Приключения : Путешествия и география : ДЕКАБРЬ: Да хранит Господь французскую кухню! : Стефан Кларк

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу




ДЕКАБРЬ: Да хранит Господь французскую кухню!


Привыкнув к французской кухне, я изо всех сил пытаюсь скучать по английской еде


Во французском языке слово «self»[97] обозначает «ресторан самообслуживания». На самом деле забавно, что один человек отождествляется с дешевым кафе, в то время как французы считают, что вся Франция — это один большой ресторан изысканной кухни.

Однако, несмотря ни на что, все вышесказанное вполне соответствует действительности, потому как хоть французы и не хотят, чтобы о них так думали, но они любят рестораны быстрого обслуживания. Они твердят всему миру, что питаются исключительно фуа-гра и трюфелями, но огромный процент жителей Франции проводят выходные и время, отведенное на ланч, впившись зубами в гамбургер.

А все оттого, что в ресторанах быстрого обслуживания персонал ведет себя именно так, как этого хочется французам: служащие одеты в униформу, повторяют набор вежливых приветствий, аккуратно укладывают салфетку на ваш поднос, что как нельзя лучше сочетается с любовью французов к церемониям. Нравится вам или нет, а поход в такое заведение — это целое кулинарное событие.

Любовь французов к подобным событиям настолько велика, что они превращаются в настоящих безумцев, когда отправляются в boulangerie[98] купить хлеб. Boulangerie — единственное место в целом мире, находясь в котором француз готов безропотно отстоять в очереди. Нет, я ошибаюсь: терпеливо стоять в очереди французы еще могут, желая купить сигареты в tabac.[99] Но это только лишь из-за страха быть порванным на кусочки, если вдруг рядом окажется кто-то, страдающий никотиновой ломкой.

Каждый визит в мою boulangerie поистине был событием. Обычно работали сразу три-четыре женщины, вернее, не работали, а выпихивали друг друга из-за тесного прилавка. Они все разом мчались исполнять мой заказ, а потом сами же создавали очередь, только чтобы сообщить той, что на кассе, владелице магазина, сколько я должен заплатить. Каждый раз, когда я приходил за багетом, тот, кто меня обслуживал, и сама владелица имели исключительное право придавить багет посередине, как будто у них была наркотическая зависимость от того хруста, который при этом раздавался. Если же я покупал пирог, то мог прождать целых пять минут, пока коробку с особой осторожностью и любовью перевяжут упаковочной лентой. Иногда из своей рабочей каморки выглядывал пекарь посмотреть на этот ритуал, но из-за прилавка его тут же выдворяла жена, чтобы, не дай бог, он не насыпал муки ей на кассу. Среди всего этого хаоса люди почтительно ждали и неспешно продвигались вперед, несмотря на то что порой очередь растягивалась на многие метры. Казалось, парижане таким образом выражают глубокое уважение существующей системе просто потому, что это было частью ритуала, связанного с едой.


Судя по всему, я не выказывал должного уважения подобным ритуалам.

— Тебя на самом деле не особо интересует еда, ведь так? — Как будто с целью убедиться, что я расслышал вопрос, обнаженная женская грудь уткнулась мне в ухо. — Я тут готовлю чудесный raclette,[100] а ты совершенно безразличен.

Эти разглагольствования принадлежали Элоди, решившей привнести свой колорит в церемонию приготовления французских блюд, — обнаженная, она нацепила лишь трусики танга и ослепительную улыбку. Несмотря на то что за окном стоял ранний декабрь, ни единой мурашки на ее теле не проглядывалось, хотя само тело очень даже проглядывалось. Оказывается, центральное отопление все-таки было включено в арендную плату, потому-то Элоди и оставляла его постоянно включенным — при такой температуре хождение по квартире голым было единственным способом избежать теплового удара.

Я сидел в благопристойном одеянии — на мне были шорты и футболка, — со стаканчиком охлажденного apremont, бодрящего белого вина родом из горного района Савойи, которое отлично сочетается с любыми сырными блюдами. Это был уже третий бокал, возможно, именно поэтому все валилось у меня из рук при каждой попытке собрать агрегат, необходимый для приготовления «чудесного raclette».

Grand magasin (универмаг), располагавшийся неподалеку от дома Элоди, мог похвастаться богатым ассортиментом самых причудливых кухонных принадлежностей во всем Западном полушарии. Там продавались наборы éclade[101] с помощью которых можно было готовить мидии вертикально (да-да, вертикально) и без единой капли воды, как это принято на западном побережье Франции. Имелись также мини-наборы для raclette, представляющие собой решетки с маленькими сковородками, на которых плавился сыр раклет. (Потом этим сыром необходимо было покрыть слой отваренного картофеля.) Были и большие по размеру наборы, которые могли растопить огромный кусок сырной головки, предварительно нарезанной на тонкие кусочки чем-то вроде лезвия гильотины. Неудивительно, что во Франции инженеры получают отличное образование: чтобы приготовить элементарный ужин, ты должен иметь диплом в области промышленного дизайна!

Я всячески пытался понять принцип работы этого устройства, изо всех сил стараясь уберечь собственные пальцы. (Элоди купила ломоть сыра величиной с половину колеса микролитражки.)

— Ты больше хочешь арахисовое масло, а?

Арахисовое масло? Если я не поддержал собственное государство, то только потому, что только что прошелся по руке острыми зубцами, предназначенными совершенно для другого — удерживать сыр в нужном положении. Теперь я с ужасом разглядывал собственные пальцы, теряясь в догадках, какой из них отвалится первым.

— Или, может, открыть банку консервированного лосося?

— Нет. Элоди, слушай, я и правда небезразличен к тому, что у нас выйдет на ужин. Но сомневаюсь, что рецепт предполагает наличие ампутированных пальцев или отварной груди. Почему бы тебе не заняться этим капканом для медведя, пока я пригляжу за картофелем?

Мысль об ошпаренной Элоди показалась мне куда хуже той боли, что пульсировала сейчас у меня в пальцах. Я уже видел, как втираю крем в покрытую волдырями кожу девушки. И я знал, к чему это приведет.

— Да уж, это единственное, на что вы, англичане, способны на кухне. Ведь вы варите все, что попадется под руку.

— Ничего подобного! Это предрассудок из прошлого. С тех пор английская кухня ушла далеко вперед.

— Английская кухня? И что же в ней изменилось за последнее время?

— Мы больше не варим продукты, мы готовим их в микроволновке.

И все же мы поменялись с Элоди ролями. Она сидела за столом, а я проверял готовность картошки.

Безусловно, готовить ужин в компании девушки, прикрытой лишь двумя сантиметрами ткани, было крайне приятно, но я бы предпочел, чтобы этой девушкой была не Элоди. Я бы даже получил большее удовольствие, будь Элоди одета. Но загвоздка состояла в том, что Алекса не предложила мне перебраться к ней.

Вопрос, столь взволновавший ее в ту минуту, был не о нашем совместном проживании. Ее интересовала моя точка зрения на вопрос: «Способны ли люди, разговаривающие на разных языках, найти понимание?» А я подумал: «В интеллектуальном плане или…?»

Наткнувшись в ответ на мое ошеломленное, приправленное разочарованием молчание, Алекса, возможно, стала еще больше сомневаться в том, что ее волновало.

Однако теперь мы более-менее официально стали парой, хотя и жили раздельно. Я же изо всех сил изворачивался, отказываясь от приглашений Элоди заглянуть к ней в комнату. Объявив, что встречаюсь с девушкой, я раззадорил ее еще больше: она продолжала предлагать мне постельную аэробику, а по квартире расхаживала в том же, что оказывается на девушке в примерочной кабинке магазина белья. Она искусно изображала ярость при каждом моем категорическом отказе, но сомневаюсь, что это заботило ее на самом деле. Не уверенность в своих силах — это не про нее. Элоди продолжала приводить парней, вид которых ввел бы в экстаз поклонниц журнала «Vogue».

— Merde!

Похоже, ее постигли те же трудности в общении с этим замысловатым устройством, что и меня, с той единственной разницей, что ампутация угрожала не моим пальцам, а ее груди.

— Почему бы тебе не пойти и одеться, пока я не закончу с этим.

— Чертов аппарат! — Дав волю эмоциям, Элоди отшвырнула полусобранное приспособление и осушила мой бокал вина. Похоже, смена гардероба в ее планах не значилась, и это было досадно, принимая во внимание скорый визит Алексы. Могу предположить ее удивление, когда в лице моего арендодателя она увидит сексапильную нудистку, а не занудную студентку, как я ей описал.

— Я пойду и принесу тебе что-нибудь, да? Только скажи, что ты хочешь надеть.

— Что? О! Нет-нет, все в порядке. Я сама оденусь.

Я быстренько проверил все остальное, что значилось у нас в меню. Листья салата — свежего, а не из пакета — уже вымыты и лежат в холодильнике, завернутые в бумажное полотенце. Их нужно рвать руками — ни в коем случае не резать! — на такие кусочки, чтобы было удобно положить в рот, не прибегая к ухищрениям с ножом. Во Франции резать салат, когда он уже оказался у вас на тарелке, смерти подобно.

Потом я принялся за заправку, глядя в рецепт Элоди: одна столовая ложка уксуса, в котором должна раствориться соль, чайная ложка горчицы, три столовые ложки оливкового масла. Но готовить по ее рецепту было невозможно, ведь она прибегала к физическому нападению, стоило мне чуть отклониться от написанного.

— Нет, соль должна быть в уксусе. Соль в уксус! — Элоди с силой сжала мою руку. — Подожди, пока не растворится. Подожди! — На кухне она была такой же властной, как и в постели.

Две дюжины тончайших ломтиков ветчины были уложены в форме веера на огромной тарелке, словно карты в покере. Они были темно-красного цвета, местами почти черные. Уверен, что в местном супермаркете у себя в Лондоне я бы не увидел такую ветчину на прилавке. Ее уже давно выкинули бы, посчитав, что она вот-вот сгниет, но Элоди уверяла меня, что ветчина превосходная, а мне ой как не хотелось перечить ей. На кухне еще была сырная тарелка, которую я, проявив неразумность, пытался поставить на время в холодильник.

— В холодильник? Мы не кладем сыр в холодильник! Это убьет его!

Сомнений нет: Элоди была убеждена, что бактерии имеют право на собственную жизнь и размножение.

Единственное, что меня и правда волновало, был десерт. Это был мой typiquement anglais[102] вклад в меню, но я все еще сомневался, будет ли он иметь успех, хотя мне стоило большого труда раздобыть все ингредиенты.

Да… Если горка рождественского пудинга не является частью семейной истории, то главный кулинарный вклад англичанина в рождественские праздники в Париже будет выглядеть как маслянистое пятно.

А если оно дымится и украшено листьями редиса? (Найти остролист я не смог.)


— Да ладно, девчонки, вы принимаете все слишком близко к сердцу.

Алекса и Элоди в ужасе отпрянули, как будто пудинг вот-вот взорвется или заговорит с ними на неизвестном языке.

В общем-то вечер прошел именно так, как мне и хотелось. Вопреки всем моим страхам, девушки нашли общий язык и сплотились. Сплотились против меня и всего английского.

— А это что такое? — простонала Алекса, когда я наливал в розетку сладкий крем, однородную структуру которого нарушали маленькие комочки.

— Это кровь англичанина, — мрачно объявила Элоди, — коагулированная и обесцвеченная.

— Ты только попробуй, тебе понравится. — Я достал бутылку виски и зажигалку, чтобы полить пудинг алкоголем и поджечь его.

— Ты прав. Лучше сжечь его дотла, пока дело не дошло до жертв, — сказала Алекса.

Они отказались даже попробовать мою стряпню, так что под натиском задетой мужской гордости, чувства патриотизма и генетической глупости я был вынужден единолично поглотить пудинг и пол-литра крема к нему.

А девушки, не умолкая, продолжали комментировать английскую кухню.

— Я слышала, что английский сыр служит сырьем для изготовления баскетбольных мячей…

— А сосиски в Англии делают из старых носков…

В ответ на эти и тому подобные провокации я молча ронял капли крема на скатерть.

— Рыба с картофелем во фритюре… Как вам только в голову пришло — запихивать превосходную рыбу в тесто?

— И что это за мятное желе, что вы едите с мясом? Разве не лучше подавать его к тостам на завтрак?

— Ну уж нет, достаточно! — Я икнул, моя пищеварительная система была готова разразиться пудинговой лавой. — Мятный соус к мясу — одно из лучших сочетаний, придуманных англичанами!

Мои дифирамбы английской гастрономии были напрочь испорчены вырвавшейся громкой икотой.

— Мне известно, что англичанам вечно становится дурно в самый неподходящий момент, так что, будь добр, высунься в форточку, если почувствуешь рвотные позывы, — предупредила меня Элоди.

Далеко за полночь она решила, что ей пора спать, и отправилась к себе — в одиночестве, слава богу.

К этому времени вся тяжесть от пудинга улетучилась, так что я был бодр и весел, предвкушая, что Алекса останется.

— Не переживайте, подслушивать не буду, — успокоила Элоди, вышагивая по коридору из кухни уже почти раздетая.

Тем самым, естественно, все наши шансы на секс были сведены к нулю.


В свете истории с пудингом я решил, что нелишним будет преподать моему коллективу урок на тему аутентичности.

— Французы пьют чай совсем не так, как это делают англичане, — заявил я.

— Ооо! — пронесся удивленный возглас собравшихся.

Мы все сидели в маленьком ресторанчике. Столики с мраморным верхом были расставлены у окон, а для приватных посиделок в глубине зала имелись скрытые от посторонних глаз кабинки, отделанные кожзаменителем апельсинового цвета. Время было четыре часа дня, как раз затишье между наплывом посетителей в полдень и толпой, что потянется после работы пропустить стаканчик-другой аперитива. За барной стойкой сидел мужчина с редеющими седенькими волосами и попивал красное вино. Судя по внешнему виду, он был художником. У окна в одиночестве расположился посетитель с типичной внешностью коммивояжера, одетый в строгий костюм серого цвета. Просматривая спортивную газету «Лекип», он разрезал только что поданную ему свиную ножку. Подцепив зубцами вилки огромный кусок жилистого розового мяса, он отправлял его в рот. Жир стекал по подбородку и капал на газету.

Пятеро подозреваемых в незнании основ истинного английского чаепития плотно набились в одну из кабинок: мужчины сидели по правую сторону стола, женщины — по левую. В моих планах такой способ рассадки вовсе не значился, просто так сложилось. Я подсел к женщинам и теперь, чувствуя рядом бедро Николь, смотрел в упор на Марка, который всем своим видом показывал, что ему здесь скучно, — примерно так же, как подростку на семинаре, посвященном негативному воздействию мобильных телефонов на человеческий мозг. Бернар же, казалось, получал огромное удовольствие, совершенно не задумываясь, а от чего, собственно, он его получает.

Жан-Мари тоже был среди присутствующих. Совершенно не пытаясь скрыть нарастающее раздражение, он пялился по сторонам. Более раздраженной была только Стефани, чьи глаза сейчас казались такими же угольно-черными, как и ее кашемировый свитер.

— Посмотрите. — Я указал на улики, красующиеся на столе.

Каждый устремил взгляд вперед.

На столе стояло два бокала пива, два кофе с молоком и два маленьких светло-коричневых заварочных чайника рядом с двумя солидными по размеру, но еще пустыми белыми чашками. На дне одной из них лежал тонкий ломтик лимона, рядом со второй стоял кувшинчик с теплым молоком.

— Ну и на что смотреть? — недовольно буркнула Стефани.

— Для начала посмотрите, где располагаются чайные пакетики.

Теперь взгляд каждого был прикован к чайным пакетикам. Они лежали на блюдцах, недалеко от заварочных чайников, десятисантиметровую веревочку каждого венчал маленький квадратик ярлычка.

— Струя горячей воды — кипящей воды — должна попадать прямо на пакетик, уложенный в чайник. Чем ниже температура воды, тем меньший вкус отдаст чай.

Стефани и Николь приподняли крышки чайников и, удерживая ярлычок, опустили чай в воду.

Пакетики тут же всплыли, постепенно окрашивая воду в светло-коричневый цвет.

— А теперь обратите внимание, где стоят заварочные чайники.

Я заметил, как Марк и Стефани обменялись взглядом. Anglais[103] спятил.

— Так где они, Марк?

— Ежу понятно! — Это выраженьице он, видимо, подхватил в Джорджии. — На столе, где же еще?

Не удержавшись, Стефани и Бернар прыснули. Стефани при этом намеренно смотрела мне в глаза.

— Да, как ты верно подметил, Марк, и ежу понятно. — Эти компьютерщики повсюду одинаковы — думают, что все, кроме них, тупицы. А еще считают, что рабочий бейджик, прицепленный на ремень очень узких джинсов, — это круто. — Так все же где?

— У женщин! — сказала Николь.

— О, точно! — Жан-Мари вроде как воспрянул духом. — Только женщины заказали чай. Отлично, Николь. — Он с сияющей улыбкой посмотрел на нее, а Стефани смерила соперницу убийственным взглядом.

Раньше я попросил каждого заказать то, что он хочет. В этом и была вся задумка. («Заумка?» — переспросил Бернар.) Марк и Бернар заказали пиво, Жан-Мари и я — кофе. Что и требовалось доказать.

— А в Англии чай пьют все, — сказал я, — ну разве что кроме поклонников латте. В Англии не было бы возведено ни одного здания, если бы строители не получали свою ежедневную порцию чая. Мы и Вторую мировую выиграли потому, что нашим войскам в избытке доставляли чай.

— Да ище и помош америкацев, — вставил Марк.

— Ты прав, но только американские войска по пути в Нормандию делали остановку в Англии, чтобы подкрепиться чашечкой чая.

— Да, теперь я понимаю, — сказал Жан-Мари. — В этом все. — Он сделал щелчок пальцами, указывая на ту сторону стола, где сидели женщины. — Чайный пакетик, блюдце, заварочный чайник, лимон. Все это очень по-женски. И цену оправдывает.

— Ты верно подметил — цена. — Я взял в руки счет, до сих пор покоившийся на пластиковом блюде на краю стола. — Чай дороже всего остального, а в Англии он был бы самым дешевым.

— Но это ведь прекрасно, как это по-вашему, valeur ajoutée, добавленная стоимость, — сказал Жан-Мари.

— Приличная накрутка, согласен. Но когда ты покупаешь чай в таких вот пакетиках, и не самый качественный чай, ты зачастую платишь не столько за него, сколько за вот эту маленькую бумажку, за скрепку, которой они крепят ее к ниточке, и за сам конвертик, в который заворачивается чайный пакетик.

— Но имен так чай продавать во Франс, — заметила Стефании.

— Возможно, но сам чай, он ведь пакетированный. А сколько стоит упаковать подобным образом каждую чайную порцию?

— Пакетированный?

Я открыл один из заварочных чайников и вытащил за ярлык выжатый пакетик. Вода в чайнике была лишь слегка подкрашенной. Я указал на складки с каждой стороны маленького мокрого прямоугольничка. По сравнению с привычным для Англии плоским пакетиком, этот являл собой вершину инженерной мысли.

— В Великобритании вы сможете купить пять чайных пакетиков за ту цену, которую здесь платите за один. И к тому же они будут лучшего качества. Таким образом, можно снизить стоимость чая, повысить качество и в итоге получить большую прибыль.

— Превосходно! — Жан-Мари веселел на глазах.

— Но это иметь некий элегантност и шика, — возразила Стефани.

— Тебе хочется шика, тогда закажи несколько чайничков, на которых будет красоваться твой шикарный логотип.

Все восхищенно ахнули в ответ на мое дерзкое предложение. Все, кроме Стефани, которая с каждой минутой чувствовала, что на ее территорию произошло вторжение, сравнимое разве что с высадкой американских войск в Нормандии.

— Ах, да. Бернар, а каким будет наш логотип? — спросил Жан-Мари. — Ты же обещал оперативно решить данный вопрос.

Бернар зарделся:

— Да, исследование скойро подойдет конец.

«Скойро оно начнется», — подумал про себя я.

Откровенно говоря, парень был просто тормозом.

— Так что, по-твоему, можно сделать, чтобы изменить существующую ассоциацию чая исключительно с женщинами? — спросил Жан-Мари.

— У меня нет уверенности, что мы стремимся к этому, — ответил я, пока остальные недовольно ворчали что-то себе под нос, пожимая плечами: какого черта вообще их притащили сюда, если нет никакой необходимости в переменах?

— Но в любом случае, я не теряю надежды, — продолжил я. — Весь этот затейливый ритуал заваривания чая может сослужить хорошую службу нашему имиджу. Во всяком случае, мы могли бы прибегать к нему, подавая дорогие чаи — дарджилинг,[104] лапсанг сушонг[105] и им подобные. Нужно придумать какую-то изюминку для меню, чтобы привлечь мужчин. Большая чашка бодрящего английского чая, что-то в этом духе. Мы и дальше будем преподносить чай как продукт категории «люкс», но закупать его по низким ценам. Поэтому Стефани предстоит выяснить, какова ценовая политика индийских производителей.

— Ценовая политика? — Стефани сморщилась от незнакомых слов.

— Ценовая политика, цена. Знаю, знаю, ты предпочитаешь приобретать все у французских поставщиков…

Стефании беспомощно посмотрела в сторону Жан-Мари, а он наигранно уставился прямо перед собой.

— …но делать закупки напрямую выйдет намного дешевле. Думаю, тебе нужно поехать в Лондон и обо всем с ними договориться.

— Лонн… донн? — Я практически осязал источаемый Стефани ужас при мысли, что ей придется говорить на английском дольше одного часа.

— Отличная идея, я составлю Стефани компанию. — Жан-Мари тем временем, вполне вероятно, подсчитывал в мозгу цифры — сколько же дешевой британской говядины он сможет тайком провести в чемодане.

От такого поворота событий даже Стефани оживилась. Возможно, прежде ей никогда не доводилось видеться с шефом за пределами офиса.

— Да, возможно, поездка выдастся антересной, — сказала она.

— Чудесно. Я напишу тебе список продуктов, которые надо будет закупить в супермаркете в Англии. А после вашего возвращения мы все протестируем. Тогда каждый сможет почувствовать истинный вкус английской кухни.

Потребовалось какое-то время, пока до каждого дошел смысл моего предложения. И вот брови моих долгодумов-коллег поползли вверх от удивления, а челюсти отвисли: «Оооо!»


Пока Жан-Мари и Стефани были в далеком «Лонн… донн», я располагал прекрасной возможностью слегка пошпионить. Стефани не потрудилась закрыть дверь в свой кабинет, а охранник делал первый обход не раньше восьми вечера, так что около семи офис был в моем полном распоряжении, так же как и компьютер Стефани.

Кабинет у нее был огромный, на столе царил идеальный порядок. Тут же располагались круглый стол для переговоров и двухметровый стеллаж, уставленный скрупулезно подписанными папками и документами.

Стена, у которой стоял стол для переговоров, была увешана фотографиями. На одной Стефани и Бернар с интересом смотрели на огромных размеров игрока французской сборной по регби. Видимо, этот снимок был сделан во время рекламной фотосессии. На других Стефани улыбалась, стоя на фоне тучных коров, украшенных розочками. На хребте у некоторых был к тому же прикреплен логотип компании с аббревиатурой из красных букв «VD», словно предупреждающий похотливых фермеров о грозящих им венерических неприятностях, если им придет в голову заняться сексом с парнокопытными.

Чтобы добраться до почтового ящика Стефани, мне потребовалось не больше пятнадцати секунд — паролем служило ее имя, вот дурочка. Корзина, или, как ее тут еще называют, corbeille, была переполнена сообщениями, а почистить ее Стефани было невдомек. Среди всего этого почтового хлама было несколько писем, в теме которых значилось: «BAng». При первом взгляде на эти четыре буквы даже такому тупому инострашке, как я, становилось понятно, что за ними стоит «boeuf anglais».

И вот, под бдительным оком коров и игрока в регби, наблюдавших за мной с фотографий, я бегло читал полузашифрованные пререкания, которыми Стефани обменивалась с Жан-Мари.

Сначала шло письмо разъяренного поставщика первосортного скота из французской провинции Лимузен: заказы у него сократились, в то время как в деловой прессе появились сообщения о резком росте спроса на продукцию «ВьянДифузьон». Следующим было письмо с просьбой Жан-Мари оформить заказ на поставку мяса со скотобойни, располагавшейся в Бельгии. А дальше — шквал паникерских сообщений от Стефани о закупке английского скота, экспортируемого через Ла-Манш, и о приостановленных поставках из Бельгии до максимального снижения цен.

Я счел разумным распечатать эту переписку — в будущем может и пригодиться.

Стоило Жан-Мари вернуться в Париж, как его махинации с поставкой говядины больно ударили по бизнесу, — в прямом смысле этого слова. Однажды, подходя к офису, я насторожился — что-то было не так. Ах, вот оно что: вход в здание перегораживал коровий навоз, источавший соответствующий запах. Хм, что-то я не припомню, чтобы раньше в этом престижном районе бывали тракторы, из которых разъяренные водители в голубых комбинезонах кричали о boeuf anglais.

«ВьянДифузьон» повезло иметь офис в шаговой доступности от многих парижских телеканалов и радиостанций: улица буквально кишела репортерами. Вооруженные микрофонами, они брали интервью у фермеров и запечатлевали коров-красавиц, которых привезли, очевидно, для того, чтобы парнокопытные лично могли выразить негодование тем, что «иностранки» (английские коровы) отбирают у них право быть пропущенными через мясорубку моего шефа.

Совершенно не зная, что делать, я нырнул в толпу прохожих и коллег. Девяти еще не было, так что мои коллеги вряд ли были на рабочих местах.

Париж оставался Парижем — к демонстрации присоединились водители, которые сигналили, протестуя против кучи навоза, препятствующей движению. Обычно спокойная улица превратилась в гудящее, скандирующее и мычащее сборище.

Неожиданно кто-то схватил меня сзади и потащил к двери.

— Это я, — прошипел Жан-Мари. Вид у него был взъерошенный: всегда безупречно завязанный узел небесно-голубого шелкового галстука слегка отошел от воротничка розовой рубашки, редеющие волосы взъерошены — происходящее явно выбило его из колеи.

— Идем же, мы должны дать интервью!

Прежде чем я успел уточнить, что от меня требуется, Жан-Мари нацепил одну из своих дежурных улыбок и подтолкнул меня к ближайшей камере.

Ободранная голубая наклейка на корпусе говорила о том, что перед нами кабельный новостной канал. Молодая девушка в плотном черном пальто, стоя на фоне колеса трактора, что-то бодро говорила в объектив.

Дождавшись, когда она закончит, Жан-Мари подошел и представился. Сообразив, что тут пахнет эксклюзивом, девушка, не теряя времени, поставила моего шефа перед камерой, велев начинать съемку.

Мужчина-оператор попросил сменить кадр. Судя по его широким плечам и потертой овчинной куртке, он долгие годы провел, не расставаясь с видеоаппаратурой. После бурных пререканий, в ходе которых мужчина пригрозил уйти, если его требования не будут выполнены, Жан-Мари с девушкой переместились влево. Теперь они стояли на фоне офисного здания и горы коровьего навоза. А я болтался где-то рядом в качестве бесплатного приложения.

Девушка начала задавать вопросы. Не имея ни малейшего представления о происходящем, она прямо спросила: «В чем же дело?» Воспользовавшись положением, Жан-Мари изловчился и преподнес все таким образом, что его правота не могла быть поставлена под сомнение.

Boeuf anglais? Ого! Кому это только в голову пришло?! Он только что получил медаль от министерства сельского хозяйства, неужели фермеры думают, что министр наградит человека, импортирующего boeuf anglais? Как ridicule![106]

После чего Жан-Мари со всей страстью ринулся в бой, защищая свое доброе имя, что было столь же двулично, как и все предшествующее этому. Но теперь ему выдался шанс предстать оскорбленным и уверенным в своей правоте. Тут-то и наступила моя очередь выступать.

Я был представлен в качестве компаньона из Англии, приглашенного для запуска сети чайных, которые в будущем создадут сотни рабочих мест для жителей Франции.

«Сотни? — подумал я. — Может, предполагается, что за каждой кружкой будет закреплена отдельная посудомойка?»

Микрофон журналистки уже устремился в мою сторону.

— Oui,[107] — с самым серьезным видом сказал я.

Жан-Мари вмешался, добавив, что только что вернулся из Лондона, где вел переговоры с одной продовольственной компанией, но речь шла о поставках чая, и никак не о говядине.

— Не так ли, Пол?

— Oui, — подтвердил я.

— Все это не больше чем неприятное недоразумение, — продолжал Жан-Мари. Он гордится тем, что покупает французское мясо, но не видит ничего плохого в том, чтобы завозить чай из Англии. Более того, он готов пригласить всех фермеров вновь собраться здесь и в качестве угощения выпить по чашечке английского чая, как только все будет готово для открытия чайных, имя которым, кстати, уже придумано: «Мой чай богат».

Могу себе представить, как эти фермеры в своих резиновых сапогах рассядутся и будут выбирать, какого бы чая им выпить: сорта Эрл Грей[108] или Оранж Пеко.[109]

— «Мой чай богат»? Звучит забавно, — заметила журналистка. И даже оператор выдавил улыбку.

— Да, на наш взгляд, очень удачное название. Да, Пол?

— Oui. — Еще одна ложь погоды не сделает.

Закончив с этим телеканалом, мы продолжили в том же духе, повторяя одну и ту же версию во все камеры и микрофоны, внимание которых Жан-Мари удалось привлечь в беспорядке бурлящей улицы. После он вытащил меня из толпы демонстрантов, желая отсидеться в кафе на Елисейских Полях, пока все само собой не рассосется.

— Почему полиция не придет и не разгонит собравшихся? — спросил я. — Я имею в виду, если ты не уследил и твоя собака нагадила на улице — это нарушение закона, а уж вывести на улицы Парижа коров — тем более.

— Полиция? Именно когда требуется их помощь, чтобы защитить кухню Франции, они бастуют, — раздраженно ответил Жан-Мари.


Лично я не был уверен, что присутствие полиции изменило бы ситуацию. Парижские полицейские преуспели в одном — у них отлично выходит сидеть в своих служебных автомобилях.

В какой бы точке Парижа вы ни оказались, повсюду можно увидеть, как совершенствуется данный профессиональный навык. Если вдруг на улице вы увидите огромную пробку, будьте уверены, она возникла потому, что полицейские припарковали собственные машины в два ряда. О, это будет целый штурмовой отряд, очевидно, получивший предварительное предупреждение о том, что именно здесь, в этом квартале, с минуты на минуту разразятся беспорядки! И так полицейские могут провести все утро, лишь изредка покидая автомобили с целью размять ноги, сбегать в boulangerie или сравнить, у кого какое оружие. И вот, когда всем уже понятно, что никакими беспорядками и не пахнет (еще бы, ведь слишком много полиции!), машины не спеша перемещаются на другую улицу — создавать новую пробку.

Не считая только что описанного, единственное место, где я еще видел полицию, так это в парижском квартале гомосексуалистов — Марэ. Сбившись в группы по пять человек, полицейские расхаживали по кварталу, болтая о чем-то своем, или разъезжали на горных велосипедах, видимо, с целью продемонстрировать бедра, обтянутые шортами.

Но, честно признаться, быть свидетелем преступлений на улицах Парижа мне не приходилось, значит, все-таки в их службе есть какой-то смысл…

В тот самый день полиция объявила забастовку в связи с событиями, имевшими место за пределами Парижа. Там дела шли не так гладко. Париж, как кольцом, окружен бедными пригородами, в которых зверствуют обозленные и безработные подростки. Это так называемые зоны, куда лучше не соваться, парижане туда ни ногой. Полицейские участки там забрасывают зажигательными бомбами, а в детей стреляют за то, что те могут заехать на своих велосипедах за дорожные заграждения. Профсоюз полицейских предложил политикам поторопиться с мерами по улучшению социального положения этих граждан, иначе беспорядки станут вообще бесконтрольными. Нельзя же так — выступать за мир в Ираке, а собственных полицейских втравливать в партизанскую войну! «Хватит!» — решила полиция и отказалась противостоять бушующим пригородам.


Если Жан-Мари негодовал из-за разразившейся так невовремя забастовки полицейских, то его дочь, напротив, была счастлива.

Как-то вечером мы с Алексой решили, что я останусь у нее.

Мы отлично провели время, поужинав в ресторане, а потом заглянули в бар. И вдруг на нее что-то нашло, и она начала брюзжать, что я пью слишком много пива.

— В Англии, если ты не напился до чертиков, то, считай, вечер не удался. Да ты просто хочешь напиться, подцепить какую-нибудь красотку и переспать с ней, прежде чем заснешь. Это так в духе англичан!

А я-то думал, что пить пиво в баре — это просто некий ритуал, дань вежливости, ведь владелец может разозлиться, если ты будешь просто сидеть и грызть ногти два часа кряду. К тому же Алекса сама выбрала этот ирландский паб, в котором, как мне показалось, просиживало штаны все мужское население Ирландии, находящееся здесь.

— Ты несправедлива ко мне, Алекса. Я вовсе не напился. Я думал, что мы просто весело проводим время вместе.

— Но ты пьешь пиво так, будто это вода. Ты даже не успеваешь почувствовать его вкус!

Я не выпил еще и литра «Guinness» и однозначно мог считаться трезвенником, если сравнить выпитое мной с тем количеством пива, которое к этому часу, должно быть, влили в себя многие мои соотечественники. Кроме того, я отчетливо ощущал, что получаю удовольствие, смакуя каждый глоток.

— Ты бы не говорила так, пей я сейчас вино, а не пиво.

— Это разные вещи.

— Разве? Пиво такой же благородный напиток, как и вино. Просто во Франции испокон веков в качестве продукта брожения использовали виноград, а в Англии — хмель. У каждого из них свой вкус. Это все равно что назвать тебя необразованной мещанкой, потому что ты ешь козий, а не коровий сыр.

— Но есть сыр фермерский, а есть промышленный!

— Что касается напитков, дорогая, всем известно их качество. И это касается не только пива. Где-то я читал, что Англия — второй по величине, после Франции, потребитель шампанского. И большинство лучших французских вин экспортируется именно в Великобританию. А французы злятся, что кроме их вин мы ввозим еще и из Южной Африки, Австралии и Калифорнии. Мы просто не такие высокомерные, вот и все. Качественное пиво так же хорошо, как и качественное вино, где бы его ни производили.

— Теперь я поняла: часто думая об этом, ты слишком увлекаешься — настолько, что можешь свалиться с ног. Вот почему англичане пьют стоя в пабах. Когда они падают, до них доходит, что пора домой.

— А вежливые французы подшофе садятся за руль и сбивают кого-нибудь насмерть. У вас самая высокая в Европе статистика смертности, вызванной вождением в нетрезвом состоянии!

Закончив, я победоносно допил свое пиво. В ответ мой желудок, возможно, так и не оправившийся от передозировки пудингом, отправил изрядную порцию газов прямо мне в нос.

Эх, как не вовремя!

— Если ты думаешь, что после этого тебя по-прежнему ждет моя постель, то… Что вы сказали?

— То все как раз наоборот, — подмигнул Алексе молодой ирландец в обтягивающей футболке с надписью «Guinness», подоспевший убрать пустые бокалы.

— Благодарю, — ответила Алекса, улыбаясь качку более чем приветливой улыбкой.

— Да, премного благодарен, — добавил я.


Вернувшись домой, я обнаружил, что Элоди нет, а дверь в ее комнату открыта.

Заходить в ее личные апартаменты я не собирался, — так, решил заглянуть, стоя на пороге. Ничто не изменилось: открытый ноутбук по-прежнему стоял на пластиковом столе, с магнитофона свисал черный лифчик, беспорядочные стопки компакт-дисков возвышались горой на полу, у подножья кровати неимоверных размеров вырисовывалась пустая бутылка из-под шампанского с двумя стаканами.

Когда я все-таки решил тихонько прокрасться к гардеробной, пол предательски заскрипел. Слава богу, будить было некого.

Я нагнулся, чтобы заглянуть в щелку, и в то же мгновение мне показалось, что я вовлечен в оральный секс. От замочной скважины и ручки веяло теплом. Запаха гари не чувствовалось, но дверь была раскалена, словно радиатор. Возможно, в отличие от Мэрилин Монро Элоди предпочитала надевать белье, заранее подогретое до температуры тела? Я не мог разглядеть ровным счетом ничего — изнутри замочную скважину потрудились чем-то заткнуть.

Только я улегся плашмя, чтобы заглянуть в щелку под дверью, как с лестничной площадки донесся голос Элоди и замок входной двери забренчал от вторжения ключа.

Выбраться из комнаты я уже не успею, только прямиком налечу на хозяйку…

Забраться под кровать? Тоже не выход: сначала мне пришлось бы расплющиться, ведь пространство под кроватью не превышает пяти сантиметров в высоту.

Может, зарыться в груду дисков в надежде, что Элоди не насторожит принятая ими замысловатая форма в виде мужской фигуры?

Нет, выход один — снять брюки и улечься в кровать.

— Пол? — Элоди, одетая в черный кожаный плащ, вошла в комнату. Совершенно сбитая с толку увиденным, она оглянулась назад со словами: — Кажется, вы с Марком знакомы?

Марк? Марк с моей работы? Я судорожно пытался застегнуть брючные пуговицы, чтобы скрыть от посторонних глаз хотя бы боксеры, прежде чем случится непоправимое и этот конфуз станет достоянием общественности.

Но нет, Марк, показавшийся из-за спины Элоди, был низкорослым панком, одетым в камуфлированную куртку; джинсы были ему велики, как минимум, на пару размеров. Я точно не встречал его прежде. Непроницаемые стекла солнечных очков вызывали у меня сомнение: видит ли он меня вообще?

— Марк ле Дарк, известный диджей. — Элоди сконфуженно представила своего гостя. — А как ты оказался в моей постели?

— О! Да… Я надеялся… но раз ты уже… я сейчас ухожу… — Я поднялся с кровати, шутливо уступая место новому претенденту.

— Вы с Алексой? Ну это… — Она изобразила, будто рвет бумагу.

— Нет, так вышло, что я был здесь один и чувствовал себя… ну, ты понимаешь… Но нет, ты права, я…

И тут у Элоди закралось подозрение. Я видел это по ее взгляду, который метался то в сторону моих полурасстегнутых джинсов, то в сторону гардеробной. Мне оставалось надеяться, что ей не придет в голову снять отпечатки пальцев с замочной скважины, иначе я попадусь с поличным.

— Да нет же, Пол, оставайся. Если хочешь, можешь помочь нам.

— Помочь? — спросил я, отходя от кровати.

— Да секс тут ни при чем. Я притащила Марка не за этим. Идем покажу!

Она расстегнула плащ, достала из кармана джинсов какой-то ключ и направилась к двери гардеробной.

Нагревшаяся дверь с легкостью распахнулась, приоткрыв завесу тайны. От увиденного я чуть было снова не рухнул на кровать.

— Ни фига себе!

Элоди расхохоталась, увидев, что я впал в ступор.

К ее другу, видимо, вернулось зрение. Он подошел поближе и восхищенно присвистнул при виде маленького тропического сада, выросшего на гардеробных полках.

Собственно вещи занимали в комнатушке не так уж и много места — на полках буйствовала… конопля, освещенная дуговыми лампами.

— Да, Пол, ты прав! То еще «ни фига себе»!

Так вот что так разозлило моего шефа… Неудивительно. Хотя во Франции курение травки не так уж и строго преследуется законом, подобные плантации вполне могут послужить поводом для того, чтобы упечь «плантаторшу» в тюрьму.

— Это вам в бизнес-школе дали задание разработать проект по продвижению и сбыту товара?

— Нет, я ничего не продаю. Это только для друзей. — Внезапно улыбка с ее лица исчезла — Элоди включила свой талант бизнес-леди: — На улице стоит джип Марка, и ты с ним сейчас перенесешь все это в его машину.

— Что? Ни за что в жизни!

— Если ты не согласен, я расскажу Алексе, что обнаружила тебя в своей постели, а папе — что ты трахаешь меня.

Разве мог английский джентльмен не прийти на помощь мадемуазель в беде?


Всего было двадцать горшков; мне показалось, что каждый весит несколько тысяч кило. Лифтом мы не могли воспользоваться — а вдруг он застрянет и мы окажемся в западне, пока кто-нибудь из жителей дома, надеюсь не судья, не выпустит нас, скажем, на следующее утро. Из этого вытекало, что нам с Марком предстояло десять раз спуститься на четыре пролета вниз, а Элоди — столько же раз идти за нами по пятам и подбирать случайно облетевшие листья.

Авто Марка, припаркованное аж на третьей полосе, постепенно наполнялось запрещенными растениями. Стекла джипа были тонированные, но по контурам можно было разглядеть характерную форму листьев.

— Все в порядке, — заверил он меня. — На улицах нет копов.

Конечно, Элоди конкретно подфартило, что полицейские решили забастовать!

— Хочешь, расскажу прикол? — спросила она, когда я с трудом спускался по лестнице во время последней ходки.

— Нет. — На мой взгляд, многочисленные грыжи вряд ли могли вызвать смех.

— По-французски травка будет l’herbe или еще le thé, чай. Очень подходяще, правда? Ведь ты собираешься открыть сеть чайных для моего папочки. А сейчас таскаешь чай для его дочери!

Она залилась беззаботным смехом. Мне было не до того. Теперь оба: папаша и его дочь — прикрывались мной в своих грязных делишках.


Двумя днями позже мне позвонил Джейк, незадачливый поэт. Должно быть, я имел неосторожность дать ему номер, забывшись на минуту.

— Пол, привет. Я… я на самом деле сожалею о…

— О том, что послал меня?

— Да, ну что сказать? Но ты не должен был высмеивать поэзию, не…

— Не выслушав в ответ, что должен убраться ко всем чертям?

— Мне… я и правда отчаялся.

— Тебе жаль, ты имеешь в виду.

— Да, черт возьми. Жаль.

— Удалось поладить с албанкой?

— Да.

— И что, не заплатил?

— Ну конечно! Ну, почти… Она оказалась попрошайкой, из тех, что просят милостыню в метро. Ну, знаешь, завернутые во все эти юбки. Она-то говорила, что албанка, но мне показалось, что вполне может быть она и румынка.

— И что, такой поворот событий заставил тебя отказаться от продолжения?

— Как сказать?! Я в затруднении, что писать дальше.

— Так это была молодая румынка, которая выдала себя за албанку?

— Ладно, послушай. Я не собираюсь впредь рассуждать с тобой на тему поэзии. Ты не можешь быть беспристрастным.

— Беспристрастным?

— Ну да, не можешь понять. Я позвонил, потому что хотел искупить свою вину, предложив тебе помощь.

— Помощь?

— Да. Ну-ка скажи, что ты говоришь официанту, когда заказываешь кофе с молоком?

— Un café au lait, s’il vous plâit.

— Парень, тебе нужна моя помощь. Встречаемся завтра в одиннадцать, там же, где обычно.

Вопреки разуму, я отправился на встречу.

Когда я вошел в кафе, было пятнадцать минут двенадцатого (теперь я потихоньку вживался в шкуру француза и успел поменять собственные представления о пунктуальности) и Джейк уже сидел за столиком, что-то небрежно записывая в блокнот.

На нем был тот же лоснящийся костюм, грязные волосы так же блестели, но толстовку с эмблемой университета он сменил на более соответствующий погоде, но далеко не более приличный черный свитер. Судя по абсолютно утраченной форме, эту вещицу Джейк стянул у гигантского кальмара.

Сигаретка-самокрутка медленно тлела в пепельнице, выпуская последние миллиграммы табачного дыма в густой смок переполненного кафе.

— Ничего не говори, — сказал он, пожав мне руку, — просто наблюдай и запоминай.

Джейк слегка приподнял подбородок и повернул голову ровно настолько, чтобы встретиться глазами с официантом. Поймав его взгляд, он выкрикнул:

— Un crème, s'il vous plâit.

— Un crème, un, — резко отчеканил официант бармену.

Когда Джейк снова повернулся ко мне, на его небритой физиономии застыла самодовольная улыбка.

— Crème — разве это не «сливки»? — спросил я.

— Да, ты прав. Но именно этим словом официанты называют café au lait, как говоришь ты. С ними нужно разговаривать на их языке. Неужели тебе никто не сказал этого раньше?

— Нет.

— Merde! С тебя и впредь будут сдирать непомерные деньги. Эспрессо будет un express, понял? Эспрессо с добавлением небольшого количества молока — une noisette. Слабый черный кофе — un allongé и так далее. Если ты используешь их же словечки, они перестают принимать тебя за туриста! — Преисполненный важности, Джейк сделал глоток своего crème.

Я попросил повторить еще раз и записал все названия кофе на листке, вырванном из его блокнота.

— С пивом та же история, — сказал Джейк. — Ты никогда не замечал, что у туристов в уличных кафе в руках нечто больше похожее на двухлитровый кувшин, нежели на бокал пива?

— Да, — смущенно согласился я. Буквально пару недель назад, оказавшись на Елисейских Полях, мне захотелось выпить пивка. Мне принесли кружку размером с небоскреб, и еще час я потратил на то, чтобы осушить ее.

— Это потому, что туристы говорят une bière, а нужно un demi. Что в переводе на язык парижан означает нормальный двухсотпятидесятиграммовый бокал. Это приблизительно половина нашей пинты. Говоришь так, и они думают, что ты местный.

— Верно. Великолепно. Un demi. — Я и это записал в свой листочек.

— Если подобные вещи тебе неизвестны и ты не можешь доказать им, что ты здесь как у себя дома, они почистят тебя.

— Они что сделают?

— Черт подери! Как это по-английски? Ну только что говорил… А, обворуют тебя. Это как с водой.

— С водой?

— Да. В любом кафе или ресторане тебе принесут графин воды из-под крана, если попросишь. Но ты должен при этом сказать une d'eau. Стоит произнести de l'eau, как тебе впарят минералку. Графин — carafe — это что-то вроде пароля, сказав который можешь быть уверен, тебя не почистят. Не обворуют, черт побери.

— Пожалуйста. — Элегантным движением руки официант поставил передо мной чашку кофе человеческих размеров и оставил на столе счет с разумной суммой.

— Спасибо, — ответил я, бросил два кусочка сахара в густую пену и уставился на собственное отражение в окне кафе. Да, вид у меня был такой же самодовольный, как и у коренного парижанина.


С приближением Рождества любовь к церемониям в продовольственных магазинах возросла. Некоторые из них превратились в места совершения жертвоприношений. В витринах мясных лавок вниз головой висели неразделанные заячьи тушки. Глядя на них, казалось, что смерть несчастных животных наступила вследствие носового кровотечения. Однажды на тротуаре я увидел — кого бы вы думали?

Кабана, очевидно, прилегшего отдохнуть у магазина на время сиесты! Парой часов позже, порубленный на куски, он уже был выставлен на продажу!

Супермаркеты прямо на улицы выносили корзины и лотки с устрицами, креветками и рыбным филе — все это выкладывалось на слой колотого льда. Продавцы, стоявшие за прилавками, дрожали от холода и чертыхались оттого, что руки немели на пронизывающем до костей ветру.

Примерно то же наблюдалось и у brasserie, большинство из которых специализировалось на морской кухне. Даже в самые стылые зимние вечера мужчины в резиновых фартуках беспощадно морозили собственные яйца. Их работа заключалась в том, чтобы открывать устрицы и потрошить крабов. Я так и не смог понять, почему это нужно было проделывать на улице, а не на кухне. Возможно, вкус крабов, впитавших в себя выхлопные газы, значительно улучшался… А может, продавцы хотели дать еще живым омарам шанс скрыться в канализационной трубе и удрать обратно в Бретань?

Продовольственный ажиотаж, охвативший Францию, показался мне подходящим поводом устроить миниатюрный фуршет. Это был мой шанс разведать, что же французы думают об истинной британской кухне. Безусловно, рождественский пудинг входить в мое меню не будет…

Из Лондона Жан-Мари и Стефани привезли практически все, что я заказывал. Единственное, что они не привезли, так это консервированную солонину, которую я включил в список исключительно из провокационных соображений.

В Интернете я заказал различные кухонные принадлежности, характерные исключительно для английской кухни, притащил микроволновку и устроил фуршет прямо в переговорной.

Мне очень хотелось сделать это мероприятие запоминающимся. На стол легли четыре бумажные скатерти с изображением британского национального флага. Я взял напрокат блестящие фарфоровые сервировочные блюда, которые также украсил маленькими флажками. В магазине были закуплены одноразовые стаканчики, тарелки и бумажные салфетки, содержащие в орнаменте типично английские мотивы — красные двухэтажные автобусы, черные кебы и улыбающихся полицейских, хотя последние вряд ли относились к «типично английским» персонажам.

При таком антураже, думал я, никому не придет в голову, что мы собрались попробовать немецкую кухню.

Стоило моим коллегам войти в комнату, как они сразу же сморщили носы от запаха сосисок, поджаренных на гриле. Или это из-за фартука, изображающего тело женщины в одном нижнем белье?

Все невербальные сигналы говорили о том, что собравшиеся настороже: мужчины держали руки в карманах, женщины — сложенными на груди. Судя по слегка встревоженным лицам, они, вероятно, полагали, что впереди их ждет не ланч, а визит к дантисту.

Среди приглашенных, кроме членов моей команды, были десять молодых ребят, занятых в разных проектах нашей компании. Собственно, именно они и являлись моей целевой аудиторией.

Гости нерешительно топтались возле стола, теряясь в догадках: можно ли есть выставленные экспонаты, или это все-таки исключительно музейные ценности? Жан-Мари, как всегда, опаздывал, поэтому разрядить обстановку было некому.

Оперативно показав, как надо заполнять оценочную карточку, я пригласил всех отведать шедевры английской кулинарии.

Мы с Кристин все утро распечатывали карточки с названиями блюд на двух языках. Не так-то легко переводить что-то из серии «картофель в мундире с запеченными бобами и сырной начинкой». Прежде чем перейти к поиску подходящих слов на французском, тебе еще надо объяснить французу (в данном случае француженке), помогающему в этом процессе, почему с продуктами нужно проделывать те или иные процедуры.

Николь решила рискнуть первой.

— Ммм, булочка с сосиской, — проговорила она, надкусывая пирожок. — Я помню, как май муш раньше… — Неожиданно она прервала свой монолог, обещавший быть многословным, выплюнула откусанный кусок в салфетку и вонзила шпажку в свиную сардельку.

— Что за гадост сдесь? — Марк принюхивался к запаху, источаемому пудингом из почек и мяса, который все-таки оказался на столе в силу традиции.

Пользуясь случаем, Марк заигрывал с девушкой. Судя по болтавшемуся у нее на джинсах бейджику и кое-как уложенным волосам, она тоже была из отдела информационных технологий.

Марк вслух прочел название:

— Пудинг с мяйсом? К мяйсу у вас сладкий сос, а теперь мяйсо з сладким? О! — повернувшись к сослуживице, он, остроумничая, скорчил гримасу.

— Уверен, когда ты жил в Алабаме, то втолковывал местным парням о несочетаемости мяса со сладким картофелем. Угадал, Марк? Я уже не говорю о твоих выговорах им насчет того, что пить колу во время еды — это самое немыслимое из известных тебе гастрономических безумств.

Буркнув что-то в ответ, Марк отошел подальше от меня в поисках чего-нибудь еще, что можно было бы покритиковать.

— А! Бернар, угощайся, — сказал я, приглашая своего блондинистого друга-тормоза, шаркающей походкой приближавшегося к столу.

— Анч для пакхаря, — ответил он. Это было отнюдь не привычное приветствие: Бернар попытался сказать «ланч для пахаря».[110] Это являлось традиционным оправданием в английских пабах, когда счет выставлялся на большую сумму, чем на самом деле стоило блюдо, притом что сыр на тарелку забыли положить.

Для более уважаемых пахарей (или пахареев?) я предложил широкий выбор сыров (созревший чеддер или стилтон[111]) и маринованные овощи с зеленым салатом (к салату прилагалась подходящая заправка). К тому же мне удалось заказать кое-что из деревенских рулетов, которые казались маленькими коровьими лепешками, выложенными горой на одну большую. Почему-то я решил, что на каком-то подсознательном уровне они придутся парижанам по душе. Надпись на французском, установленная перед блюдом, объясняла, что это традиционное блюдо для «старых английских фермеров».

Одного взгляда на Бернара было достаточно, чтобы понять, что он в замешательстве: как же эти фермеры готовили салат прямо в поле, когда у них не было под рукой заправки?

— Попробуй английский стилтон, — заботливо предложил я ему. — Тебе понравится. По вкусу он напоминает французский рокфор.

— Ладно… — Бернар хватанул огромный ломоть и отошел от стола, прежде чем я успел сказать, что вообще-то нужно было отрезать всего лишь кусочек.

К этому времени переговорная была изрядно набита людьми: у стола толкались, по моим подсчетам, примерно человек двадцать. Мужчины повыше дотягивались до блюд, нависая над теми, кто был пониже. Казалось, вокруг чайника с заваркой собралась не очередь, а стадо гогочущих гусей, которых забавлял тот факт, что из носика лился уже заваренный чай, а не просто кипяток.

— О! Дарковный ерог! — радостно воскликнула молодая брюнетка из отдела продаж, упакованная в обтягивающую черную футболку и еще более обтягивающие брюки. — Я ела дакой в канн… ти… бури.

— Точно, я очень рад. — Я не понял, о чем она говорит, но был счастлив видеть в ее лице первого довольного клиента.

— Ну, знаешь, канн… ти… бури? — спросила она меня с набитым ртом, что совершенно не способствовало лучшему пониманию ее речи.

— Нет, думаю, не очень. А что это?

— Это сентр. Следующая дерь.

— Ага, что, извините?

— Ну, сразу за танелем. Выезжаешь из танеля и едешь на север. Это са бар. Канн… ти… бури!

Что-то щелкнула внутри:

— О! Кентербери! — Собор, точно. — Ты бывала там?

— Да, мы ездить моим классом, когда была еще в школе. Мы… comment dire?[112] Украсть кучу дисков из магазина. Было забавно. И я ела дарковный ерог в кафе. Мне нравится! — В руках у нее был уже третий кусок, и ее футболка вся была в золотистых крошках.

— Супер!

— Йя люблю английский еду. Пойду поищу шипсы.

Блюда с чипсами были обозначены буквами по алфавиту, с учетом различных вкусов. Интрига состояла в том, чтобы угадать вкус и выбрать наиболее понравившийся. Моих коллег забавлял перевод слишком мудреных заправок. Я видел в их глазах вопрос: «Кому вообще в голову придет есть чипсы с острой соевой приправой, маринованным луком или, „ежиками“?» Кристин при переводе объяснила, что «ежики» — это своеобразная шутка и что на самом деле в чипсах присутствует искусственный ароматизатор мяса. Но это лишь подкрепило предвзятое мнение французов. В конце концов, еда — это вам не шутка.

Несмотря ни на что, люди пробовали, и, похоже, им нравилось. Вскоре горка «ежиковых» чипсов превратилась в плоскогорье, будто, перебегая дорогу, «ежики» попали под машину.

— Эйто вкусно, — заметила Стефани, застав меня слоняющимся возле блюда с миниатюрным печеным картофелем. Я отварил несколько штук в мундире с различными традиционными начинками. Она выбрала с сыром.

— Нравится?

— Нет, — сказала она, указывая на тертый сыр, — я имею в виду сыр, ведь он на палвину из ничего.

— Из ничего?

— Да. — И Стефани подула на картофель.

— Аа! Воздух! Просто сыр лучше тает, если его натереть.

— Да, отличный способ сэкономить, не так ли?

Жульничество? Да, жульничество! Но какое!

Дешевый тертый сыр в дешевом картофеле из микроволновки — очень прибыльный продукт.

Заметив, что у другого края стола назревает бунт, я извинился и поспешил туда. Кристин глазами молила о помощи и одновременно боролась с молодыми людьми, больше напоминавшими племя каннибалов, готовых разорвать ее на части.

Следя за работой тостера, Кристин помогала тем, кто хотел поджарить тосты для сэндвичей (сэндвичи неожиданно стали пользоваться бешеным спросом у приглашенных). Она пыталась разрезать только что приготовленные сэндвичи на маленькие порции, чтобы их было достаточно для всех желающих попробовать. Но стоило поджаренному хлебу выпрыгнуть из пасти тостера, как его тут же расхватывали.

— Похоже, ты не на шутку увлекся английской едой, Марк? — Дерзким движением я влез между сэндвичем с сыром и ветчиной и цепкими пальцами своего коллеги.

— Английской? Эдо французская еда. Месье, вы никода не лышали о крокетах?

Для человека, относящегося с чрезмерным презрением к кухне моей страны, он проявил поразительную храбрость, увернувшись от ножа в руках Кристин с единственной целью — урвать целый сэндвич.

Когда все закончилось, мы с Кристин проинспектировали то, что осталось несъеденным. Ведь, как известно любому шеф-повару, остатки способны сказать намного больше, чем блюда, которые шли на ура.

Пудинг остался нетронутым. Ну так что же? В конце концов, начинка была из английской говядины. Пирог со свининой? Попробовали лишь несколько кусков, и я догадывался почему. С точки зрения французов, он был нарезан неподобающим образом. Слабая попытка подражать французским холодным мясным закускам! Запеченный картофель также не пользовался особой популярностью, но тут полностью моя вина — не очень удобно есть такое блюдо за шведским столом.

И тем не менее горы пустых тарелок и пачка оценочных карточек с кучей пометок говорили о том, что эксперимент удался. Вопреки предубеждениям, им понравилась английская кухня!

Переполненный чувством благодарности, я от всей души обнял Кристин и звучно поцеловал в щечку.

— О! Ты все больше становишься похожим на истинного парижанина, — в ответ на мои излияния ответила она по-французски. — Ты получаешь одинаковое удовольствие и от секса, и от еды!

Возможно, впервые за всю историю человечества кто-то нашел что-то сексуальное в чипсах со вкусом «ежиков».


Жан-Мари так и не пришел на импровизированный английский ланч, но, когда я рассказал ему об успехе мероприятия, он проявил восторг, правда несколько сдержанный.

Он тут же просмотрел положительные отзывы и мои предложения, как привлечь еще больший интерес французов к типично английской еде.

Сегодня он выглядел еще более элегантным, если это вообще было возможно. Переливающийся фиолетовый цвет рубашки подчеркивали золотые запонки, украшенные монограммой; костюм был скроен настолько безупречно, что повторял каждый изгиб тела; загар, хотя и из солярия, имел ровный оттенок. Словно позируя для портрета, мой шеф сидел в огромном кожаном кресле, а у него за плечом красовался обрамленный в рамочку диплом о рыцарстве: «chevalier de la culture bovine».

— Да, мне нравится. — Он отложил документы в сторону и рассеянно улыбнулся.

— Неприятности? Еще одна демонстрация? — спросил я.

— О нет! Фермеры больше не доставят нам неприятностей.

— Полагаю, твои интервью на телевидении убедили их?

— Нет, я просто дал им список ресторанов быстрого обслуживания, которые не закупают у нас местную говядину. Теперь они намерены проверить, не перешли ли эти заведения на импортное мясо.

Похоже, в этом и заключалась известная испокон веков французская традиция: лучший способ усмирить врага — пойти ему навстречу.

— Еще я решил отправить Стефани сделать несколько снимков с самыми что ни на есть французскими коровами.

— Надо думать, это приведет фермеров в восторг.

— А?

Казалось, Жан-Мари глубоко погружен в собственные мысли. Хотя, судя по его словам, все было под контролем. Тогда в чем же причина его уныния?

— Бог с этим! Пол, на рождественские каникулы ты едешь домой?

— Да, сегодня вечером уезжаю. — Теперь настал мой черед впасть в мрачное настроение. Пять вечеров за скучнейшими разговорами в выдраенной до блеска гостиной родителей, сухая индейка на ужин и притворный интерес к футбольным матчам, которые так любит мой старик… Сначала мы планировали с Алексой провести несколько дней в летнем домике ее родителей где-то в Альпах. Думали, разожжем камин и уютно устроимся под одеялом, но в последнюю минуту она сказала, что не едет. Отец расстался с очередным другом и совсем не хочет встретить праздники в одиночестве. А мамуля тем временем, очевидно, закрутила роман с каким-то бандитом, заправляющим дистрибуцией видеодисков на Украине…

— Я только что отправил тебе письмо по электронной почте, в котором кратко изложил, как обстоят дела с нашим проектом на сегодняшний день, — сказал я.

— Да, хорошо.

— Там буквально пара строк.

— Ага.

— Я уже говорил тебе, Жан-Мари, моя команда мало похожа на рабочий коллектив. Наше общение больше напоминает еженедельные уроки разговорного английского. После праздников нам нужно кардинальным образом поменять сложившуюся ситуацию. Ты так не считаешь?

Прежде чем он успел ответить, из-за двери показалась Кристин, сообщившая о том, что о шефа ждет l'inspecteur.

— Полицейский инспектор? Так забастовка подошла к концу? — поинтересовался я.

— Нет, нет. — На лицо Жан-Мари снова вернулось озабоченное выражение. — Это служащий из Министерства сельского хозяйства.

— Да ты что? Пришел выразить свои поздравления в связи с…

Я кивнул в сторону диплома. Он не сказал «нет», но одного взгляда было достаточно, чтобы понять все без слов. Этому человеку вряд ли избавиться от лицемерия, оно напоминает о себе, как неусвоенный до конца желудком кусок boeuf anglais.

Жан-Мари поднялся из кресла и поправил свой и без того туго затянутый галстук:

— Ну ладно, Пол, благодарю. Не переживай, дела пойдут в гору. Почему бы тебе не поспешить на вокзал?

Меня выставляли за дверь.

— Да, конечно, увидимся после Рождества.

— Ага.

— Желаю Joyeux Noël.[113] Обещаю привезти тебе рождественский пудинг.

— Да, конечно. Спасибо.

Последняя фраза лишний раз доказывала — Жан-Мари не слушал меня. Он грустно улыбнулся, пожал мне руку и зашагал к рабочему столу.

«Разумно ли было с моей стороны зарезервировать и обратный билет?» — размышлял я, уходя.


Содержание:
 0  Боже, спаси Францию! Наблюдая за парижанами A Year in the Merde : Стефан Кларк  1  ОКТЯБРЬ: Одной ногой в дерьме : Стефан Кларк
 2  НОЯБРЬ: Располагайся Chez Moi[85] : Стефан Кларк  3  вы читаете: ДЕКАБРЬ: Да хранит Господь французскую кухню! : Стефан Кларк
 4  ЯНВАРЬ: Maison[114] за городом : Стефан Кларк  5  ФЕВРАЛЬ: Make Amour not war[127] : Стефан Кларк
 6  МАРТ: Удовольствие, которое могут доставить суппозитории[145] : Стефан Кларк  7  АПРЕЛЬ: Свобода, Равенство, Пошел прочь с моего пути! : Стефан Кларк
 8  МАЙ: 1968 год, и все такое : Стефан Кларк  9  Использовалась литература : Боже, спаси Францию! Наблюдая за парижанами A Year in the Merde



 




sitemap