Приключения : Путешествия и география : Боже, спаси Францию! Наблюдая за парижанами A Year in the Merde : Стефан Кларк

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу

В ваших руках мировой бестселлер — ироничный и остроумный роман-травелог о годе жизни 27-летнего британца Пола Уэста в Париже. Приехав в Вечный город по контракту для открытия сети английских чайных, герой очень быстро понимает, что с ленивыми французскими служащими следует держать ухо востро. Впрочем, как и с девушками, которые не прочь научить его премудростям французской любви…

Книга наверняка придется по вкусу как франкофилам, так и франкофобам, тем более что во избежание возможных санкций (включая применение грубой физической силы со стороны кого-либо в костюме от Yves Saint Laurent и Christian Dior!) автор изменил имена всех действующих лиц!

Автор хотел бы выразить благодарность французскому правительству за введение тридцатипятичасовой рабочей недели, что позволило ему заниматься более интересными делами в пятничный вечер, а не сидеть за работой. Merci.

СЕНТЯБРЬ: Les Deux…[1] и вместе им не сойтись

Почему французы недоверчиво относятся ко всем англоговорящим людям, а в особенности к тем из них, кто не знает французского (например, moi [2] )


Новый год начинается не в январе. Это известно каждому французу. И только бестолковые англичане думают, что он начинается в январе.

На самом деле новый год начинается в первый понедельник сентября.

Именно тогда парижане возвращаются на работу после отпуска длиной в месяц и, удобно устроившись в своих рабочих креслах, принимаются за размышления, где бы им провести праздники, выпадающие на середину ноября.

Кроме всего прочего это время, когда абсолютно любой замысел, созревший в умах французов — будь то новая стрижка или строительство атомной станции, — начинает претворяться в жизнь. Вот почему в девять часов утра в первый понедельник сентября я стоял в сотне метров от Елисейских Полей, наблюдая за тем, как окружающие беспрестанно целуются.

Мой близкий друг по имени Крис отговаривал меня от поездки во Францию.

— Насыщенная, интересная жизнь, — сказал он, — великолепная кухня, и женщины, которые не знают, что такое «политкорректность», зато их нижнее белье восхитительно. Но, — предупредил он меня, — жить с французами — это ад кромешный.

Крис три года проработал в лондонском представительстве одного французского банка.

— Все бритты попали под сокращение штата на следующий же день после вылета французской сборной из очередного этапа чемпионата мира по футболу. И совпадение в данном случае абсолютно исключено, — выдал он мне информацию.

По его мнению, французы ведут себя, как отвергнутая женщина.

— Давай вспомним, как в 1940 году они пытались заверить нас в своей любви, но мы лишь потешались над их акцентом и носатым Шарлем де Голлем. С тех пор ничего не изменилось: мы по-прежнему травим их своей отвратительной кухней и делаем вид, что французского языка не существует. Теперь ты понимаешь, почему они построили лагеря беженцев в нескольких сотнях метров от въезда в тоннель под Ла-Маншем и до сих пор отказываются от нашей говядины, несмотря на то что она уже давным-давно признана безопасной для потребления?

Мой ответ был таков:

— Извини, но я должен поехать и собственными глазами увидеть это нижнее белье.

Думаю, если при смене места работы вами в основном движет интерес к нижнему белью местных барышень, катастрофа неизбежна. Но в моем случае начало деятельности по годовому контракту было очень даже многообещающим.

Я добрался до конторы своего нового работодателя — шикарнейшего здания девятнадцатого века, высеченного из камня молочного цвета, чуть отливающего золотом, — и ринулся в самый центр кипучей офисной жизни.

Стоя у лифта, люди не переставали обмениваться поцелуями. Напротив автомата по продаже напитков они также приветствовали друг друга поцелуями. И даже девушка-администратор перегнулась через стойку, чтобы чмокнуть кого-то в щеку, — этим кем-то оказалась женщина, вошедшая в здание прямо передо мной.

«Ничего себе, — подумал я, — если вдруг разразится эпидемия лицевого герпеса, им придется натягивать презервативы на голову».

Я конечно же знал, что французы — любители приветственных поцелуев, но не до такой же степени! И теперь уже всерьез размышлял, не требование ли это компании — принимать лошадиную дозу экстези, прежде чем отправиться на работу.

Не торопясь, я все же приблизился к стойке. Покончив с поцелуями, девушка и женщина оживленно обменивались новостями. Судя по внешности той, что была за стойкой, компания не считала, что красота сотрудниц на ресепшене играет хоть сколько-нибудь значимую роль. Представьте себе особу мужеподобной наружности, от которой вряд ли дождешься приветливой улыбки. Она явно жаловалось на что-то подруге, но я не понимал ни слова.

С энтузиазмом новичка я широко улыбнулся. В ответ — полное безразличие. Следующую минуту я безмолвно стоял на расстоянии, подразумевающем: человек ждет, когда целью его визита наконец поинтересуются. И снова ноль! Словно я — пустое место!

Что ж, сделав полшага вперед, я выпалил пароль, заученный по-французски:

— Здравствуйте, меня зовут Пол Уэст. Я хотел бы увидеть месье Мартена.

Среди беглой болтовни двух дам мелькнуло слово «déjeuner» — «ланч», насколько мне известно. Потом они обменялись еще как минимум полудюжиной жестов, обозначающих «созвонимся», прежде чем девушка-администратор соизволила бросить на меня взгляд:

— Месье?

Ни слова извинения. Им, значит, можно было расцеловать друг друга, а я… могу и подождать.

Я снова повторил пароль. Вернее, попытался.

— Здравствуйте, меня… — Нет… Голова уже гудела от еле сдерживаемого гнева и языковой мешанины. — Пол Уэст, — сократил я, — месье Мартен. — В конце концов, чему глаголы? Мне даже удалось еще раз непринужденно улыбнуться.

Девушка за стойкой — бейджик на ее одежде подсказывал, что ее зовут Марианна (а по сути — Ганнибал Лектер), — неодобрительно фыркнула в ответ. Прочесть ее мысли было нетрудно: «И слова не может сказать по-французски! К тому же наверняка считает, что у де Голля большой нос. Ублюдок!»

— Сейчас я позвоню в его приемную, — надо полагать, произнесла она.

Сняв трубку, Марианна — Лектер принялась нажимать на клавиши; одновременно она не спускала с меня оценивающего взгляда, будто сомневалась, достоин ли я встречи с ее боссом.

«Неужели и вправду все так паршиво? — пришла мне в голову неутешительная мысль. — А ведь старался одеться настолько элегантно, насколько подобает выглядеть британцу в Париже…»

На мне был лучший темно-серый костюм от Paul Smith (единственный в моем гардеробе от самого известного модельера Британии). Рубашка настолько белая, словно шелк для нее получили от шелкопрядов, вскормленных на отбеливателе. От взгляда на изумительный галстук от Hermes захватывало дух — казалось, стоит только сунуть его в розетку, и он тут же наэлектризует все парижское метро. И даже трусы-боксеры я надел из черного шелка — ну, это в качестве сокрытого от глаз посторонних способа придать себе пущей уверенности. Француженки не единственные, кто умеет извлекать выгоду из нижнего белья!

И уж никоим образом я не заслуживал такого — теперь уже испепеляющего — взгляда, если сравнить меня с большинством из вошедших в это здание. Мужчины походили на Дилберта, героя комиксов об офисной жизни; женщины были одеты в однообразные юбки из каталога женской одежды; почти все — в чересчур разношенной обуви.

— Кристин? J'ai un Monsieur…[3] — произнесла Марианна.

Это был сигнал к действию, но какому?

— Votre nom?[4] — Марианна закатила глаза от отчаяния, вызванного моей непроходимой тупостью.

— Пол Уэст.

— Поль Весс, — произнесла Марианна, — к месье Мартену, — и повесила трубку. — Присядьте вон там. — На французском она говорила подчеркнуто медленно, словно обращалась к страдающему болезнью Альцгеймера.

Видимо, симпатичных сотрудниц босс приберег для своего офиса. Кристин, помощница месье Мартена, сопровождавшая меня на пятый этаж, оказалась высокой грациозной брюнеткой. На сочно накрашенных губах, способных возбудить мужчину с весьма и весьма приличного расстояния, играла улыбка. Стоя в кабинке лифта, я тонул в бездонных глазах своей спутницы. Легкие нотки корицы, присутствующие в ее духах, вызывали аппетит в определенном смысле этого слова.

Это был один из тех случаев, когда думаешь про себя: «Ну давай же, лифт, ломайся уже. Застрянь где-нибудь между этажами. Я недавно сходил в туалет и вполне могу подождать. Предоставь мне часик-другой, чтобы я успел очаровать это создание».

Беда в том, что сначала мне бы пришлось научить ее английскому. Я произнес было что-то игривое, но Кристин, продолжая улыбаться, извинилась на французском, что ни слова не понимает по-английски.

Что ж, теперь я по крайней мере знал, что есть хотя бы один представитель французской нации, которому я не ненавистен.

Мы вышли в коридор, впечатление от которого осталось смешанное: казалось, что в автопогрузчик ухитрились вписать черты готического особняка. По краям длинного ковра с восточным орнаментом виднелись узкие полосы отполированной (и скрипучей) половой доски. На потолке была лепнина, а стены прекрасно отштукатурены, но вместо оригинальных дверей — дымчатые стекла в стиле семидесятых. Вероятно, с целью прикрыть это смешение стилей по всей длине коридора выстроились кадки с обильной растительностью, готовой хоть сейчас послужить местом военных действий для жителей джунглей.

Кристин постучала в стеклянную дверь, из-за которой тут же раздался мужской голос:

— Entrez![5]

Я вошел, и вот он — на фоне Эйфелевой башни, верхушка которой уткнулась в затянутое облаками небо Парижа.

— Нет, нет, конечно нет! — Мне показалось, мой вопрос задел его.

— Ну и отлично!

Это было сказано так, что, окажись в этот момент в кабинете Кристин, он бы спустил брюки и на деле продемонстрировал свою мужскую состоятельность.

Жан-Мари хлопнул в ладоши, как будто хотел разогнать тестостерон, сгустившийся в воздухе.

— Твой кабинет — рядом с моим. И тот же вид из окна. Вот так перспектива, да? — Жест в сторону окна был таким, словно Жан-Мари представлял приглашенную звезду. — Если ты работаешь в Париже, совсем не обязательно, что у тебя за окном Эйфелева башня, — с гордостью произнес он.

— Отлично, — кивнул я в ответ, отметив про себя его «ты».

— Вот-вот, отлично. Мы бы хотели, чтобы тебе понравилось работать с нами, — сказал Жан-Мари.

Вполне возможно, что в тот момент он именно это и имел в виду.

Когда мы впервые встретились в Лондоне, месье Мартен рассказывал о своей компании «ВьянДифузьон» как о семье, в которой ему скорее отводилась роль любимого дядюшки, нежели хозяина. Лет десять назад он занялся бизнесом в сфере переработки мяса, переняв эстафету от отца, в недавнем прошлом — простого мясника. Сейчас у них четыре фабрики (совершенно примитивные — по сути дела, мясорубки: мычащие коровы на входе, мясной фарш — на выходе) и, как положено, головной офис. Оборот компании внушителен благодаря безмерной любви французов к гамбургерам, или steak hâchés,[6] как патриотично называют их в этих краях. Получив приглашение на работу, я подумал, что, возможно, мои идеи — неплохой шанс для его компании проявить себя на другом поле. Если дело пойдет, многие забудут о том, с чего все начиналось. Вот почему мой новый босс с таким теплом принимал меня сейчас.

Осталось только посмотреть — понравлюсь ли я в такой же степени и остальным в этой компании.

— Мне бы хотелось уточнить один момент, — едва успел вставить я, когда Жан-Мари уже летел по коридору в направлении переговорной, увлекая меня за собой, — как мне обращаться к коллегам — «tu» или «vous»?

— О! Да это элементарно! На своей должности ты каждому, с кем работаешь, можешь говорить «tu». За исключением, может быть, тех, кто выглядит намного старше. Да, и еще в том случае, если обращаешься к человеку, с которым еще не знаком. И большинство работников компании будут говорить тебе «tu». Правда, кто-то может прибегнуть и к «vous», если занимает ну очень низкий пост или совершенно тебя не знает. Понял?

— Н-у-у-у… в целом да.

— Да ты не бери в голову — все, кто связан с тобой по работе, говорят по-английски.

Мой новый шеф поднялся и вышел из-за стола, чтобы поприветствовать меня.

— Месье Мартен, — произнес я, протягивая ему руку, — рад новой встрече с вами.

— Зовите меня Жан-Мари, — ответил он на превосходном английском, почти без акцента, и, тут же взяв меня за руку, так близко притянул к себе, что я подумал: «Неужели сейчас поцелует в щеку?» Но нет — босс всего лишь хотел похлопать меня по плечу. — Добро пожаловать во Францию! — сказал он.

Черт подери! Есть уже два человека во Франции, которым я симпатичен.

Несмотря на серьезную должность — председатель Совета директоров компании, Жан-Мари казался отличным малым. Ему было около пятидесяти, но в его карих глазах светилась искорка молодости. Волосы уже начали редеть, но то, как он зачесывал их назад, придавало ему особый шик. Я уже не говорю о роскошной сорочке небесно-голубого цвета и оттеняющем ее золотистом галстуке. Лицо тоже казалось открытым и дружелюбным.

Жан-Мари попросил для нас кофе, а я про себя отметил, что он обращается к Кристин, говоря ей «tu», в то время как она отвечает ему «vous».[7] Я так и не смог понять разницу в употреблении этих слов.

— Присаживайтесь, Пол. — Жан-Мари сделал радушный жест, вновь переходя на английский. — Все в порядке? Как перелет? Гостиница устраивает?

— О да, все отлично, благодарю… — Шаблонные вопросы, но для начала разговора — почему бы и нет?

— Здорово, очень здорово. — Когда он смотрел на меня, складывалось впечатление, что вопрос моего благополучия вытесняет все остальные: «Ну его к богу в рай, это глобальное потепление! Понравилась ли Полу гостиница? — вот что имеет первостепенное значение сегодня!»

— Мне показалось, что в Париже все абсолютно счастливы оттого, что могут поцеловать друг друга, — сказал я.

— О да! — кивнул Жан-Мари, поглядывая через стеклянную дверь в коридор. Видимо, он надеялся, что кто-то из коллег забежит поцеловать его в щеку. — Все дело в rentrée — возвращении на работу после отпуска. Ну… представьте, что вы вернулись домой из космического полета. Для нас, парижан, все, что дальше десяти километров от «Галери Лафайет»,[8] — это другой мир. Многие не видели друг друга целый месяц и безумно рады встрече. — Тут он фыркнул, словно вспомнил что-то сугубо личное. — По правде говоря, это не такая уж и безумная радость, но мы не можем не ответить на поцелуй коллеги.

— Даже если это мужчина?

Жан-Мари рассмеялся:

— Вы думаете, что французские мужчины женоподобны?

— По-английски? Думаешь, мне не стоит освоить французский?

Мой вопрос остался без ответа. Жан-Мари ободряюще сжал мое плечо, прежде чем мы вошли в переговорную.

Комната была достаточно просторной, окна выходили на разные стороны. В одном — Эйфелева башня, в другом — внутренний дворик и стеклянный фасад современного офисного здания.

Кроме нас в комнате было еще четыре человека. Двое стояли у окна, двое сидели за овальным столом.

— Знакомьтесь, это Пол. — Жан-Мари представил меня по-английски.

Мои новоиспеченные коллеги обернулись. Я пригляделся к ним. Один из мужчин оказался высоким блондином с густой шевелюрой. Выглядел он лет на сорок. Второй — худощавый, лысый, совсем молодой. Женщин тоже было две. Одна — натуральная блондинка лет тридцати. Волосы теплого медового оттенка убраны в тугой хвост на затылке, подбородок так выдавался вперед, что лишал ее всякого очарования. Вторая — в неприметной блузке розового цвета — выглядела примерно на тридцать пять. Круглолицая, с большими карими глазами, она показалась мне добрейшей души человеком.

Каждого из них я поприветствовал рукопожатием и… тут же забыл их имена.

Мы сели за стол. Я и Жан-Мари — по одну сторону, они, все четверо, — по другую.

— Ну что ж! Момент волнительный, — начал босс. — Как говорят англичане, мы меняем курс, устремляемся к новым горизонтам. Французские компании, работающие в сфере быстрого питания, как вы знаете, не смогли обойтись без нашего фарша. Но теперь в наших планах — получить еще большую прибыль, открыв сеть кафе. Вот почему я привел вам человека, знающего толк в этом деле. — Он с гордостью указал на меня. — Как вы уже, наверное, слышали, Пол управлял маркетинговым департаментом сети французских кафе в Англии. Кафе назывались «Voulez-Vous Café Avec Moi».[9] Сколько кафе ты открыл, Пол?

— На момент моего ухода из компании — тридцать пять. Но это было две недели назад, теперь их, возможно, больше.

Это была шутка, но присутствующие уставились на меня в изумлении, готовые поверить в непостижимый для французов англо-американский динамизм.

— Да, — вставил Жан-Мари, пытаясь реабилитировать мою только что запятнанную репутацию, — я лично убедился в успехе этой компании и потому хотел заполучить их руководителя по маркетингу. Мне ничего не оставалось делать, кроме как поехать в Лондон, чтобы э… обезглавить… — Он вопросительно повернулся ко мне.

— Охотиться за светлой головой, — подсказал я.

— Да, спасибо, охотиться за светлой головой. Уверен, что, взяв в свои руки открытие сети английских кафе во Франции, Пол добьется успеха, достигнутого им однажды при работе над… э… идеей открытия в Англии французских кафе. Пол, может быть, ты продолжишь и сам расскажешь о своей работе? — Очевидно, Жан-Мари исчерпал собственные силы, пока выстраивал лексическую конструкцию последнего предложения.

— Конечно. — Я окинул взглядом сидящих напротив людей, пытаясь придать лицу выражение вселенской любви к ним. — Меня зовут Пол Уэст. — Я был уверен, что мои коллеги тут же принялись проговаривать про себя мое имя. — Как вы уже слышали, я был занят в проекте по созданию сети «Voulez-Vous Café Avec Moi». Мы начали в июле прошлого года — четырнадцатого июля… ну да, конечно, в день взятия Бастилии, — и нашими первыми ласточками были пять кафе в Лондоне и Юго-Восточной Англии. А остальные потом открывали в крупных городах и торговых центрах, в три этапа, по десять кафе. Я захватил с собой отчет, чтобы, просмотрев его, вы смогли составить представление о том, как это делается. Еще до проекта с открытием кафе я работал в небольшой пивоваренной компании… — Увидев нахмуренные лица, я поспешил закончить свою речь: — Ну вот, в общем-то и все.

— Ты так молод, — раздался голос худощавого паренька. В интонации не было укора, но раздражение присутствовало. Акцент у него был какой-то странный. Не совсем французский. Не мог разобрать, откуда он.

— Не то чтобы очень. Мне двадцать семь. Будь я рок-звездой, уже отошел бы в мир иной, — ответил я.

Парнишка принялся извиняться жестами: «Нет, нет, я ни в коем случае не критикую. Наоборот, пытаюсь выразить восхищение».

— О да, мы все восхищаемся Полом. А как же иначе?! — Жан-Мари снова повернул всё так, что мне стало казаться, будто все вокруг очарованы моей персоной. — Почему бы каждому из вас не рассказать что-нибудь о себе? — продолжил он. — Бернар, давай начнем с тебя.

Бернаром оказался высокий, коренастый блондин с аккуратными усиками. Шевелюра у него действительно была густой, но в то же время аккуратно подстриженной. Он больше походил на шведского полицейского, рано оставившего службу из-за плоскостопия. Тон галстука совершенно не вязался с бледно-голубой рубашкой. Для полноты картины не хватало надписи на лбу: «Скучный», но подобное тату сделало бы персону Бернара чересчур интересной для окружающих.

Бернар нервно улыбнулся и начал:

— Меня зовут Бер… нар, я отве… ответствен по связям с общественность, э…

«Черт подери, — выругался я про себя, — разве Жан-Мари не говорил, что встреча будет проходить на английском? Как же вышло, что некоторым позволено изъясняться на венгерском?»

Еще пару минут Бернар из Будапешта продолжал в том же духе, пока наконец застывшее выражение его лица не сообщило о том, что в ходе своей не подлежащей декодированию речи он подошел к чему-то чрезвычайно важному:

— Я с нетер… пиенем жду нашей совме… тной работы.

«Погодите-ка, — подумал я, — хоть я и не владею ни одним из языков Центральной Европы, но я все же понял его. Он с нетерпением ожидает нашей совместной деятельности. Да здравствует вавилонская рыбка![10] Это же английский, но несколько в ином варианте — отличном от того, что мы знаем».

— Спасибо, Бернар, — сказал Жан-Мари и улыбнулся ему, пытаясь подбодрить. Интересно, он специально выбрал самого ужасного из всех присутствующих англофилов, дабы блеснуть на его фоне превосходным знанием языка? Я втайне надеялся, что так оно и было. — Кто следующий? Ну давай ты, Марк.

Марк — это тот лысый и худощавый. На нем была темно-серая рубашка с воротом нараспашку, к тому же помятая. Оказалось, что несколько лет он прожил в южной части Штатов, — вот откуда взялся этот странный акцент, напоминавший речь Скарлетт О'Хары[11] после нескольких стаканов перно.

— Я возголовляю хай чии, — начал он.

— Возголовляю хай чии, — ободряюще повторил я, ломая голову, что же это могло значить.

В любом случае, что-то связанное с чаем. Это уже ближе к сути дела.

— Да. Сложенная сис… тем, — подтвердил Марк.

— О! Ай-Ти,[12] — воскликнул я, а Марк, насупившись, поглядывал на меня. — Ты превосходно изъясняешься по-английски, — тут же добавил я. — Сколько ты жил в Штатах?

— Закончив… ши универ… ситет в Джо-Ржи, я год проживать там, а потом пять годов в страовой фирме в Атлане. В отделе хай чии, коничн.

— Коничн, — выразил согласие я.

— Хорошо, Марк. Теперь Стефани? — Жан-Мари блестяще выступал в роли церемониймейстера.

Стефани оказалась той самой блондинкой с выдающейся челюстью. В ее исполнении английский был сильно приправлен акцентом, до неузнаваемости искажен грамматически, но к тому времени мой слух уже начинал распознавать и такой вариант родного языка.

Стефани «отвеча… ла са зукоупки» (закупки) мяса и была «очиень частлива», что «сноува може занимать… ся зукоупкими» для запускаемой сети «англейских чаиньих».

Ей, однозначно, так же трудно было говорить, как мне слушать…

Закончив свой лаконичный рассказ, Стефани молча посмотрела на Жан-Мари, просемафорив ему глазами: «Как ты и велел, я сделала пятьдесят отжиманий и надеюсь, оно того стоило, чертов садист».

— Спасибо, Стефани. Николь.

У второй дамы — темноволосой, с короткой стрижкой — был приятный мягкий голос, и говорила она отчетливо. В будущем проекте Николь отводилась роль финансового директора (впрочем, как и во всех остальных направлениях деятельности компании).

— Вы бывали в Англии, не так ли, Николь? — спросил я. — Видимо, достаточно часто, судя вашему произношению?

Первое правило офисной жизни — не упускайте случая польстить своему финансовому директору.

— Да, мой муш был хангличанином, — ответила она с задумчивой улыбкой на лице.

«О боже, он ушел от нее или умер? — тут же подумал я. — В любом случае, сейчас не время спрашивать об этом».

— Пол, смотри не попадись на удочку Николь, — раздался голос Жан-Мари. — Кажется, что эта женщина бесконечно добра, но сердце у нее каменное. Именно благодаря ей наши финансовые дела идут так хорошо. Вот кто начальник на самом деле.

Лицо Николь зарделось. Наверное, в этот момент она поняла, что от взора шефа ускользают многие сильные стороны ее личности. Пока он восхваляет профессиональные качества своей подчиненной, она мечтает высвободить грудь из тесного бюстгальтера и дать ему возможность оценить все ее истинные достоинства. Или я мыслю стереотипами?

— Ну что ж. Должен признать, ваш английский намного лучше моих познаний во французском, — обратился я ко всем, бросив более пристальный взгляд в сторону лингвоинвалидов Стефани и Бернара. — Я купил компакт-диск для самостоятельного изучения французского языка и обещаю вам начать обучение toot sweet.[13]

Они были так милы, что даже рассмеялись.

А раз мы уже познакомились и обрели статус коллег, я решил, что самое время закинуть удочку и кое-что предложить. Ничего такого, что могло бы вызвать жаркую полемику.

— Может, мы могли бы придумать рабочее название для нашего проекта? — предложил я. — Ну, что-то временное, просто чтобы наш коллектив сплотился под каким-нибудь именем. Что-нибудь вроде «Время чаепития».

— О! — тут же вырвалось у Бернара, подскочившего на месте. — Но у нас уже ес имье: «Мой чай богат».

Я недоуменно нахмурился, все остальные расхохотались. В надежде на понимание и поддержку от Жан-Мари, я обернулся к нему. Но его взгляд где-то блуждал.

— «Мой богатый чай»? В качестве бренда для чайных? Но это не имя, — осмелился возразить я. — На самом деле это словосочетание вообще не имеет смысла.

— О-о! — Бернару было сложно совладать с английским в целом, но вот отдельные звуки давались ему легко. — «Мой чай богат» — забавное имье. В ем есть анлийский юмэр.

— Английский юмор? Но мы не говорим так.

Бернар с надеждой посмотрел на Жан-Мари.

— Бернар конечно же имел в виду «Мой портной», — объяснил Жан-Мари.

— Твой портной? — Мне казалось, что я оказался в гуще событий какого-то сюрреалистического фильма. Вот-вот в окно влетит Сальвадор Дали, а из его брюк будет торчать французский багет.

— «Мой портной богат», — повторил Жан-Мари.

— На самом деле?

«Ну вот и Сальвадор на подходе», — подумал я, но в окне по-прежнему виднелась лишь Эйфелева башня.

— Мой портной богат — типично английское выражение.

— Это не так.

— Но французы полагают именно так. Это выражение часто встречалось в старых учебниках по английскому языку.

— О’кей, о’кей, кажется, я понял! — Все внимательно смотрели на меня, словно ожидая, что я наконец-то расхохочусь. — Имелось в виду что-то вроде «моего извозчика вдруг ударило молнией».

— Что? — На этот раз французская составляющая нашей сборной оказалась в замешательстве.

— Это из наших учебников, — объяснил я. — Теперь я вас понял. — С этими словами мое лицо озарила улыбка первооткрывателя. Присутствующие закивали в ответ. Недопонимание рассеялось, проблема разрешилась! — Но это не меняет главного: название ужасно. — Я счел нужным сообщить об этом для их же блага. Ради успеха проекта.

— О!

— Ты твердо уверен, что нужно выбрать «Время чаепития»? — Энтузиазма в голосе Жан-Мари не было. — В нем не хватает какой-то яркости, что ли…

— Да нет же, нет. Это всего лишь рабочее название. Думаю, нам стоит определиться с конкретным брендом, только проанализировав рынок. Хорошо, если вам не нравится «Время чаепития», как насчет «Чай на двоих»?

— Ну нет, — возразила Стефани. — Эт тоже звучит слишком скучно. Нужно что-т забавнуе. Как Биер… нарр сказал, что-т с анлийский юмэр.

— И… эээ… что, если мы назвем «Чайное кафе»? — предложил Марк.

— «Чайное кафе»? — Я снова пребывал в замешательстве.

— Ага. «Чайное кафе», — подтвердил он.

Стефани согласно закивала головой. «Отличная идея», — выражал ее взгляд.

— «Чайное кафе»? Но в этом опять же нет ничего английского.

— Да, — категорично заявила Стефани. — У вас ведь полно имьен с апострофом. Бар Гарри, статуя Свободы. Ведь все это пишится с апостроф.

— «Бруклинский мост», — вновь отозвался Марк.

— «Трафальгарская площадь», — вставил Бернар.

— Н-е-е-е-т…

— «Роллс-ройс», — пришел Бернару на ум удачный вариант.

— Нет!

«Где они понабрались этого ужаса?!»

— Во Франции подобные названия считаются типично английскими. — Жан-Мари снова выступал в роли переводчика. — На Елисейских Полях есть американское кафе под названием «Бутербродное кафе».

— Именно так, — подтвердила Стефани, тыча пальцем в стол.

— О’кей, оно может так называться, я не спорю. Но английским тут и не пахнет, — настойчиво продолжал я. — Это все равно что вы назвали бы место для лагеря un camping,[14] а место для парковки un parking.[15] Вы можете считать, что это звучит по-английски отлично, но это не так.

— О! — Стефани с мольбой в глазах посмотрела на Жан-Мари. Как-никак, а он судья. «Что это было? Нападки на французский язык? Желтая карточка, не меньше!»

— Каждой стране свойственно брать что-то из культуры другой, — начал Жан-Мари. — Когда я был в Англии, то заметил, в меню всех ресторанов присутствовало клубничное крем-брюле. Но крем-брюле — это крем-брюле. Почему бы не изобрести клубничный багет? Или клубничный камамбер?

Французы одобрительно закивали в ответ на строгое, но справедливое возмездие со стороны своего шефа.

— Да, это все равно чт вы, англейчане, льете опильсиновый сойк в шампайнское, — присоединилась Стефани. — Merde![16] — выругалась она на французском.

Остальные в знак солидарности сморщили носы при упоминании такого надругательства над их святыней.

— А вы добавляете черносмородиновый ликер в шампанское, чтобы получить кир-рояль.

Я прочитал это в путеводителе, но тут же пожалел о сказанном: французы злобно зыркнули в ответ на проявление моего английского остроумия вкупе со всезнайством.

Жан-Мари поспешил смягчить возникшее напряжение:

— Необходимо провести анализ рынка. Выяснить реакцию и восприятие предложенных сегодня названий и иных вариантов. А потом составить список предложений.

— Точно. — Я согласно закивал, как кивает пластиковая овчарка на панели автомобиля. Блестящая мысль французского дипломата — за нее надо ухватиться!

— Тогда, может, Бернар возьмется за это? — предложил Жан-Мари.

Бернар улыбнулся. Кто бы сомневался — именно такой человек, как он, справится с работой на «отлично»! Судя по загоревшемуся в глазах Бернара огоньку, я мог точно сказать: этот малый преисполнен уверенности в том, что сможет убедить исследователей общественного мнения в гениальности собственных идей.

— Ну и отлично, мудрое решение! — резюмировал Жан-Мари. — Встреча прошла в истинно английском духе! Я имею в виду, что мы сразу приняли какое-то решение!

Решение?! Мы не смогли договориться и готовы заплатить неведомым консультантам со стороны, которых с легкостью подкупит парень с бредовыми идеями в голове из нашей же компании! Мне все это не казалось таким уж мудрым. Но это была первая встреча с французскими коллегами и первые переговоры. Мне многому предстояло научиться.

За пределами офиса мои попытки интегрироваться во французское общество также не вселяли оптимизма.

Жан-Мари оплачивал мое проживание в отеле, располагавшемся в километре западнее Триумфальной арки, что на самом деле с трудом можно было назвать Парижем. Отель находился как раз за восьмиполосной магистралью, носящей романтическое название — авеню Великой Армии. По ней из Парижа можно попасть прямо к небоскребам делового центра под названием Ла Дефанс.

Отель оказался неприметным современным зданием из бетона, цветом напоминающего снег, на который успела помочиться собачка. Отделка моего номера была выполнена точно в такой же цветовой гамме. Подразумевалось, что номер двухместный, но я видел единственный способ для пары уместиться на клочке предоставляемой им площади — заняться любовью стоя. Возможно, это был хороший вариант, но действия подобного характера за время моего пребывания там случались не часто.

Как бы то ни было, а район под названием Нейи считался фешенебельным. Правильно было бы произносить как «Ней-и», а не «Нью-ли», как в общем-то я и называл его все время, пока жил там. Ничего примечательного там не было, разве что две-три торговые улицы с кучей мелких магазинчиков, которых уже не сыскать во всей Великобритании. Рыбные магазины, сырные лавки, ларьки, торгующие шоколадом, прилавки с сырым и уже приготовленным мясом, лотки с кониной и даже отдельная палатка, торгующая исключительно жареными цыплятами.

И вот однажды, когда батарейки в моей мини-хай-фай системе в очередной раз впали в кому, я решил отправиться в местную мастерскую за сетевым адаптером.

Была суббота, я вышел из дому и наконец-то отыскал витрину небольшого магазинчика, заваленную всяческими радиоштучками, вспышками и другими электрическими вещицами.

Зайдя внутрь, я обнаружил длиннющий стеклянный прилавок с бесчисленными отпечатками пальцев на нем. Всюду навешанные полки, забитые чем попало, начиная с крошечных батареек до пылесосов и кухонных комбайнов. Среди всех этих ящиков и отсеков я отыскал глазами средних лет мужчину в серой нейлоновой куртке, с таким же серым, бесцветным лицом. Ни дать ни взять, парижский кузен семейки Адамс.[17]

— Здравствуйте, — улыбнулся я, словно заранее извиняясь за свой ужасный французский.

В ответ он оценивающе посмотрел на меня из-под торчащих во все стороны, словно колючая проволока, бровей. Судя по всему, никаких светлых ассоциаций мой облик в его голове не вызвал.

Вот здесь, возможно, имеет смысл уточнить, что в тот момент на мне был не костюм от Пола Смита, а оранжевая рубаха, купленная однажды на блошином рынке на Портобелло.[18] Мне казалось, что ее цветочный орнамент, словно родившийся при взрыве на гавайской фабрике красок, придавал моему виду непосредственность и дружелюбие. Особенно в сочетании с удлиненными шортами и кроссовками огненно-красного цвета, напоминающего цвет огнетушителя. По моим наблюдениям, редкий житель района Нейи мог одеться во что-либо похожее. Но на дворе стоял теплый осенний день, и мне в голову не могло прийти, что подобный прикид может значительно сократить шансы купить электроприбор.

— Je[19] — Открыв рот, я понял, что не знаю французских слов для хай-фай системы, силового провода, штепселя, адаптера, и, если уж совсем честно, как по-французски сказать «электричество», я тоже не знал. Вот в Великобритании, если тебе нужно что-нибудь из электротоваров, ты просто заходишь в супермаркет и сам отыскиваешь все необходимое. В самом худшем случае ты можешь просто показать пальцем на требуемый предмет.

— J'ai un ha-fa…[20] — Я снова решился заговорить на французском, с особой тщательностью имитируя возрастающую интонацию в конце предложения.

Продавец не выглядел озадаченным, что вселяло уверенность, но и особого интереса не проявлял. Решив бороться до конца, я отважился нырнуть в лингвистические дебри глубже:

— J'ai un ha-fa anglais…[21] — И снова широкая извиняющаяся улыбка — я стараюсь изо всех сил, пожалуйста, потерпите еще чуть-чуть.

— J'ai un ha-fa anglais, mais ici…[22]

Всем своим видом я стремился показать собственную беспомощность, что не требовало особых усилий. Но продавец по-прежнему не проявлял желания прийти на помощь. Черт возьми! Выругавшись про себя, я нажал кнопку катапультирования из лингвистической каши:

— Мне нужен адаптер, чтобы я мог включить купленную в Англии хай-фай систему в здешнюю розетку, — объяснил я на родном английском, продемонстрировав отличную дикцию и богатую мимику.

Мне всегда казалось, что французы — любители изъясняться жестами и мимикой, но этот тип явно не был поклонником Марселя Марсо.[23]

— Parle français,[24] — сказал он с чуть слышным «а?» на конце, являвшемся, по-видимому, среди жителей Нейи сленговым эквивалентом для обращения: «Ты, тупой английский кретин».

— Если б умел, то заговорил бы, мерзкий тупица! — Рявкнув в ответ, я почувствовал легкое облегчение оттого, что выругался, но он этого не понял.

И что же? Хозяин магазина всего лишь пожал плечами, будто говоря: «Ну, это твоя проблема, не моя! Расклад не из приятных, но забавный, потому как ты, похоже, из числа тех идиотов, которые вечно вляпываются в глупые, безнадежные ситуации типа этой. Да, кстати, рубашка, что на тебе, выглядит отвратительно!» И все это — одним пожатием плеч!

Шансов выиграть в бессловесном состязании и уж тем более заполучить адаптер не было никаких, так что я молча вышел из магазина.

Пройдя не больше метра, неожиданно для себя я оказался в одной из поз китайской гимнастики тай-цзи: колени согнуты, одна нога поднята. Носок моего распрекрасного кроссовка, угодив в коричневую лепешку собачьего дерьма, оказался густо вымазан в этой гадости.

— Shit![25] — вырвалось у меня по-английски.

Мне показалось или французская речь продавца электротоварами действительно раздавалась мне в след: «Да нет же, ты хотел сказать, „merde“, неуч иностранный!»


Со временем я пришел к пониманию, что Париж чем-то напоминает океан. Океан — прекрасное место обитания, если ты — акула. Вокруг полно свежайших морепродуктов, и если кто-то пытается подсунуть тебе дерьмо, ты просто перекусываешь этого подлеца пополам. Возможно, ты не будешь угоден всем и каждому, но тебя оставят в покое.

Если же ты — человек, ты вынужден держаться на поверхности, бороться с волнами и остерегаться акул. Так что единственное, что тебе остается, — побыстрее самому превратиться в акулу. И первый этап перехода в это состояние — овладеть языком акул.

У меня был компакт-диск по самостоятельному изучению языка, но мне пришло в голову, что помощница Жан-Мари, Кристин, возможно, захочет дать мне пару частных уроков. В конце концов, с таким же успехом ты можешь заполучить в собственное распоряжение акулку со стройными плавниками.


Кристин — и зачем только эта идея пришла мне в голову!

Я не принадлежу к тому типу парней, для кого любовь — это игра. И мне не особо везло в любовных делах. В этом кстати одна из причин, почему я с таким энтузиазмом отнесся к предложению покинуть Англию. В Лондоне у меня была подруга — Рут. Но история наших отношений — это история взаимного разрушения. Мы звонили друг другу, договаривались встретиться, а затем принимались ждать, кто же решится позвонить первым и, выдумав правдоподобный предлог, отменит встречу. Но рано или поздно день нашей встречи, состоящей из ожесточенных склок и/или фееричного секса, все же наступал. Затем мы на пару недель снова забывали друг о друге, после чего опять созванивались, и так далее, и тому подобное. Мы оба сочли мое желание эмигрировать показателем того, что наши отношения, видимо, были далеки от идеала.

Оказавшись в лифте с Кристин, я остро ощутил, что уже, пожалуй, недели две как не наслаждался неземной феерией, которую способна подарить только женщина. Однако нерастраченные гормоны, в избытке наводнявшие мою кровь, были ни при чем: я и без них ощущал сокрушительную силу ее красоты. Длинные, небрежно уложенные волосы — последнее, как я понял, являлось отличительной чертой большинства француженок — предоставляли ей возможность застенчивым, но в то же время очень сексуальным жестом поправлять выбивавшуюся время от времени прядь. Кристин была худенькой — опять же, как и большинство француженок, — но, несмотря на это, являлась счастливой обладательницей округлых форм во всех полагающихся местах. А глядя в глаза потрясающей красоты — золотистого оттенка, — я понимал, что тоже не кажусь ей Квазимодо.[26] Каждый раз, заходя к Кристин в кабинет, я наслаждался трепетом ее неимоверно длинных (и, заметьте, не накладных) ресниц, заставлявшим меня оказываться у ее стола гораздо чаще, чем это требовалось в ходе повседневной деятельности.

Мой ужасный французский не переставал забавлять ее. И даже если мне приходилось выставлять себя дураком, я определенно был счастлив, поскольку это служило источником хорошего настроения и искреннего смеха Кристин.

— Tu es professeur pour moi,[27] — исковеркав все что можно, сказал я как-то в один из первых рабочих дней.

Она рассмеялась, а я притворился, что обиделся.

— Non. Je veux parler français,[28] — сделал я второй заход.

Кристин снова расхохоталась и ответила что-то неподвластное моему пониманию.

— Tu apprendre anglais avec moi?[29] — предложил я. — Nous,[30] э…

Приложив максимум театральных способностей, я попытался изобразить, как мы учим друг друга говорить. Но пантомима вышла несколько неоднозначной, чего я никак не предполагал.

Но даже мое неудавшееся представление, напоминающее, скорее, о посещении гинеколога, нежели об изучении языка, не вызвало у Кристин разочарования. После работы мы отправились пропустить пару коктейлей в баре на Елисейских Полях, где цены, мягко говоря, кусались. В местах, подобных этому, люди чинно восседали в креслах Philip Stark[31] и втайне желали быть замеченными.

Я наклонился над столиком, чтобы быть поближе к Кристин, и мы принялись беседовать о жизни в Лондоне и Париже на помеси английского и французского. Моя речь в большинстве своем напоминала воркование голубя. Но стоило нам выйти на финишную прямую к новому этапу отношений, как Кристин неожиданно решила сыграть роль Золушки.

— Mon train![32] — вскрикнула она.

— Non, non, le metro est très…[33] yxxx… — попытался возразить я, желая донести до нее, что на метро она успеет домой раньше, прежде чем поезд превратится в тыкву.

Кристин покачала головой и достала раскладную карту со схемой движения пригородных поездов. Она жила далеко за пределами Парижа.

— Viens chez moi,[34] — в шутку предложил я. Это была одна из самых привлекательных фраз в списке полезных выражений на моем компакт-диске. Она красиво звучала: «Вьен ше муа», вызывая ассоциации с поцелуем.

Кристин раздосадованно вздохнула, оставила легкий отпечаток темной помады на моих губах и, нежно проведя рукой по щеке, ушла. Я ощутил, что пригвожден к столу на веки вечные: теперь усмирить мое возбуждение могла только резолюция Организации Объединенных Наций.

В чем дело, я так и не понял. Вообще, существовало два сценария, по которым разворачивались отношения с большинством англичанок, случись нам выпивать в баре после работы. Они либо сразу давали понять, что я далеко не Мистер Секси, либо в тот же вечер переходили к демонстрации чудес акробатики в моей постели. Наверное, в Англии мне больше везло на последних.


Первое, что я сделал на следующее утро, — принес ей кофе в кабинет.

— Ce soir, tu veux?[35] — Короткой фразой я предоставил Кристин возможность выбора между обучением практике речи или чем-то, требующим более тесного контакта.

— Boire un verre?[36] — предложила она.

Для начала, по крайней мере, неплохо.

— On se retrouve au bar à dix-neuf heures[37] — тщательно выговаривая каждое слово, спросила Кристин.

«Встречаемся в баре. Держим это в секрете. Неплохо», — подумал я. Вчера мы вышли из офиса вместе, сопровождаемые удивленными взорами коллег.

В тот вечер мне показалось, что Кристин была не особо настроена говорить по-английски. Она принялась расспрашивать меня на французском, не женат ли я, нет ли у меня детей в Англии.

— Mais non![38]— заверил я, придерживаясь выбранной ею линии и говоря на чужом языке.

— Pourquoi pas?[39]

— Ну-у-у… — было моим объяснением. Знание французского не позволяло вдаваться в более детальное описание наших ужасных отношений с Рут.

Ровно в восемь Кристин обворожительно взмахнула ресницами и, вновь нацепив маску Золушки, поспешила удалиться минута в минуту.

Нет, ну правда, никак не пойму француженок! Они что — приверженцы интеллектуальной прелюдии? Или предпочитают исключительно платонические отношения?

А может, им нравится, когда мужчина набрасывается на них?.. Вряд ли — я еще не встречал женщины, какой бы национальности она ни была, для которой процесс соблазнения был бы сродни игре в регби.

Скорее всего, поведение Кристин воплощало суть отношений между нашими странами — она дразнит меня, демонстрируя свою сексуальность, но держится на расстоянии, опасаясь подхватить вирус коровьего бешенства.[40]

Я пытался найти ответ в подготовленном по моей просьбе докладе на тему «Что французы на самом деле думают об англичанах». Ничего конкретного о том, почему Кристин отказывалась лечь в мою постель, в нем не оказалось, но чтение, тем не менее, выдалось занимательным. Помимо коровьего бешенства и хулиганства, слово «anglais»[41] вызывало у французов следующие ассоциации: королева, Шекспир, Дэвид Бэкхем, Мистер Бин, «Роллинг Стоунз» (все это носило положительный оттенок, как ни удивительно) и конечно же чай, воспринимаемый французами как принятый среди воспитанных людей напиток. (Очевидно, французам никогда не приходилось видеть, как в кафе на пляже шестнадцатилетний стажер вливает в одноразовый стаканчик разбавленный чай, а мне известно все, что касается разбавленного чая, ведь я и сам был когда-то стажером.) Во французских кафе чашка чая стоит в среднем в два раза дороже, чем эспрессо.

Боже праведный, подумал я, ну почему вся эта затея с английскими чайными выпала на мою долю? И почему, раз уж мне довелось заниматься этим, не подобралась куда более работоспособная команда?

Предполагалось, что этот и много других докладов должны прочитать все мои коллеги, но, когда бы я ни спросил их мнение о прочитанном, в ответ раздавалось: «Очиень энт-рес-но». Они вообще, черт их дери, не прикасались к этим документам! Я бы даже сказал, что французская часть команды практически не принимала участия в работе над проектом. Осень только начиналась, а они уже ни на что не годились.

Похоже, мне ничего не оставалось, кроме как поговорить с Жан-Мари о переводе Стефани, Бернара и Марка в какой-нибудь другой проект, представляющий для них хоть какой-то интерес. Во всяком случае, чтобы они не имели никакого отношения к сети моих чайных.

Безусловно, я обречен на ненависть с их стороны, но иного выбора у меня не было.


Сообщив Жан-Мари, что хотел бы обсудить с ним один деликатный вопрос, я с удивлением встретил его настойчивое приглашение отправиться на ланч сегодня же в midi[42] В подробности шеф вдаваться не стал.

В полпервого мы вышли из офиса под гул раздававшихся отовсюду «Bon appétit».[43] Сотрудники, видевшие нас, выкрикивали пожелания приятного аппетита с таким воодушевлением, словно поздравляли с Рождеством. Казалось, что обыкновенный ланч был для них чем-то вроде праздника. А почему бы и нет?!

Улицы наводнили офисные служащие в элегантных одеждах. Оказываясь в такой близи к Елисейским Полям, все чаще видишь вокруг себя приверженцев Dior и Chanel. Солнечные очки, сумки, юбки… Но все это исключительно на людях среднего возраста. Тут же щебечущие стайки молоденьких секретарш с распущенными длинными волосами, как у Кристин. Стройные ножки обтянуты дизайнерскими джинсами, а высокие груди так и манят к себе откровенные взгляды солидных мужчин. Включая Жан-Мари, чей взгляд метался, то спускаясь вдоль стройной девичьей спины, то вновь взлетая к соблазнительным выпуклостям.

Мимо прошли две шикарные дамы, одетые в твидовые костюмы. Однозначно, в Париже был свой круг любителей конной охоты, но одному богу известно, где они содержат своих лошадей. Мне это казалось невозможным в лабиринте хаотично разбегающихся улиц мегаполиса. Разве что подземный гараж оставался в их распоряжении?

— А почему такое значение придается сегодняшнему ланчу? — осведомился я, никак не связывая совместное посещение кафе со своим вопросом.

— Поймешь. — Жан-Мари, продолжая сохранять интригу, мечтательно улыбнулся обладательнице проплывавшего мимо оголенного животика.

На углу располагалась типичная французская brasserie:[44] на тротуаре шесть круглых столиков с мраморными столешницами, металлические стулья.

Жан-Мари успел занять стул за последним свободным столиком, пропустив мимо ушей раздраженное бурчание мужчины, претендовавшего на это же место.

— Нам повезло, — сообщил мой шеф. — В солнечный день в Париже все столики на улице обычно заняты. Если это достойное

sserie, конечно.

У нас в руках тут же оказались два заламинированных меню. Их принес официант — седоволосый мужчина с утомленным выражением лица. На нем была типичная для профессии униформа: белая рубашка, черные брюки и жилет с оттопыренными от разменных монет карманами. Он задержался у нашего столика ровно на столько, чтобы промямлить что-то о plat du jour,[45] но я все равно ничего не понял. Ткнув пальцем в наклеенный на меню стикер голубого цвета, официант тут же ретировался. Что бы ни было в сегодняшнем plat du jour, неразборчивый французский почерк на стикере был мне не под силу. Возможно, речь шла о блюде под названием «Crétin dauphin» («Слабоумный дельфин»?), в чем я сомневался.

— А что ты хотел обсудить? — спросил Жан-Мари. Он бегло пробежал глазами меню и отложил его в сторону.

— Э… — Я пытался освоить меню и собраться с мыслями, но мне это не удалось — официант уже снова был у нашего столика и смотрел на нас выжидательно.

Жан-Мари улыбнулся, предлагая мне первым сделать заказ.

— Э… — повторил я.

Официант раздраженно фыркнул и ушел. Он уже ненавидел меня. Интересно, это мое «э» выдавало меня?

— Доклады очень… — Жан-Мари запнулся и нахмурился. — Как ты это называешь, prometteur[46] Обна…

— Э… — Уже секунд тридцать прошло, как мы сидели за столом.

— Обнадеживаемые?

— Обнадеживающие, — подсказал я.

— Доклад «Marks & Spenser»[47] был очень обнадеживающим. Они сглупили, закрыв свою сеть во Франции. Французам нравятся товары из Англии.

— Да. Э… ты что будешь? — Я был в замешательстве.

— Chèvre chaud?[48] — ответил Жан-Мари.

— Chèvre?

— Это женский род… как это? Типа овцы, но с… на голове… с ножками на голове.

— С ножками на голове?

— С рожками?

— А! Коза!

Парная коза?

Официант нетерпеливо перетаптывался с ноги на ногу у меня за спиной.

— Chèvre chaud, — сказал я.

Если попадутся ножки, отдам их Жан-Мари.

— Deux,[49] — добавил Жан-Мари.

— Et comme boisson[50] — уточнил официант.

Рыба? Что, к козе нужно заказывать рыбу?

Именно из-за таких ситуаций я предпочитал обедать в столовой. Элементарно — ставишь на поднос все, что понравится.

— Une Leffe, — сказал Жан-Мари. — Это сорт пива, — объяснил он мне.

Ну конечно же! — рыба по-французски «poisson», а «boisson» — это напиток..

— О’кей, deux, — кивнул я, начиная понимать происходящее.

Одним движением руки официант сгреб со стола меню и удалился, не сделав ни единой записи.

Если у парижан ланч и правда длится два часа, размышлял я, то у них в распоряжении, как минимум, один час пятьдесят пять минут после того, как сделан заказ. И кто сказал, что это американцы придумали фастфуд?

— Так о чем ты хотел поговорить? — вернулся к вопросу Жан-Мари.

— Речь о твоем коллективе, — начал я с места в карьер и тут же исправился: — О моем коллективе…

Я долго думал, как бы помягче сказать, что не хочу работать с ними, но так и не смог найти подходящих слов.

— Я не нуждаюсь в их помощи, — продолжил я. Мне показалось, это лучше, чем если бы я сказал: «Я не хочу работать с ними». Как вам кажется, а?

Нервно усмехнувшись, Жан-Мари откинулся на спинку стула. В эту минуту подоспел официант, положив перед нами два столовых прибора, завернутых в желтое полотно салфетки. Я невольно обратил внимание на торчавшие кончики ножей. Оставалось надеяться, что Жан-Мари не вытащит сию же секунду свой нож с целью вонзить его мне в глотку.

— Не нуждаешься в них?

— Пока нет. Мне нужен человек, готовый объездить всю округу и отыскать подходящие места. Человек, способный провести анализ на основе тех отчетов, которые должен был прочитать каждый член коллектива. Мне нужен обстоятельный доклад о том, что же французы ждут от английских чайных, что они хотят там видеть, что может их заинтересовать. Нужен кто-то, кто сможет предложить достойные названия и логотипы. И это совсем не то, на что способны Бернар, Стефани и все остальные.

Жан-Мари по-прежнему раскачивался на стуле. Однако за нож не схватился. Пока обошлось. Он вздохнул:

— Рабочий процесс во французских компаниях организован иначе, чем в английских или американских…

Официант вернулся с двумя бокалами пенистого пива.

— Vous avez des frites?[51] — спросил его Жан-Мари. Я так и не понял, слышал ли тот его вопрос. — Ты прав, — теперь Жан-Мари снова обращался ко мне, — за исключением Николь, отвечающей за все проекты как финансовый директор, и Марка, чья работоспособность вырастет, как только у нас будет свой склад и все такое, я не знаю, зачем я взял Бернара и Стефани. Я просто думал, куда их пристроить. У них есть работа, но они не полностью загружены. Однако не думай, что это умаляет важность твоего проекта. Напротив, я полагаюсь на тебя в надежде, что ты сможешь организовать их, заинтересовать. Или, если не удастся, можешь не обращать на них внимания. Они найдут чем заняться.

— Найдут чем заняться? Их зарплата заложена в мой бюджет?

Жан-Мари рассмеялся:

— Ты забавный… Стоит работнику чуть зазеваться, ты готов его уволить. Тут это не пройдет. Человек вызовет inspecteur du travail, инспектора по труду, пожалуется ему, и ты будешь обязан выплатить компенсацию, в противном случае ты станешь причиной забастовки, и тогда это полное merde. — Для пущей убедительности последнюю фразу он сказал на французском. — А Бернар и Стефани работают у нас лет десять. Знаешь, каков будет размер компенсации, если я их уволю? Даже если остальные не начнут забастовку в их поддержку. А если начнется забастовка, говядина станет источать отвратительный запах, стоит рабочим выключить холодильники.

— Я не предлагаю тебе уволить их. Только…

Как же мне это сказать? «Сделай так, чтобы я их не видел»?

На горизонте снова показался официант. В руках у него была пара тарелок с яркими листьями салата, украшенными тостами и кольцами белого сыра, поджаренного на гриле. И никаких рожек. Если парень неверно понял мой заказ, то жаловаться я не пойду. Это точно.

Поставив тарелки на стол, он пожелал нам bon appétit и удалился. Жан-Мари напомнил ему о жареном картофеле.

— Je n'ai que deux mains, monsieur, — ответил официант. «У меня только пара рук» — именно этой фразой он очень вежливо послал Жана-Мари, если, конечно, я правильно понял.

— А как насчет официанта? — решил спросить я, когда парень смылся. — Ты бы не уволил его? Он ведет себя отвратительно.

— Отвратительно?

— Да. Он же груб, мерзавец!

— А! Мерзавец! Да, знаю это слово. Ты глупый французский мерзавец… — Выудив из памяти эти слова, Жан-Мари меланхолично улыбнулся, очевидно вспомнив, как какой-то англичанин унизил его. — О! Их вечно надо подгонять во время ланча. Им прекрасно известно, что недовольный клиент оставит их без чаевых.

«Я не собираюсь нанимать всяких уродов в чайные, — подумал я про себя. — Хотя, должен признать, этот парень и правда был расторопным. Сверхбыстрый мерзавец!»

— А сегодня он обслуживает быстрее обычного, — заметил Жан-Мари с загадочной улыбкой и потянулся к приборам.

Похоже, моего шефа действительно не волновало, как его обслуживают, впрочем, как и перспектива отобедать, сидя чуть ли не посередине тротуара. От припаркованных машин нас едва отделял метр пространства. Вздумайся кому-то из прохожих плюнуть нам в тарелки, это можно было бы сделать, не поворачивая головы. И с такой же легкостью Жан-Мари мог устроить кесарево сечение кому угодно одним неосторожным движением ножа.

— Давай вернемся к вопросу о твоей команде чуть позже, — предложил Жан-Мари. — Допустим, в следующем месяце. Приятного аппетита.

— Приятного аппетита, — ответил я, несмотря на то что мой аппетит был безнадежно испорчен его предложением. «В следующем месяце» — это не входило в мои планы.

Решив не рисковать, пробуя новое блюдо, я начал с маленького кусочка, и аппетит тут же вернулся. Теперь до меня дошло, что chèvre — это козий сыр, а не умерщвленный козел. Очень вкусно. Теплый, кремовой консистенции, на хрустящем тосте. Салат, приправленный грецкими орехами, был чудесно пропитан прованской заправкой. От этой заправки внутри разливалось какое-то тепло. Я был счастлив оттого, что сидел в уличном кафе, греясь в лучах сентябрьского солнца, и мне не было дела до проезжающих мимо машин и ворчащих посетителей, не успевших занять столик на веранде. Мне больше не казалось, что внушительных размеров здания с барельефами богов и животных, с массивными основаниями, поддерживающими каменные балконы, смотрят на меня свысока. Витрины магазинов, заваленные дорогущей одеждой, уставленные бутылями шампанского и корзинами с неимоверным количеством трюфелей, также не казались мне чем-то чужеродным. Буквально за считаные секунды я имел счастье почувствовать, каково это — быть парижанином.

— В остальном на работе все в порядке? — спросил Жан-Мари. Я видел, что он искренне на это надеялся.

— Спасибо, все отлично. Ах да, есть кое-какие трудности с визиткой. — Утром я получил целую упаковку…

— И в чем дело?

Я решил не упоминать, что они исковеркали мое имя, написав его как Поль Вест. Надо было решить куда более глобальный вопрос:

— Ты знаешь, что мы не определились с рабочим названием проекта и на визитках изображен логотип головной компании, «ВьянДифузьон»?

— Так, — кивнул Жан-Мари.

— Может, во Франции это и нормально, но заглавные «VD»,[52] выделенные красным, для англичанина не несут позитива, скорее наоборот. А поскольку мы неизбежно будем работать с англичанами как с поставщиками…

Во взгляде Жан-Мари засветилась тревога: «Так что же значит „VD“?»

Я объяснил.

Нервный смех потрясенного шефа перешел в кашель: бедняга поперхнулся застрявшим в горле тостом. Сделав глоток пива, он вытер салфеткой брызнувшие из глаз слезы:

— Когда я был у вас в Лондоне, никто даже не заикнулся об этом…

«Конечно, — подумал я, — но мы все хохотали до упаду».

— Мне повезло, что хотя бы теперь я знаю об этом, — сказал Жан-Мари. — Мы начали экспортировать мясо в другие страны, и я хотел сделать логотип «VDExporters».[53]

— Действительно повезло, — согласился я. — Так как ты считаешь, не придумать ли нам для визиток что-нибудь по-настоящему с английским уклоном? Типа «Время чаепития» или «Чай на двоих»…

— Хм, или, может, все-таки «Мой чай богат»?

На этот раз тостом подавился я.

Вернулся официант и подсунул счет под соусницу. Перед тем как уйти, он сказал что-то совсем уж непонятное для меня.

Жан-Мари усмехнулся и вытер рот салфеткой:

— Ну, началось…

— Что началось?

Оказывается, официант хотел рассчитать нас прямо сейчас, потому что, являясь членом профсоюза парижских официантов — большинство из них, как ни странно, мужчины, — он должен начать забастовку. И это во время ланча, что, согласитесь, нелепо! Повод для забастовки — чаевые. Они решили бастовать, потому как, несмотря на то что парижских кафе в счет практически всегда включены пятнадцать процентов за обслуживание, «официантам, чтобы зарплата была более-менее достойной, нужны дополнительные чаевые, тем более что с введением евро размер чаевых заметно упал». Прежде во время ланча люди оставляли десятифранковую монету, но сейчас большинство оставляет монету в один евро, эквивалентную по стоимости шести с половиной франкам. При переходе на евро все кафе, за редким исключением, округлили цены в большую сторону, но это не компенсировало, на взгляд подавальщиков, снижение чаевых.

Официант снова замельтешил у столика, ожидая получить деньги.

— Но мы еще не закончили, — раздраженно заявил Жан-Мари. — Мы закажем еще по десерту и кофе.

Парень еще раз повторил что-то о забастовке, en grève.

Я никогда прежде не видел, чтобы кто-нибудь так пожимал плечами, как это сделал Жан-Мари. Он даже переплюнул того продавца в магазинчике электротоваров. Его плечи, руки и мощная грудная клетка взмыли вверх в едином порыве выразить полнейшее безразличие.

— Это ваша проблема, — прозвучала из уст моего шефа парижская мантра. Как мне показалось, он уже начал выяснять, почему, когда дело касается обслуживания клиентов, тут же начинаются разговоры о забастовке и почему, когда речь идет об оплате счета, таких разговоров не ведут.

Официант решил не ввязываться в философские дебаты, просчитав последствия возможной катастрофы.

— Хорошо, какой будете десерт? — Он перечислил десерты со скоростью, на какую способен разве что сверхзвуковой «Конкорд». Единственное, что я уловил из списка, были crème brulee[54] и mousse au chocolat.[55] Не задумываясь, я выбрал последнее.

Жан-Мари остановил свой выбор на каком-то пироге. Злобно посмотрев на нас, официант удалился.

— И два кофе, — крикнул Жан-Мари ему вслед.

Наш заказ был подан спустя секунд двадцать.

Официант заполучил и деньги и чаевые. Как вы догадались, размер чаевых был один евро. Люди за соседними столиками, следуя примеру Жан-Мари, также попытались потребовать десерт, но официант либо перекрикивал их, либо делал вид, что просто не замечает подзывающих жестов.

До меня дошло, что я только что получил важный урок, который пригодится для дальнейшей жизни в Париже: не надо пытаться понравиться всем и каждому — это так по-английски. Наоборот, ты должен показать, что тебе глубоко наплевать на чужое мнение. И только в этом случае ты получишь желаемое. Пытаясь расположить людей к себе, я, оказывается, все делал не так. Если во Франции ты чересчур часто улыбаешься, тебя сочтут умственно отсталым.

Выводы напрашивались соответствующие: если мне не удалось избавиться от коллектива, значит, нужно быть с ними пожестче.

Единственная трудность состояла в том, что они были… так вежливы, черт возьми, будто исполняли некий ритуал, нарушить который было невозможно. Марк и Бернар всегда пожимали руку при встрече. Каждое утро они говорили «бонжур» и интересовались, как у меня дела, затем желали хорошего дня. Если дело было днем, мне желали хорошей второй половины дня, а если мы встречались еще позже — то хорошего завершения дня. Бывало, что впервые за весь день мы пересекались где-то около пяти часов вечера, — тогда я слышал «бонсуар» вместо «бонжур». В том случае, если кто-то из нас отправлялся домой, принято было желать друг другу хорошего вечера. Я уже не говорю о многочисленных пожеланиях хорошо провести выходные (по пятницам) и удачно отработать неделю (по понедельникам). Все это было по-восточному сложно и запутанно. Едва ли после подобных приветствий оставалось время на обсуждение вопросов о непрочитанных отчетах и непринятых решениях.

Поразмыслив обо всем, я принял решение, целью которого было показать моим сотрудникам, что времена невмешательства с моей стороны закончились.


Однажды я решил познакомиться с представителем нашего кадрового отдела, полагая, что именно с ним разрешу вопрос о печати новых визиток (Кристин сказала, что заказ визиток вне сферы ее деятельности, это прерогатива исключительно кадровиков). Я по-прежнему желал видеть свое имя именно в том варианте, в каком его писали еще мои деды и прадеды. К тому же пора было заменить логотип компании, ассоциирующийся с половыми недугами, на более приемлемый вариант — «Время чаепития».

Отыскав кабинет, я постучал в дверь. Вставка из матового стекла была закрыта жалюзи.

— Войдите, — простонал женский голосок.

Оказавшись внутри, я увидел Марианну, ту самую девушку-администратора с топорщащимися во все стороны волосами. Она сидела за столом, на котором не было ничего, кроме компьютера и горшочка с чем-то напоминающим сонную дурь, но, может, это все-таки была фиалка.

— Oh, vous êtes human resources aussi?[56] — спросил я по-французски.

— Non.

Марианна пустилась в долгие рассуждения, суть которых, кажется, сводилась к тому, что в качестве администратора она работает с девяти до одиннадцати утра и еще какое-то время после обеда. Слушая ее, я стоял и думал о том, что специалист по кадрам не должен в принудительном порядке выполнять еще и дополнительную работу. Но была ли Марианна специалистом по кадрам? Выслушав первый поток жалоб, я уже не утруждал свой мозг переводом. Девушка выражала недовольство чьим-то возмутительным поведением, и казалось, что этому не будет конца. «Почему бы тебе не найти компанию, нуждающуюся в сварливой, вечно ноющей особе? Устройся на полный рабочий день, и никто тебя не будет дергать», — хотел сказать я, но, подозревая, что это не ускорит процесс оформления визиток, благоразумно промолчал.

Пока она говорила, я взял листок и разборчиво, печатными буквами, написал новое название: «Время чаепития».

— Хорошо, вы сможете получить их только в конце следующей недели, — сказала Марианна.

— На следующей неделе? — простонал я.

— В конце следующей недели, — уточнила она.

— Хорошо, я приду за ними в пятницу.

— Лучше в понедельник, так чтобы уж наверняка, — посоветовала Марианна, гордясь своей работоспособностью.

Ну, хотя бы частичный успех. Через десять дней у меня будет материальное подтверждение того, что я не намерен сдаваться в этой войне за логотип. С нами, бриттами, шутки плохи!


Следующим пунктом моей программы под названием «Уважение к начальству» значилась Кристин.

Утром я прибыл на работу достаточно рано, Кристин, как мне было известно, всегда приходила задолго до начала рабочего дня. Зайдя в кабинет, я поставил кофе на стол и небрежно коснулся ее губ — это было как обязательная программа соревнований. Однако, целуя ее, я чувствовал, что бужу в ней Франкенштейна. Движения языка Кристин, скользившего вдоль моего нёба, напоминали работу дантиста, изучающего ротовую полость пациента. Это был поистине французский поцелуй!

Задыхаясь от страсти, девушка выдохнула:

— Идем, — и увлекла меня за собой в дамскую комнату.

Едва успев закрыть дверь изнутри, она прильнула ко мне, и нас накрыло безумство. Мы целовались взасос, бурно лаская друг друга.

Но только в моей голове успела пронестись мысль: «Черт, почему ты не носишь с собой презервативы?» — как Кристин, только что стонавшая:

— О-о! — вдруг отпрянула. Ее милое личико исказила гримаса глубокого сожаления.

«О чем такая скорбь? — изумился я про себя. — Ведь мы еще не наделали глупостей».

— Что случилось? — произнес я вслух.

— Нам надо остановиться.

— Почему?

— J’ ai un petit ami, — ответила Кристин.

Маленький друг? Что она имеет в виду? Или это иносказательное выражение для «миниатюрное влагалище»?

Видя, что я в замешательстве, она добавила:

— Un fiancé.[57]

«Нет проблем, — хотел сказать я, — я не ревнив. Мы уладим этот вопрос».

Но как сказать все это по-французски? Решив не ломать голову, я просто шагнул к ней ближе.

— Non, ça ne va pas,[58] — произнесла Кристин, глядя на меня с неописуемым сожалением; при этом она вытянула руки вперед, словно собиралась оттолкнуть меня.

Произошедшее было помешательством, как она попыталась объяснить мне. Ей двадцать пять, и она хочет замуж. Хочет детей. Ее жених отличный парень, и она не готова потерять его из-за романа с англичанином, всего на год приехавшим в Париж.

— Но… — Я пытался найти доводы более убедительные, чем: «Уверяю тебя, секс с англичанином, всего на год приехавшим в Париж, никоим образом не разрушит ваши отношения» или «Не переживай, я ничего не скажу ему».

— Но почему? — в итоге выдавил я на французском, глупо размахивая руками у своих искусанных губ. Я не мог оставаться равнодушным, глядя на ее милое личико.

— Это было моей ошибкой, — сказала Кристин. — Ужасная ошибка… — Она хотела, чтобы я простил ее. — И спасибо, — добавила она.

— За что спасибо? — Я не был настолько самолюбив, чтобы вообразить, будто одним-единственным поцелуем способен довести девушку до оргазма.

— Спасибо, что ты так по-английски вел себя. Ты — настоящий джентльмен. Позволил мне поцеловать тебя без…

«Да нет же! Я не имею никакого отношения к этому чертовому английскому джентльмену», — чуть не вырвалось у меня. Если под джентльменом она имела в виду мужика, который не мечтал бы переспать с ней сию же секунду, то таких джентльменов я знаю только в лице не достигших половой зрелости юнцов, ждущих, когда у них на лобке завьется поросль. Кристин, очевидно, не догадывалась, что мы, бритты, далеко ушли в своем развитии со времен, описываемых в романах Джейн Остин. Только ее героини могли быть уверены, что застрахованы от соития, случись им дать положительный ответ на приглашение прогуляться в лесу. И даже леди Ди занималась этим, спрятавшись за дерево со своим инструктором по верховой езде, не так ли? Здесь, в кабинке женского туалета, моими поступками не руководила ни одна «джентльменская» мысль!

— Извини меня, мой англичанин, — нежно проворковала Кристин и ушла, оставив меня один на один с эрегированным дружком.

«Да пошел ты, мистер Дарси, а заодно и ты с ним, Хью Грант![59] Как, по-вашему, должен совокупляться представитель нашей нации, если вы — такие популярные — являете собой образец вежливости?!» — с горечью подумал я.


Что ж, забастовка официантов, по крайней мере, привнесла в мою жизнь и некоторые приятные моменты.

После того сумасшедшего дня, когда во всем царил хаос, владельцы кафе сбились с ног, собственноручно обслуживая клиентов, — под ударом, по сути, оказались все шикарные рестораны, — и в конце концов многие объявили набор нового персонала.

Неожиданно посетителей стали обслуживать ужасно медлительные, но симпатичные студенты. Некоторые из них раньше работали в зловонных ресторанах быстрого обслуживания, получая за свой труд мизерную оплату. Теперь же у них появилась перспектива заработать чаевые и избавиться от бейсболок, обязательных на прежнем месте.

Приятно обедать, будучи обласканным улыбкой Амели Пулен[60] или начинающего героя-любовника!

Эти ребята понятия не имели об ингредиентах блюд, у них валились из рук тарелки, путались счета… А у меня создавалось ощущение, что я снова в Англии, где к профессии официанта относятся как к временной работе, не требующей особых навыков.

Во всем этом был свой кайф, сродни тому, как если бы ты всю свою сознательную жизнь смотрел исключительно интеллектуальные фильмы Ингмара Бергмана, а потом вдруг открыл для себя комиков из группы «Монти Пайтон».

Многие из этих ребят были счастливы поговорить на английском, услышав, как я коверкаю слова на французском. А я был счастлив, что общение со мной доставляло им удовольствие (несмотря на то что процесс моего лингвистического обучения от этого только страдал). Мне даже удалось заполучить парочку телефонных номеров. От девушек, конечно!

Понаблюдав недельку за молодежью, бодро занявшей их места, официанты начали созревать для мысли, что могут остаться не у дел. В один прекрасный день, так же неожиданно, как и исчезли, «черные жилеты» вернулись на свои места. Надписи на стикерах (о дежурном блюде) стали еще более неразборчивыми, а время пребывания официанта у вашего столика побило прежний рекорд по краткосрочности. Как это всегда и случается в Париже, казалось, что жизнь вернулась на круги своя. Ничто, даже забастовка в жизнеобеспечивающей для Франции сфере — общепите, — не могло надолго отклонить курс каждодневной суеты от заданной траектории.

Мне пришлось снова привыкать к ненависти со стороны официантов.


Последней каплей оказалась история с визитками.

Сентябрь подходил к концу, когда вечно раздраженная Марианна принесла мне визитки.

Сквозь прозрачную упаковку я видел, что мое имя было исправлено. Отлично!

Но вместо «ВД» был представлен новый слоган — «Мой чай богат».

«Мой чай богат»? Вот уроды!

Марианна не спешила, очевидно, ожидая материала для сплетен по поводу моей реакции.

— Merci, — сказал я с невозмутимым видом английского офицера, которому только что протянули револьвер, чтобы он исполнил намерение, вышибить себе мозги. Полагаю, это лучше, чем позорно признать собственное поражение.

Убедившись, что Марианна по-прежнему наблюдает за мной, я выбросил всю упаковку с визитками в корзину для мусора, даже не потрудившись распаковать ее.


Содержание:
 0  вы читаете: Боже, спаси Францию! Наблюдая за парижанами A Year in the Merde : Стефан Кларк  1  ОКТЯБРЬ: Одной ногой в дерьме : Стефан Кларк
 2  НОЯБРЬ: Располагайся Chez Moi[85] : Стефан Кларк  3  ДЕКАБРЬ: Да хранит Господь французскую кухню! : Стефан Кларк
 4  ЯНВАРЬ: Maison[114] за городом : Стефан Кларк  5  ФЕВРАЛЬ: Make Amour not war[127] : Стефан Кларк
 6  МАРТ: Удовольствие, которое могут доставить суппозитории[145] : Стефан Кларк  7  АПРЕЛЬ: Свобода, Равенство, Пошел прочь с моего пути! : Стефан Кларк
 8  МАЙ: 1968 год, и все такое : Стефан Кларк  9  Использовалась литература : Боже, спаси Францию! Наблюдая за парижанами A Year in the Merde
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap