастся и заберет ли сразу якорь? Какой там грунт? Но это уже были мелочи. Меня все-таки больше всего волновал грот, как бы он не закапризничал в самую главную минуту. Боцман, Дима и Артур должны были свалить грот «кровь из носа». Валера при поддержке Аркадия — отдать носовой якорь, Иван, в случае, когда совсем уж кранты, — отдать кормовой якорь. Я оставался на руле. Яркое перед закатом солнце било в глаза. «Урания-2» с наполненными ветром парусами и проваливаясь в шестиметровые ямы, пошла к бетонной стене, туда, где угадывался узкий проход.

Лодка шла с каким-то надрывом, ее очень сильно водили волны, она рыскала. Я направлял ее, потом она ныряла в яму между волн, и я несколько секунд ничего не видел перед собой, кроме водяной стены серого цвета, но явно чувствовал, как яхту корежит, а когда яхту поднимал над океаном очередной вал, я с ужасом видел, что она успевала уходить в сторону. В зоне навала действовали различного направления струи, которые таскали тяжелую лодку как щепку. Но паруса, особенно грот, делали свое дело. «Урания-2» перебарывала и, широко гуляя, все же шла куда нужно. В тот момент я определенно знал, что лодка тоже хочет жить и в сочетании с усилиями людей это становится непреодолимым для стихии.

Мы влетели в дырку по самому ее центру, и вредно в этот момент было смотреть по сторонам и видеть, что творится в десятках метрах от обоих бортов яхты, да и никто, я думаю, не смотрел, не было времени. Мы сразу же увидели в дальнем правом углу за вторым бетонным молом несколько яхтенных мачт. И почти тотчас услышали крики, да не с нашей яхты, посторонние, но русские крики людей, плотно стоящих на корме большого транспорта землесоса. Это были русские моряки, увидевшие яхту с российским флагом на корме. Мы, поняв это, тоже заорали как дикие и пролетели мимо, к яхтенным мачтам. Нам повезло, когда мы прошли вдоль внутреннего волнолома и повернули к яхтам, ветер на этом участке был встречный, и мы легко «срубили» грот, и «Урания-2» еще шла некоторое время по инерции, сокращая расстояние до большой, стоящей на якорях яхте. Наш якорь лег на грунт тогда, когда, растратив свой запал, «Урания-2» остановилась и уже без парусов пошла назад. Валера спускался по ветру, подтравливая цепь, и в какой то момент закрутил штурвал тормоза якорного брашпиля. Яхта замерла. От большой яхты, очень знакомой, отделилась моторка и понеслась к «Урании-2». В ней сидел Крис, капитан яхты «Футуро».

Мы были НИКАКИЕ, когда к «Урании-2» подлетел Крис на моторке. Если бы я не был вместе со своими мужиками, а встречал их, вывалившихся из моря, я наверное увидел бы серых от усталости людей, в оковах громоздких, одеревеневших непромоканцев, с проволокой немытых волос и черной, бесформенной щетиной. Через все это пробивала радость. Движения были гибки и грациозны, мы обнимали друг друга, мы были близки друг другу, и каждый был спасителем. Мы выхватили Криса из лодки на высокую палубу «Урании-2», он казался нам пришельцем из другого мира в своей цивильной одежде и с аккуратной формой бороды, оставленной только на подбородке. Мы были возбуждены, мысленно еще продолжая сражаться с океаном и ветром. Без лишних слов, хотя все говорили взахлеб, скатились в кают-компанию. Откупорили бутылку. Рюмки вместе с простой закуской появлялись на столе автоматически. Видно было, что к Крису перешло наше возбуждение, он даже не отказался от русской водки и выпил ее, как и мы, — залпом, хотя я до сих пор не видел иностранца, который бы пил водку так, как русские.

«Футуро» попала в тот же шторм, который отбросил «Уранию-2» к Уругваю. Обе яхты испытали силу «памперо» — это местный, совершенно бешеный ветер юго-западного направления, срывающийся с Анд.

Крис сказал, что после того, как у них оборвался штаг, они дрейфовали под рангоутом со скоростью 12 узлов! Это звучало неправдоподобно, но мне было ясно, что Крис не врет и что они, плюс к этому, попали в сильное попутное течение в прибрежной зоне Уругвая, которое «Урания-2» обошла мористее. Они пришли в Мар-дель-Плату на моторе сутки назад и уже связались с домом, откуда теперь ожидали новый грот, штаг и новый обтекатель стакселя.

Мы стояли в защищенной со всех сторон бухте, сам яхт-клуб начинался через сто метров и находился за третьим бетонным молом. Мы вышли на палубу под потоки свежего ветра, который звенел в сотнях мачт и пел знакомую мелодию надежных яхтенных стоянок. Крис уехал на свою яхту, а мы остались своей семьей, свалив с плеч тяжкий груз последнего перехода и наполненные чувством защищенности.

В темной рубке под музыку «Криденса», включенную на полную громкость, трое мужиков в непромоканцах — Иван, Валера и я — выдавали такую отчаянную пляску, на какую ни один из нас не способен был раньше. Так выходило из нас море, мы открыли все свои клапаны полностью, но поток изнутри не иссякал, и успокоились мы только к утру.

Утром ветер еще усилился. «Уранию-2», как нам показалось, понемногу стаскивало к молу, до которого оставалось метров семьдесят. Вытравливать цепь было уже поздно, мы по рации связались с яхт-клубом и попросили их отбуксировать яхту под подветренный берег, ближе к яхт-клубу. Через несколько минут подошел небольшой катер, который принял швартов и, взревев мотором, потянул нас в сторону яхт-клуба. Точнее, мы остались стоять на месте и только еле-еле выволокли свой носовой якорь с глыбой безобразной донной грязи. Катер упирался, взбивая винтами воду, его носовая часть повисла над водой, напрягаясь до оцепенения, но «Урания-2», сдуваемая ветром, продолжала оставаться на том же месте. Самое время было приподняться из-за руля старику-капитану, развести руками и отдать швартов. Я страшно боялся этого момента, но тут же подскочил еще такой же буксир, мы быстро выдали ему второй конец, и, уже в две тяги, «Уранию-2» медленно потянули к яхт-клубу. Ее подтянули к «Футуро», и, пока сдерживали от дрейфа, мы спустили на воду свою шлюпку и завели длинный носовой за большой береговой камень. Потом завели кормовой якорь на случай перехода ветра. К этому моменту ветер уже свистел, деревья на берегу вытянулись по горизонтальной прямой; опрокинулись и полетели, как бумажные, несколько пластиковых столов прибрежного кабачка.

Катера ушли, мы сняли кормовой швартов и только завезли его к берегу (этим занимались Валера с Артуром), как большой камень на берегу, к которому была привязана «Урания-2», перевернулся и с трехметровой высоты скатился по откосу в воду. «Ура-ния-2», освободившись от веревок, приковывавших ее к берегу, тут же навалилась бортом на пластиковую «Футуро» и, пока мы их разнимали, оставила ту с помятым реллингом.

Кто знает щепетильность яхтсменов в плане внешнего вида своих яхт, может понять состояние жуткой, непоправимой беды, которая обрушилась на нас и Криса. Мы перезавели концы, связали все шкоты и зацепились ими за боковой мол, куда стал вроде бы отходить ветер. Веревки могли перетереться о камни, и мы переложили их тряпками и плавником. Теперь с берега к яхте шли три конца, ветер подвернул и уперся в борт яхты, натянув связанные друг с другом шкоты до звона. Над «Футуро» опять нависла опасность, теперь уже более серьезная: стоило лопнуть нашему кормовому концу, стоящая на якорях и привязанная к деревянным сваям «Футуро» была бы, как куриное яйцо раздавлена «Уранией-2». Мы вывесили все кранцы с левого борта и пошли с повинной к Крису. Надо сказать, что Крис мужественно перенес этот инцидент, он сходу отверг мое предложение переставить релинговые стойки с «Урании-2» на «Футуро», он даже не хотел слушать мои предложения по оплате ремонта релинга. «Футуро» была посажена на мель, и пока мы горевали и разговаривали с Крисом, яхту очень жестко било килем о дно. Эти удары могли разбить килевую балку или расслоить пластик в нижней части корпуса, но других вариантов у Криса не было, он сказал, что якоря здесь просто не держат и что у него есть только этот вариант и надежда, что ветер утихнет раньше, чем его яхта размолотит киль. «Футуро» была макси-яхтой, хорошо упакованной оборудованием, находилась в самом начале интересной кругосветки, и я мог представить состояние Криса. Я считал, что инцидент с поломанным релингом не мог закончится без моего участия, и успокоил себя тем, что все равно придумаю, как выйти из этого положения с честью. А пока нам предстояло выяснить, что случилось с нашим двигателем, и хотя бы начать втягиваться в ремонт, отправить девчонок в Австралию да умотать отсюда побыстрее.

Законы Испании, применяемые в отношении иностранных судов, существенно не изменились с тех пор, как Колумб завез их в Южную Америку. Поэтому перед тем, как отправиться в префектуру для оформления прихода, я подробно и въедливо перепоручил мужикам дела по лодке, как будто надолго покидал их. Я действительно не ошибся: приход «Урании-2» я оформлял трое суток и несколько раз уже был готов послать их, но, видно, терпение, не присущее мне на гражданке и приобретенное лишь за последние месяцы, вытаскивало меня из этого болота, я глотал комки злости и продвигался дальше. Персонал префектуры, работающий с капитанами-иностранцами, как правило, не знал английского языка, странным было то, что их не заставляли его учить, зато весь персонал этого мирного по своей сути заведения был с ног до головы обвешан оружием и всяким железом — наручниками, дубинками. На рабочем столе капитана были горой навалены различные печати, и я разгребал их, чтобы освободить место для заполнения очередного бланка. Капитан префектуры, вторые сутки заполняющий компьютерную форму, вскакивал из-за стола и, буквально заламывая руки, очумевал и начинал бегать в полутораметровом пространстве между двух столов. И все, как я понимал, из-за того, что Дима с Леной и Женькой уехали в Буэнос-Айрес покупать билеты на самолет и увезли с собою свои паспорта. Вечером я рассказал о своих приключениях в префектуре менеджеру яхт-клуба, аргентинцу Хорхе, на что он, скривив лицо, сообщил, что они сами мучаются со своей префектурой. Вообще, с другим коллективом, персоналом яхт-клуба, сложились диаметрально противоположные отношения. Чтобы отремонтировать «Уранию-2», нам потребовался весь потенциал яхт-клуба «Наутико», который был передан нам без всяких ограничений. Круглые сутки мы заряжали все свои аккумуляторы, перевозя их на лодке и таская в мастерскую. Сам Хорхе накручивал телефон и вылавливал парусного мастера, моториста, искал дешевую солярку. Но на фоне множества мелких удач, как бы рассыпанных под наши ноги, грянула беда: в цилиндрах главного двигателя была обнаружена забортная вода.

Упитанный, килограммов на 120, владелец механической мастерской, рыжеволосый немец Адольф Кюнг, обмакнув палец в мутную маслянистую жидкость, выброшенную из коллектора, и смело облизнувший его, неторопливо распробовав, произнес: «Соль». Сердце мое остановилось на время, пока я пытался понять, сколько для нас это может стоить. Но в любом случае нужно было, как минимум, спасать форсунки, и Кюнг унес их в нашей замасленной тряпочке, а на следующий день вернул, блестящими и запакованными в полиэтилен. Он сказал, что форсунки не успели выйти из строя, и я оценил его порядочность. Опресовку форсунок и замену некоторых запчастей к ним он оценил очень даже недорого и еще раз подарил мне радость сознания, что экспедиция продолжается. Подошли наши механики с «ненашего» уже землесоса и провели несколько часов, реанимируя двигатель, это походило на процедуры по излечению тяжелобольного, когда родственники молятся на силу химии и руки врача, подглядывая за происходящим из-за его плеча.

Парусный мастер погрузил три тюка наших парусов на задний бампер своего фольксвагена и, прихватив их веревкой, поехал за ворота яхт-клуба, отрывая передок своей машины, облегчив нас только на 150 долларов. Я уже готов был полюбить Аргентину, как Россию. Осталось закончить с долгами по «Футуро». «Урания-2» тем временем уже стояла в отдалении на бочке, которую выпросил для нее у хозяина местной судоверфи все тот же неутомимый Хорхе.

Ничего лучшего, как презентовать Крису русскую водку, не приходило в мою голову, и мы, погрузив в свою надувнушку ящик «Смирновской», поплыли с Аркадием к англичанам. Аркадий греб и, искоса посматривая на «Футуро», на корме которой развевался германский флаг (эта яхта была немецкой прописки), сказал, опустив голову и как бы сосредоточившись на гребле: «Отец мой подбил четыре немецких танка, а сам весьма уважительно относился к немцам. Он говорил, что это нормальные люди. За то, что мы немножко помяли их релинг, надо, конечно же, дать им водки…» Это была неожиданная для меня, но приятная точка зрения на ситуацию, и я готов был на нее пе-

реползти и потушить свои, возможно, чрезмерные переживания. Во всяком случае, пока я буду в состоянии платить по своим счетам, мне нечего волноваться.

«Когда яхта находится в море, она идет. Когда она в порту, то движения не происходит» — это был ломовой тезис, придуманный мною в основном для Димы. Поэтому, к нашему обоюдному согласию, Дима оставался в Буэйносе и не спеша, полностью в соответствии со своим темпераментом, отправлял девчонок в Австралию, а сам после того перелетал в Ушуаю, куда должна была прийти «Урания-2». К издержкам такого плана относилось то, что Аркадию опять не удастся выпорхнуть на фотосвободу, а Ивану придется регулярно крутить штурвал и сменить радиоволны на серые волны Атлантики.

Мы не могли пройти мимо соблазнительного предложения моряков из Одессы пополнить наши продовольственные запасы. Я не забыл мудрую заповедь, что просто неприлично отказываться от того, что тебе предлагают такие же, как и ты, странствующие по морям люди. Тем более что к этому моменту мне уже пришлось поднять руку на святое — уменьшить сахарную норму — с чем не мог согласиться даже изверг народа — Боцман. Все движения в акватории порта без согласования с префектурой были запрещены, поэтому, когда землесос, который работал по углублению порта, ночью проходил мимо «Урании-2», в воду полетел полиэтиленовый мешок для ребят с «Урании-2». Это сообщение по 72-му каналу нам передали для конспирации на русском языке. «Посылка», освещенная прожектором с землесоса, кувыркалась в волнах в 300 метрах от яхты. Мы сбросили шлюпку, и Боцман погреб пополнять запасы жратвы. Ветер для лодки был встречный, и она почти не продвигалась хотя Сашка молотил веслами, и несколько раз они выскакивали из уключин. Мы оставались на связи с землесосом, комментируя происходящее на 72-м канале, зная, что морские власти по определению не могли знать русского языка. Наконец-то посылка подплыла к лодке с Боцманом, он долго не мог втянуть ее в лодку, а сделав это, с попутным ветром моментом добрался назад, до «Урании-2». В мешок попало некоторое количество воды, и мы втроем еле втащили его на палубу. Морская вода проникает всюду, даже в то, что хорошо закрыто. Это знает каждый, кто хоть немного жил в море.

Пришло время поднимать якоря, которые мы отдали к югу от «Урании-2», оберегая «Футуро» на тот случай, если подует с юга. Мы попробовали поднять якоря со своей надувнушки, но не хватило сил у двоих человек, которые могли это сделать, а троих на одном борту или корме, пытающихся вытянуть якорь, просто не выдержала бы лодка и зачерпнула бы воды. Мы попросили катер из яхт-клуба и втроем поехали к якорям. За рулем сидел веселый аргентинец, работающий в яхт-клубе, который хорошо к нам относился. Когда мы втроем попытались вырвать якорь из ила и надрывались под этой тяжестью, свободный конец, который соединял якорь с буйрепом, намотался на винт катера. Двигатель сразу заглох, и нас начало подтаскивать к тем же волноломам, к которым «наладилась» «Урания-2» по приходу в порт. Недолго думая, я вывалился за борт и, ныряя под катер, стал распутывать веревку. Но винт намертво затянул ее на себе, и от натяжения она словно окаменела. Мне передали нож, и я принялся ее резать. Пока я занимался этим, катер сдрейфовало вплотную к волнолому, он вошел в прибойную зону и летал уже в пяти метрах от береговых камней. Аргентинец вызвал по рации второй катер, но тот явно опаздывал к кульминации. Когда катер подтянуло вплотную к камням, Аркадий и Артур вывалились из него и, болтаясь в воде между бортом и камнями, стали отталкивать катер. Это продолжалось минут семь, и риск, что кто-то попадет между бортом и камнем, был велик, но все обошлось, подскочил катер и оттащил нас от берега. Он потянул нас на буксире к входу в яхт-клуб, мы сидели по бортам мокрые и отдувались. На Аркадия, когда он боролся с катером, насели сотни каких-то мелких пиявок. Он был в футболке и плавках. И когда мы проплывали мимо «Урании-2», он сказал, что «куда я такой поеду», бросился в воду и поплыл к яхте. Мы продолжали плыть к берегу, а он плыл, как морж, здоровый и большой, отмываясь от этих пиявок.

Все как сговорились, и каждый считал своим долгом отговаривать нас от Антарктиды. Тем-то и отличались моряки-профессионалы от нас, парусников. Меня выводило из себя их непонимание того, что мы сами этого хотим. Они считали, что мы должны хорошенько подумать и вместо Дрейка идти Магеллановым проливом. Меня бесила их профессиональная слепота, они не понимали того, что я не пошел бы сюда никогда, если бы мне запрещено было бы сунуть свою башку в пролив Дрейка. Конечно, нужно было понять этих людей, утомленных морем и тяжелой работой по зарабатыванию денег. Они утратили любую романтику и, разговаривая с нами, подходили к плаванию с точки зрения абсолютной безопасности. Других мотивов в их рассуждениях не существовало.

Теперь я стал догадываться, почему профессиональные моряки реже людей любых других профессий делают под парусами какие-то серьезные дела на море.

Пока мы прохлаждались в Мар-дель-Плате, сюда пришло несколько наших кораблей, работающих уже под чужими флагами. Они поднимались с юга, очень этим довольные, и говорили нам: «Ребята, куда же вы идете? Мы же только оттуда! Не ходите туда!»

Подходило к концу наше пребывание в Мар-дель-Плате. Мы смогли реанимировать двигатель, сделали все дела по ремонту яхты, немного пополнили запас продуктов. На всю команду у нас осталось триста долларов, но мы с надеждой смотрели в будущее. Казалось, мы втягиваемся в какой-то качественно новый этап своей жизни, лежащий за пределами того, что было с нами раньше, в нашей прежней и, в общем-то, счастливой жизни. Кстати, самое яркое впечатление от Мар-дель-Платы было то, что я позвонил домой.

После долгого стояния в порту, как правило, трудно заставить себя выходить. Все твое существо вдруг начинает сопротивляться этому выходу именно в момент, когда становится ясным, что уже можно идти. Мне очень часто приходилось буквально выталкивать себя из порта, мозг же хватался за любой предлог, чтобы не выходить сейчас, а переночевать последнюю ночь. Это начинает работать твой страх, накопленные за годы плаваний и оставшиеся в тебе отрицательные эмоции твоих взаимоотношений с морем. В этой связи хочу привести откровения Рейнхольда Меснера из его книги «Хрустальный горизонт»: «Моим злейшим врагом на пути к цели является страх. Я очень трусливый человек и, как все трусливые люди, стремлюсь победить свой страх. Победа над страхом делает меня счастливым. Я трижды в одиночку выходил на Нангапарбат, трижды из-за страха поворачивал назад, пока не набрался сил преодолеть себя и дойти до вершины. Я хочу быть сильнее собственного страха, ради этого я снова и снова ищу опасности». Зато какое получаешь вознаграждение за свою «отвагу», часто — просто звездное. Так было и при выходе из Мар-дель-Платы. Волнения по поводу возможной трения с префектурой при выходе, а также по причине встреч ного ветра начали корежить мое существо, как при сильном гриппе. Часть опасений оправдалась, когда мы вышли к выходу в море и сообщили об этом по рации префектуре. Она предложила нам явиться к ней еще раз. Им даже не пришла в голову элементарная мысль извиниться перед нами, когда они второй раз за последние сутки просмотрели нашу судовую роль и, как ни в чем не бывало, подтвердили выход. Их бюрократизм стоил нам четырех часов нервного ожидания, я рвал и метал, вспоминая лояльные порядки Европы, и клялся себе, что больше никогда не зайду в Латинскую Америку. Зато встречный ветер не стал нас долго терзать и через час после выхода отошел к востоку и дал нам дорогу. Русская иммиграция в Аргентине продолжала обливаться слезами, слушая песни Константина Никольского, а мы покидали эту страну и уходили на юг.

Теперь нас шестеро. По вахтам разделились так: мы с Иваном, Боцман с Артуром, Валера с Аркадием. Вечером прекрасный ало-зеленый закат. «Ура-ния-2», под всеми парусами, соскальзывая с ветрового потока, делает по семь узлов и радует таким ходом. Аркадий сидит за рулем, и я помахал ему из рубки. Он заулыбался и помахал мне. Такое ощущение, что изменилось что-то в природе и мы после Мар-дель-Платы вошли в другую климатическую зону, чем-то напоминающую наш север.

До Ушуаи 1300 миль, и надо просто додавить эти мили. Ушуая — это поворотный момент экспедиции. От Ушуаи будет проще, после нее противовесом всех трудностей будет высокая мотивация. Но если мы сейчас, не дай Бог, сломаемся, разругаемся и т. д., это почти конец. Нужно найти силы протянуть вдоль этих пустынных берегов на юг, под страхом юго-западных ветров. В Антарктиде мне будет проще. Потому что там будут скалы, льды и айсберги — все то, из-за чего мы, собственно, затеяли экспедицию. Я знал по опыту, что там появятся силы.

Артур Чубаркин сказал, что мужики уже оказывают мне невольное сопротивление, в основном из-за усталости, и дальше оно будет больше — это объективно. Сам я пока ничего не чувствовал, но не мог не верить психотерапевту, который, помимо своих, чисто теоретических соображений, мог видеть всю закулисную кухню, невидимую мне. Спасибо Артуру, что, как говорится, предупредил, но мне ничего не оставалось делать, как, не разбирая дороги, гнать весь обоз вперед, другого выхода просто не было. Я же, наоборот, считал, что после Мар-дель-Платы произошло некоторое потепление наших отношений: это могло произойти по двум причинам: во-первых, нас не остановили поломки, безденежье и другие проблемы, «Урания-2» не застряла на маршруте, а продолжала резво резать волну, в своем беспечном движении спустившись уже к Огненной Земле. Это было определенным и немаловажным достижением команды. Во-вторых, из Мар-дель-Платы мы вышли чисто мужским экипажем. Отпала необходимость обижаться, не показывая этого, и облекать обиду в какую-то сложную словесную форму, мучиться и терпеть. И еще Артур сказал, что эта экспедиция нужна только мне, никому другому она не нужна. Я уже слышал раньше подобные утверждения, это было три года назад, тогда экипаж «Урании-2» почти полностью состоял из людей, утверждавших, что экспедиция — это работа, которая, помимо всего прочего, должна принести им средства существования. Среди них не нашлось ни одного, кто бы мог выступить добровольно. Это для меня до сих пор является неприятной загадкой, объяснение которой я не могу найти по сей день.

В то время, когда «Урания-2» успешно пересекала свои параллели в южном полушарии, сын Аркадия, пользуясь отсутствием отца, взял да и женился, за что отец, не имея возможности как-то воздействовать на ситуацию, поскольку находился в противоположном от дома полушарии, по рации обругал его всяко разно. Но поздно — свадьба в Москве угасала, а у нас тут вставал новый день. Но депрессия Аркадия была вызвана, в основном, невозможностью напечатать фото в Мар-дель-Плате, свадьба просто была последней каплей. Но вскоре после того, как он сделал несколько, на его взгляд, удачных снимков природы, закатов, он воспрял духом, заулыбался и начал шутить и вроде бы сам выбрался из этой тяжелой ситуации. Он без лишних слов приготовил несколько обедов за нас с Иваном, что мы, несомненно, высоко оценили. Конечно же, мы с Иваном были по горло заняты, Иван оставался по совместительству радистом и электриком, а я, кроме своей вахты, курировал все остальное. Это было так. Но в действительности и я, и Иван больше всего на свете не любили готовить, хотя, в отличие от меня, Иван в этом деле мог утереть нос даже Макаревичу.

Действительно, океан менялся по мере того, как мы спускались к югу. У нас почти не было других составляющих курса, кроме южной. Резкое «взросление» команды произошло у Мар-дель-Платы, того места, где Южный океан дважды показал нам зубы, и мы увидели, что может быть с нами, когда первый раз за 40 секунд были серьезно порваны два паруса, а через час и третий, и за сутки нас отбросило назад на 180 миль. Во второй раз, примерно там же, натерпелись не меньше. Да и сама стоянка в Мар-дель-Плате была достаточно суровой по погодным условиям. Дальше мы пошли, учитывая этот печальный опыт, и нам это, конечно же, помогало: мы легче стали решать вопросы выживания в штормах, и настал тот день, когда в крепком встречном дутье, поставив штормовой стаксель и привязав аварийный румпель накоротко к кнехту, мы ВСЕ ушли вниз в кают-компанию, обедали там, даже выпили вина, в то время как «Урания-2» удачно сопротивлялась ветру, не дрейфуя бездарно, как раньше, и не теряла высоты. Мы пели под гитару и время от времени выглядывали наружу посмотреть на буйство стихии. Причем, когда ветер стал отходить, «Урания-2» сама пошла за ним, тем самым приближаясь к наилучшему курсу.

Как всегда, когда на улице тихая погода, мы получили штормовое предупреждение от юго-запада. На траверсе в пятидесяти милях был залив Сан-Хосе, и я полез в Лоцию и вычитал, что там скорость приливно-от-ливных течений до восьми узлов, а глубины якорных стоянок за 20 метров. Уж лучше болтаться в море, тем более что аргентинцы могли ошибиться с ветром градусов на тридцать в любую сторону, а нам, наглым, этого бы хватило, чтобы лететь почти по курсу.

Пятнадцатичасовое ожидание юго-западного ветра сменилось предчувствием, что все будет хорошо. Когда молнии громыхали справа и слева и «Урания-2» два часа неслась, протыкая все эти тучи, и вырвалась из этого района, Аркадий стоял на руле, я время от времени высовывался, и мы перекрикивались с ним. Так вот, хорошее предчувствие кончилось тем, что Иван принял новый прогноз, в котором от юго-западного ветра даже и запаха не было! Новый прогноз обещал северо-восток докрутить до юго-востока. Я не мог надеяться даже на южный, а юго-восток в нашей ситуации был действительно царским подарком. В это время наступила ночь, а ветер пошел к шторму, и мы летели через ливневое пространство, освещаемое паутинами молний. Иван ругался в рубке, где электрические разряды стирали картинку погоды на компьютере. Гремело и выло уже так, как грохочет пролетающий над головой истребитель, я даже задрал голову в поисках самолета, а потом понял, что это ветер прорвался в трубу гика бизани и гудел над головой. А моря такого я сроду не видел: белые барашки фосфоресцируют так, что отбрасывают свет на паруса, нижняя часть их буквально горит. Белые черточки пены видны в ночи до горизонта, а сама вода мутная, бурая.

Утреннее солнце освещает посеревшее, осунувшееся лицо Валеры. Ветер лютует, яхта летит под одним штормовым стакселем и зарифленной бизанью. Волна неправдоподобно могучая, в белых гребнях и водяной дымке от ветра.

Этой ночью я первый раз увидел Южный Крест. Две пронзительно яркие звезды показывали направление на него, а он сам был выразительным, даже магическим; стоило только увидеть его, как ты переносился во времена тьмы, штормов и клиперов, и над тобой было то же небо и море, которое хотело тебя погубить. Валера подползает к вантам и пытается справить малую нужду. Я с сомнением смотрю на это, потому как знаю, что при таком ветре ни одна капля не достигнет воды, а, едва возникнув, сразу же превратится в невидимую пыль и улетит в небо. Валера, похоже, убедился в этом сам и усталым движением руки проводит по мокрому лицу.

К Океану привыкаешь, в Океан втягиваешься. Тоскливо и плохо первые два дня, когда волнение и страх не дают тебе жить радостно. Но потом это уходит, тем более если нет больших поломок и яхта идет хорошо, и ты уже начинаешь наслаждаться сделанным и рвешься увеличить успех. Это новое чувство вытесняет все волнения, и ты спокоен в любом шторме, пока не приходит штиль, в котором всегда возвращается страх по будущему шторму. Похоже, опять подкатывается проблема питания, судя по тому, какие рационы пошли от Боцмана. Завтрак: каша рисовая на сухом молоке, чай с сахаром и долькой лимона. Обед: суп-лапша с бульонным кубиком, капуста квашенная, чеснок, чай с сахаром. Ужин: вермишель, две банки рыбных консервов на всех, чай с сахаром. Меня удивляло то, что не было ни одного упрека. Обычно Дима выколачивал из Боцмана жратву, но сейчас Дима был в Ушуае и мог сам распорядиться, какой едой себя порадовать.

Справа по борту невидимая бухта Сан-Хулиан, где зимовали корабли Магеллана, где был бунт команды, за который он убил двух руководителей мятежа. Два других, и это было еще ужаснее, оставлены в Патагонии. Пролив, который искал Магеллан, находился уже близко, в двух градусах к югу.

Начиная с пятидесятой широты мы еще более оторвались от берега, который, кстати, не видели от Мар-дель-Платы, и срезая по прямой изгиб Южной Америки, легли курсом на пролив Ле-Мер. Я с удовольствием увел «Ура-нию-2» от соблазна нырнуть в Магелланов Пролив, не оставив тем самым шанса исковеркать экспедицию, отказавшись от Антарктиды. Я с оптимизмом достал карты по проливу Бигл, в котором притаился самый южный из городов Планеты — Ушуая. Лоций на этот район у нас не было.

Похоже, что в этом районе штили редки, ветер меняет свои направления, наваливается то с одной, то с другой стороны и почти не дает передышки. Это хорошо видно на погодных картах, которые принимает Иван. Район покрывают почти все циклоны, идущие через пролив Дрейка. Повинуясь неизменным законам Антарктики, они идут здесь друг за другом в узком коридоре Пролива, и скорость их высока. Небольшие передышки мы используем, чтобы прийти в себя, отоспаться, отремонтироваться. День стал заметно длиннее, ночь — всего пять часов.

К вечеру по курсу и справа пришли мощные тучи с молниями и кровавым закатом между ними. Торжественная тишина. Мы убрали паруса, запустили двигатель и пошли компасным курсом 230. Стемнело быстро, молнии сверкали, но давление не падало. Тучи расползались по всему небу и постепенно пошли в корму, освобождая по курсу такое же черное, но усыпанное звездами небо. Тут движок на секунду заглох, потом опять заработал. Иван на это среагировал и выключил двигатель: давление масла вместо четырех атмосфер было меньше единицы! Практически все масло выгнало. Куда? Никаких масляных следов на двигателе не нашли. Тем временем нас дрейфовало на северо-запад со скоростью два узла. Поставили стаксель и грот. Но долго не могли поймать ветер и настроить паруса — что-то расстроилось этой ночью в наших головах. Потом помаленьку поехали. Утро встретило сильным ветром с юга. Когда я вышел на палубу, то понял, что вот-вот произойдет поломка в такелаже — «Урания-2» буквально надрывалась под всеми парусами. Поднял Валеру, и мы зарифили грот и бизань. Яхта, до того зарытая в воду всем правым бортом и делающая по четыре узла, выпрямилась и понеслась, показывая шесть-семь. Когда проснулся второй раз, Иван занимается с компьютером, двигателем — никто! Я резко с ним поговорил, потом собрал остальных и объявил, что мы вчетвером должны обеспечить все вахты, дав возможность Ивану и Валере заниматься двигателем. Яхта тем временем неслась по восемь узлов. Механики, получив новое назначение, положительным моментом которого был уход от надоевшей рулежки, переодевшись в черные комбинезоны и домашние тапочки, погрузились в машину. Они привыкли работать вместе и уже перестали работать по одиночке. Сначала это меня задевало по причине хронического обилия ремонтных работ на «Урании-2», но вскоре я убедил себя, что это исключение из разумных действий может иметь право на существование — я чувствовал, что так они уходят от экспедиционной безысходности. В этой голой пустыне, состоящей из соленой воды, они нашли отдушину друг в друге. Когда я говорил Валере, чтобы он что-то сделал по механической части, он с грустью смотрел в сторону Ивана, который был занят какими-то другими делами, и понуро шел выполнять мои поручения в одиночестве. Но, по возможности, они были всегда неразлучны и даже закрутить какой-то болт шли вместе. Здесь Валера, конечно, отдавал лидерство Ивану, а Иван, казалось, не церемонился в выражениях, но Валера ему все прощал, так как между ними это все-таки была игра. Занимаясь ремонтом, они постоянно подтрунивали друг над другом или рассказывали друг другу бесконечное количество своих жизненных историй. Это был неиссякаемый диалог на протяжении всех бесконечных ремонтов нашей экспедиции.

Просидев четыре часа в машине, причины исчезновения масла не нашли. У мужиков объяснения такие: либо яхта лежала на боку, либо не долили до нормы в Мар-дель-Плате! Это меня немного успокаивает, хотя по-прежнему подозрительно то, что давление резко упало. Заводим двигатель — давление нормальное. Но ремонтная лихорадка продолжается: делается отвод охлаждающей воды от выхлопа, ставится паронитовая отсечка, на то время, когда двигатель не работает.

И вдруг навстречу яхте, потом вдоль борта, в метре от него, проплывает большое темное пятно. Я выхватил фонарь, стал светить на воду, но было поздно. А утром мимо яхты поплыли острова из водорослей и сидящих рядом с ними крупных белых чаек. Также появились неизвестные звери, которые лежат под водой, а наружу высовывают ласты.

Чайки сидят рядом и не боятся. Появились нырковые птицы. Все, как у нас в северном полушарии: ближе к холоду — больше жизни.

Иван полез в машину и не обнаружил масла на щупе двигателя. Опять заламываю руки, прощаюсь с экспедицией. Без движка мы действительно никуда не только не пройдем, но и к людям вернуться будет непросто. Спускаюсь в машину, вытаскиваю щуп. Есть масло!!! У Ивана оно отсутствовало по причине переутомления.

При подходе к проливу Ле-Мер встречный ветер отжал нас к западу, и мы увидели далекие горы Огненной Земли. Скорость была приличная, так что мы видели, как на глазах растут розовые в закате горы. Нечего было надеяться, что мы одним галсом въедем в Ле-Мер, в эти ворота между островом Эстадос и восточным мысом Огненной Земли. Уже в темноте мы поменяли галс и полетели назад, набирать высоту перед последним поворотом в пролив. Теперь, ориентируясь только по DPS, мы выехали восточнее пролива, где скрутили последний поворот и пошли в пролив. Небо было затянуто тучами, и поэтому берегов Эстадоса и Огненной Земли мы не видели. Хотя я по старой нашей Балтийской привычке, когда мы ходили по счислению, посчитал и передал в кокпит Боцману, что через столько-то минут по курсу справа 30 забьет маяк, и сообщил его характеристики. Было очень приятно, когда в ожидаемое время мы услыхали возглас Боцмана, который сообщил, что видит маяк.

Нам предстояло пройти пролив и не вляпаться в сулои, которые шли со стороны пролива Дрейк со скоростью до восьми узлов и создавали стоячие волны, о которых очень даже уважительно рассказывала Лоция. Ветер был достаточно сильный и благоприятный по направлению, мы шли полный бейдевинд. В какой-то момент наша скорость с семи узлов упала до двух, хотя мы не уловили никаких изменений по ходам яхты. Мы поставили почти всю парусину и «Ура-ния-2», как мустанг, на волнах пошла преодолевать мощное течение, валившее в Ле-Мер из пролива Дрейка. Дальше положение ухудшилось, и мы стали передвигаться со скоростью полтора узла, но только НАЗАД. Иван так и сидел на стуле за штурвалом, крутил его и смотрел вперед и думал, что он быстро едет вперед. Действительно, стоял грохот волн и снастей, на корму накатывались волны метров по пять, и «Урания-2», как утка, резко и часто ныряла и вскидывалась в этих действительно мощных стояках.

И когда я выполз наружу и уставился на это зрелище, Иван крикнул:

— Что, Гера?!

— Как ты?! — прокричал я Ивану.

— Я нормально! — ответил Иван, продолжая быстро крутить во все стороны штурвал, предполагая, что он так же быстро едет вперед.

— Ты знаешь, что мы едем на север! — проорал я ему в ухо.

— Все нормально! — крикнул Иван.

Хорошо, что еще не было встречного ветра, вполне вероятного. Так мы «простояли» два с половиной часа, пока Ивана не сменил Артур, и к пяти утра DPS показал небольшую положительную скорость. Исчезли суло-евские крутые волны за кормой, стало светать, «Урания-2» прибавляла ходов, уходя от заколдованного места, жизнь налаживалась.

Преодолев с рассветом Ле-Мер, мы вывалились в пролив Дрейка, и как будто угождая нам, он был спокоен, позволяя идти на «Беллинсгаузен». А нам еще нужно зайти в Ушуаю за Димой. Прохождение радиоволн было хорошее, и мы говорили с Валерой Тимаковым голосом, без Ивановой морзянки. Тима «порадовал», что мама волнуется и ждет моего возвращения к своему дню рождения. И еще он сообщил, что, по прогнозам нашего Гидрометеоцентра, погода в Антарктиде испортится с 31 января, это значит — через два дня, и уже не вернется в лето. Поворачиваем на запад и идем Дрейком в пролив Бигл. Опять ощущаем сильное встречное течение при почти полном отсутствии ветра. Рубимся под двигателем, но продвижение — не более трех узлов. Уходим под берег, и скорость возрастает. Слева по борту спокойный пролив Дрейка, за ним — Антарктида. Входим в пролив Бигл. Солнечная погода резко прекращается — в ущелье пролива свалились тучи и хлынул холодный встречный ветер. Это было совсем как у нас на Таймыре, куда в середине лета могла заглянуть зима. Пошел холодный дождь, и сыпанул град. Низкие косматые тучи, прочесывая вершины гор, делали их белыми. «Урания-2», преодолевая встречный ветер, бежала под мотором в узком проливе. Рано утром впереди у подножия трех гор, опоясывавших небольшой залив, мы увидели город. Хотя городом этот населенный пункт можно назвать с натяжкой — самые большие дома здесь были двух-этажными. В правом углу гавани у небольшого пирса стояли ледокол красного цвета и сверкающий белизной «научник» — «Профессор Мультановский», в левой части — десятка полтора яхт на якорях и бочках. Мы сделали круг, смело, по-хозяйски выискивая свободные бочки, и после некоторых маневров отдали якорь между ледоколом и яхтами. Первый раз за всю экспедицию я пришел в порт, как к себе домой, в свою стихию. Уверенность прямо перла из меня, и я наслаждался этим прекрасным состоянием души, которое появлялось всегда, при каждом приезде в Арктику.

Надуваем лодку и едем на берег. Высаживаемся и вытаскиваем лодку по песчаной косе в глубь берега, опасаясь прилива.

— Надо бы еще подальше, — слышим совет на чисто русском языке.

Над нами, на верхней террасе берега, стоит одетый в какие-то цивильные шмотки Дима.

Эмоции — словно не виделись целый год. Поднимаемся на террасу и попадаем в город. Дима здесь уже все знает и ведет нас по улицам и рассказывает про свои приключения. Семью он благополучно отправил, перелетел сюда и теперь живет в компании очень интересных людей за городом в палатке. За двадцать минут проходим город Ушуаю насквозь. Здесь три параллельных улицы, идущие вдоль берега, и около десятка — поперек, вот и вся Ушуая. Но это особый городок. Здесь, у этих ворот Антарктики, собираются сотни туристов, желая соприкоснуться в этой жизни с ледовым континентом. Авантюризм этих людей мечется в узких улочках Ушуаи, этого большого индейского поселка на территории Патагонии, лежащего в плотном кольце островерхих, белых от снега и ледников скал. В глазах прохожих восторг — они едут в Антарктиду! Прогуливаясь по главной улочке города, мы почти отовсюду видим «Ура-нию-2», дожидающуюся своего часа и получающую в свой красный борт заряды дождя и снега.

Дима говорит, что его новые друзья сегодня устраивают что-то вроде нашей пьянки, и мы безо всяких раздумий соглашаемся ехать к ним, наверное, впервые с такой легкостью оставляем дела по яхте и бросаемся в новые приключения. Но не все: Иван, Аркадий и Боцман почему-то не испытывают восторга от этой идеи и остаются на яхте. А мы вчетвером, прихватив спальники и «Смирновскую», ведомые Димой, выходим на окраину поселка, останавливаем попутный джип и едем в горы. Сначала дорога идет вдоль моря, а потом сворачивает в долину веселого ручья и следует вдоль двух заснеженных хребтов еще километров пять. Глядя на заснеженные горы, тянущиеся вдоль ручья, я постепенно понимаю, что надо было брать двойные спальники. Но странно, что везде, кроме России, зеленая трава, зеленые листья на деревьях могут вполне уживаться со снегом, и когда мы в сумерках вылезли из машины, то обоняние с вожделением откликнулось на запахи трав. Мы оказались на чистой травянистой террасе, поросшей отдельными деревьями, рядом журчала быстрая речка, и было удивительно тепло. Под прикрытием больших деревьев стояли две палатки, одна Димина, другая его новых друзей. Ими оказалась очаровательная молодая пара Пит и Джулия. Ребятам было по двадцать лет, они сбежали от родителей из Штатов, потому что родители Джулии запретили ей встречаться с Питом. И теперь они путешествуют по Южной Америке, деньги на пропитание зарабатывают на улицах маленьких городов, демонстрируя свои акробатические номера. Дима сказал, что они бы хотели нам их показать. Акробатика с жонглированием острыми кинжалами. И еще Дима сказал, что Пит раньше ходил на яхтах и очень хотел бы отправиться в Антарктиду на «Урании-2». Я отметил про себя заслуги Димы, догадываясь, что он отговорил Джулию от путешествия с нами в Антарктиду. Хорошо было бы влить свежие силы в команду, и Пит, кем бы он ни был, явно вписывался в эту ситуацию, и я сказал Диме, что возражений нет. Пока мы разговаривали, стоя у палаток, выяснилось, что осадо будет в другом месте, в ста метрах, у других друзей. Стало темнеть, только снежные вершины гор оставались освещенными розовым светом, я жадно вдыхал настоянный на травах воздух и радовался ощущению, что мы находимся в родных Саянах, где много точно таких мест: террасы с одиноко стоящими елями, горы и шум порогов…

Осадо — это традиционное и популярное аргентинское блюдо: жаренная на углях говядина без добавления каких-либо специй. Первый раз мы пробовали осадо в Мар-дель-Плате, мне до сих пор непонятно, каким образом не одурманенное никакими специями и приготовленное на углях мясо может быть таким вкусным. Я не думаю, что наше осязание сильно изменилось от недоедания, но мясо было просто фантастическим на вкус. Аргентинцы были несколько встревожены положением в своей стране, все говорили о кризисе. Самым убийственным для них был тот факт, что из трех коров, приходящихся раньше на душу населения, сейчас осталось только две. Это было большим ударом для страны, где жаренная на углях говядина, являясь самой историей, была возведена в ранг духовной ценности. Вторым идолом были матэ, третьим — футбол.

Наконец-то мы пошли навестить знакомых. Ими оказались неимоверно толстый полицейский, его жена и четверо детей. Сидя на низком стуле, полицейский переворачивал на большой решетке шипящие жиром куски мяса. Мяса было столько, что им можно было накормить целый взвод полицейских. Меня знобило и трясло от холода, хотя я видел, что остальным комфортно и хорошо.

Осадо в Патагонии на Огненной Земле, по определению, были первозданным актом. Но красота гор, которые нас сейчас окружали, ничего не говорила этому аборигену-полицейскому, который переворачивал куски мяса на решетке. Только один раз, когда он поинтересовался, когда мы последний раз ели осадо и Валера ответил, что мы его не ели никогда, рука полицейского повисла без движения, и он целую минуту размышлял, относиться ли к этому факту как к шутке или как-то по-другому. Осадо мы запивали сухим красным вином, и я все никак не мог согреться и, наконец, покинул эту компанию и ушел к палаткам спать. Я расстелил под деревом спальник и влез в него весь, с головой, и, не успев погоревать, что не согреюсь, быстро заснул.

Утром мы, не сговариваясь, встали разом и, пройдя к реке по заиндевелой траве, сбросив с себя все, окунулись в холодные струи горной реки, чем ввергли в изумление второй раз вышедшего в этот момент из теплого джипа полицейского. Он посмотрел на наше купание, потом вернулся в джип и оттуда досматривал это интересное кино.

В городской префектуре офицер, ставя штампы в наши паспорта, сказал, что в Ушуае российских яхт еще не было, во всяком случае последние восемнадцать лет, которые он отслужил на этом месте.

За последние сутки, пока на природе мы ели мясо и пили вино, в порт Ушуаю пришел из Антарктиды еще один бывший наш научный корабль, арендованный канадцами для совершения круизов на Антарктический полуостров, «Профессор Шулейкин». Мы с Димой пошли на него с визитом. Сразу же бросился в глаза новый облик, который получило судно. Помещения сверкали. Десяток стюардов, разодетые в оранжевую форму, наводили последний лоск, пылесося ковровые дорожки и протирая панели стен. Девушки-менеджеры, от которых невозможно было отвести взгляд, готовились к приему клиентов. В коридорах, по которым беспрепятственно перетекал запах парфюма, пульсировала английская речь. Экипаж судна был российским. Нас провели к капитану, который перепоручил нас своему первому помощнику, с которым мы поговорили. Интерес был энергичный и обоюдный. Нас интересовало все, что было связано с Антарктидой: маршрут, погода, шторма. Относительно прогноза погоды старпом отреагировал так: «У нас график, и мы ходим без прогнозов. Да и какой смысл? Там все равно прихватит где-то. Выйдем по хорошей погоде, а через день будет шторм, потом он кончится. Главное пересечь Дрейк, на это у нас ухолит около тридцати часов. Когда крепко дует, то стараемся идти по волне». На «Шулейкина», по его коврам, стали проходить первые пассажиры. В основном это были одинокие люди, и почти все в возрасте за шестьдесят. Они с робким любопытством оглядывали помещения и проходили по каютам, куда их вели стюарды. Каждый из них заплатил десять-двенадцать тысяч долларов за две недели настоящих впечатлений, лежащих на бескомпромиссной основе мучений от морской болезни, которую приготовил каждому пролив Дрейка.

Рядом с «Профессором Мульта-новским» стояла большая польская яхта «Фредерик Шопен». Они совершали круиз вокруг Южной Америки и пришли в Ушуаю после того, как посетили остров Пасхи и Вальпара-ис. Капитан и старпом были в возрасте, но это были уже совершенно другие люди, без ориентации на прошлую общность Польши и России. Впрочем, у яхтсменов, встречающихся ниже пятидесятого градуса южной широты, была своя общность, особая национальность, и мы могли не утомляясь часами болтать о своем морском житье-бытье, выпивая несметное количество вина или кофе. Утром «Фредерик Шопен» уходил из Ушуаи и мы долго слышали, как его настойчиво и безрезультатно вызывал по 12-му каналу чилийский порт «Уильяме», мимо которого он проходил. И только минут через пятнадцать, когда яхта вышла за пределы порта, «Фредерик Шопен» бодро и вежливо откликнулся, заваливая чилийцев уверенным и красивым переливом английской речи, но было поздно: поляки проскочили, не заплатив. По минимуму, нам предстоял мелкий ремонт парусов, заправка пресной водой, купить кое-какие продукты и бежать быстрее на юг. При этом я стал серьезно подумывать над тем, а не зайти ли нам, черт побери, на остров Горн?! Остров Горн — это территория Чили, и, чтобы хотя бы высадиться на нем, нужно получить официальное разрешение в чилийском порту «Уильяме», мимо которого нам, так или иначе, предстояло идти, направляясь в пролив Дрейка.

Я сказал Питу, что если он хочет, то мы его возьмем в Антарктиду, и теперь они с Джулией понуро сидели на кормовой банке «Урании-2» и пытались договориться. Джулия, как я понимал, боялась за Пита и за себя, она была уверена, что если они сейчас разлучатся, то это станет роковым событием. Пит рвался с нами, но видел состояние своей подруги и не мог через это перешагнуть. Они плакали, глядя друг на друга, и через полтора часа такого общения Пит объявил, что он не идет с нами. Я, честно говоря, с облегчением воспринял эту весть и поспешил объявить им, что это правильное и мужественное решение и что у ребят все еще впереди. Мы все собрались за столом в кают-компании и под грустные песни Боцмана отпраздновали и прошлые и видимые отсюда будущие события.

Отстояв двое суток в Ушуае, кое-что сделав по яхте, мы были готовы выходить в Океан, в свой последний этап перед Антарктидой. Перед самым отходом к нам пришел парень и попросился с нами до порта Уильям-са. Он представился сотрудником местного туристического агентства и все время «съезжал» на тему громадных, 25-метровых, волн в проливе Дрейка. Мои ребята насторожились, но я сказал, что даже волны в пятнадцать метров — большая редкость в это время. Парня же мы не взяли потому, что сами еще не знали, зайдем в порт или нет. Но зато он сообщил нам, что на любой вопрос по этому региону может ответить капитан яхты «Валхала», который занимается чартером здесь уже несколько лет. Яхта «Валхала» с французским флагом на корме стояла у пирса в двухстах метрах от «Урании-2». Это был большой серьезный кэч с ярко-желтыми мачтами и металлическим корпусом. Капитана с лицом индейца и длинными волосами звали Паскаль. Он понял все с первого слова, пригласил нас к себе и быстро и по-деловому ответил на все наши вопросы. Он рекомендовал нам идти в Дрейк на хвосте циклона, только в этом случае есть вероятность не попасть в зону идущего за ним второго шторма. Еще он сказал, что, скорее всего южнее, шестидесятой широты будут восточные ветра. Такие сведения я мог помнить с удовольствием всю свою оставшуюся жизнь. Эта встреча подтолкнула меня на быстрые действия, и через пару часов, провожаемые Питом и Джулией, под грустную музыку губной гармошки Боцмана, стоящего на корме у флага, «Урания-2» отдала швартовы, сделала круг и пошла в сторону пролива Дрейка.

Пока мы выходили из лабиринтов островов Патагонии все тем же проливом Бигл, мы решили, что если в районе порта Уильямса нас заставят зайти, мы зайдем, хотя презирали, как и «Фредерик Шопен», поборы чилийцев, но за это возьмем у них разрешение на посещение острова Горн, так как он лежал на нашем пути в Антарктиду.

Три часа ходов, и справа по борту появляются одноэтажные дома порта Уильямса. Чуда не произошло, они вызывают «Уранию-2» и обязывают зайти. Заходим в узкую бухту, где стоят у деревянного пирса четыре яхты. Вокруг мели, подсаживаемся на одну из них, но не снимаемся, и я ничего не предпринимаю, хочу, чтобы чилийцы потрудились поставить нас на место, тем более если решили повоевать с парусной яхтой. Вскоре они приплывают целой командой на большой надувной шлюпке, все в форме, с пистолетами, но в итоге начинают трудные маневры по швартовке «Урании-2», которая никак не идет в узость. Темнота застает полицейских за трудной работой, но наконец яхта согласилась уместиться в узкой бухте. Взяв документы, идем в префектуру. На стене большая карта Антарктиды, где жирной прерывистой линией обозначен сектор собственности Чили. Ни много ни мало, но это почти весь Антарктический полуостров, где задолго до появления Чилийской станции существовала уже наша станция «Беллинсгаузен». Дежурный офицер повторяет выученную наизусть фразу, что для того, чтобы нам выйти из порта, они должны получить разрешение из Вальпараисо, своей центральной префектуры, находящегося, по крайней мере, в двух тысячах миль к северу от порта Уильямса. Хочется сказать им: «Расслабьтесь, ребята, на свете так много действительно приятных занятий, таких как наше путешествие, или ваши оса-до, матэ, футбол, наконец!» Ох и молодцы поляки с «Фредерика Шопена»! Мы тут же забиваем заявку на посещение мыса Горн, которую они отправляют по факсу в тот же Вальпараисо. И уходим на «Уранию-2». На яхте я сделал замечание команде по поводу рассыпанной на пол вермишели и, видимо, дольше, чем нужно, объяснял, что на яхте должна быть идеальная чистота. И тут всегда тихий, и обходительный Аркадий взорвался. Он кидал в меня ужасно обидные и несправедливые, на мой взгляд, фразы, что я изверг, что я ничего не понимаю в порядке, что у нас все нормально, но я канючу. Я, ошарашенный, оставался сидеть на ступеньках кают-компании, продолжая молча выслушивать крики Аркадия. Остальные молчали. Интуиция подсказывала, что в данный момент ничего страшного вовсе не происходит, хотя я, естественно, не привык к тому, чтобы кто-то на меня так орал. Но совершенно не хотелось «давать Аркадию достойный отпор» и тем более доказывать, что я хороший. Я чувствовал, что это усталость Аркадия. А устал он больше других. Он первый раз попал в такую переделку. Все остальные, кто больше, кто меньше, бывали уже в экстремальных ситуациях. А тут экстрим был по всем статьям: море, погода, сроки, страх перед стихией, безденежье, жрать нечего, а самое главное, что убивало, — это нереализованные до сих пор надежды на фото, что для Аркадия было самой большой бедой. А тут еще кэп пристал с лапшой, думал бы лучше, где деньги взять! Это был крик души Аркадия, и кое в чем я чувствовал свою вину.

К вечеру следующего дня нам пришло разрешение покинуть гостеприимную страну Чили. Мы заплатили пятьдесят долларов, и офицер выписал нам разрешение на посещение острова Горн. В этом был явный беспредел чилийцев, и сразу же вспомнились те счастливые времена, когда мы вместе, еще не с СЭРом, но с Дрейком, ходили этими пустынными водами, считая их своими.


Содержание:
 0  Под парусом в Антарктиду : Георгий Карпенко  1  От издателя : Георгий Карпенко
 2  Глава 1. Не упусти свой шанс, Урания-2! : Георгий Карпенко  3  Глава 2. Первые мили или кругосветная ниточка : Георгий Карпенко
 4  Глава 3. Московский порожняк : Георгий Карпенко  5  Глава 4. Перелет в другое измерение : Георгий Карпенко
 6  Глава 5. Острова в океане : Георгий Карпенко  7  Глава 6. На крыльях пассата : Георгий Карпенко
 8  Глава 7. Южная Америка справа по борту : Георгий Карпенко  9  вы читаете: Глава 8. В Южной Америке : Георгий Карпенко
 10  Глава 9. Огненная земля, пролив Дрейка, Антарктида : Георгий Карпенко  11  Глава 10. По южному полярному кругу : Георгий Карпенко
 12  Под парусом в Антарктиду. Небольшое послесловие : Георгий Карпенко    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap