Приключения : Путешествия и география : Колумб российский : Сергей Марков

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52  53  54  55  56

вы читаете книгу

Колумб российский


Глава первая

Часто у Григория Шелехова бывали мечтания.

Недаром хозяин, вологодский купец, охотский гость Оконишников, бранил своего приказчика. Чего еще надо человеку? Работает Шелехов исправно, все сделает, что на день положено, ничего не упустит. И шитик, что стоит у берега, оглядит — не нарушился ли где китовый ус, чем сей кораблик скреплен, и меховой товар на складе проверит — посмотрит, не сечется ли дорогой китовый волос, не преет ли нерпичья шкура, что пойдет потом в Кяхту, на обтяжку чайных цибиков.

Всем хорош человек! И разбитной, и в меру дороден, для своих тридцати годов степенен, одет чисто — на немецкий манер, лик открытый. Но мечтанье Григория Ивановича погубит! Что ему надо еще?

Хозяин приказчика своего бережет, работу его ценит, а вот сам Шелехов беречь себя никак не хочет. Виданное ли для приказчика дело?

Когда весь Охотск спит — и честный торговый, и ссыльный люд, и работные люди, и камчадалишки темноликие — не спит лишь один Григорий Иванович! Воссядет на китовый позвонок, что ему, Григорию, заместо скамьи служит, локти в стол упрет и читает до первых петухов. Петух-то в Охотске всего один — у попа во дворе. Не всякий петуха этого и слышит…

И чего только Шелехов не читает! Особливо любит он книгу про Робинзона, природного англичанина, таблицы мореходные смотрит и календарь Брюсов весь ногтем исчеркал. Да при этой умственности никаких камзолов не хватит — все локти в заплатах! Так и сидит, главу склоня, над книгами да бумагами до рассвета! Пишет тоже Шелехов часто, а что пишет — то Оконишникову неведомо.

И книги свои, бумаги Шелехов складывает в большой сундук устюжского промысла; весь мороженой жестью обит, и замок с пеньем. Как откроет запор — так весь сундук и запоет секретами своими.

Как ни подбирался Оконишников поглядеть, что Шелехов пишет — ничего из этого не выходило. Ревнив Григорий Иванович к своим писаньям. И не раз Оконишников, гладя седую бороду, размышлял — на что приказчику сдались все эти бумаги? Промеж всех охотских вологжан про Шелехова слухи ходили как о гордеце, резкого ума человеке.

Друзья-то у него кто? Пристал он к ссыльным морякам да к тем, кто с вором Беньовским в дальние моря бегали. Штурманов Измайлова и Бочарова здесь всякий знал; их Беньовский с Камчатки в Южный океан уводил. Люди отчаянные и бывалые, пьяницы и трубокуры. Есть в Охотске и такие, что самого господина капитана-командора Беринга знали; ведь всего тридцать лет прошло с тех пор, как он погиб. И те бывалые люди Шелехову первые друзья…

В Большерецке живет старик пречудной — ноздри рваны, кнутом бит — звать Ивашкиным, говорят, ранее гвардии Преображенского полка прапорщиком был. Тоже вроде Шелехова грамотей, на Камчатке ребят азбуке обучает и за дьячка в церкви служит. Первый Шелехову другхову друг… В Большерецк лучше Шелехова и не посылай — загостится у грамотея со рваными ноздрями.

Есть еще в Большерецке человек по кличке Дикой Мичман, из флотских ссыльных. Ходит по городу при полном параде, в белых штанах, в рваной треуголке и в меховых сапогах зиму и лето. Сослан за дерзостные слова, считают, что он не совсем в своем уме, а однако хитер. Бродит по купцам, по жителям и делает расспросы про камчатскую жизнь, про старину да мореходство. Что узнает — на бумаги списывает — второй Шелехов!

Камчатский начальник Дикого Мичмана не раз к себе требовал, бумаги глядел — нет ли в них чего возмутительного? Возмутительного не усмотрел. Дикой Мичман совсем обрадовался после того и пуще взялся за писанье. Бумаги за сапогом носит, а скляницу чернильную и перо — в руке. Нравом дерзок, бранится на аглицкий манер и про себя по-аглицки же бормочет морскую команду. Купцу Холодилову сей мичман читал свое писанье — «Гистория мореходства Российского, в водах Восточного океана чинимого», и Холодилов писанье одобрил и Дикому Мичману, на бедность его, даже харчи стал посылать.

И с этим Диким Мичманом приказчик Оконишникова тоже в приятелях, и, говорят, мичман кому-то хвастал, что будет Шелехова по-аглицкому обучать, как обучил будто мореходному делу, и приметным в пути звездам, и узнаванью долготы и широты в море. Разговор у них один — про Китай, Америку да какие-то Филипповы острова в Южном море.

Грех один! Уж не вздумали ли, подобно вору Беньовскому, куда бежать? Недаром они все к Холодилову пристают, с Измайловым да Бочаровым беседы водят. Ведь Беньовский Холодилова хорошо знал, и с вором-поляком холодиловские люди к прелестным южным островам ходили!

Как бы мечтанья все эти Шелехова с друзьями до какого воровства не довели! Об этом Оконишников крепко заботился.

Случилось раз, что Шелехов по делам хозяйским уехал из Охотска на несколько дней. Оконишников прошел в шелеховскую обитель, взглянул на певучий сундук — и от волнения у старого купца сердце зашлось и он чуть свечу из рук не выронил. Забыл Шелехов сундук запереть — из замка ключ торчит! Хитры устюжские мастера: замок запел так громко, что кажется, его звон на другом конце Охотска слышат. А тут еще горячее сало со свечки на пальцы бежит. Оконишников, как вор, озирался, вытаскивая из сундука приказчика бумаги.

Завесил купец окошко мехом, сел на китовый позвонок и стал глядеть записи Шелехова. Были тут разные примечательные тетради, и просто связки бумаг, и отдельные листы. Долго смотрел их Оконишников и только диву давался.

Чего тут только нет! «Рассуждение о твердой земле Американской, сиречь Аляксе и как оной достигать…», «Записи разговоров с Ивашкиным, Холодиловым и мореходцами Измайловым и Бочаровым о пути Беньовского в южных, морях…», «О том, как лучше бобров промышлять», «Способ построения морских кораблей». Вот оно, Беньовского воровство, вновь учиняется, только на этот раз свой корабль хотят строить!

Руки Оконишникова дрожали, когда он перебирал голубые листы. Не иначе как для воровства эти записи умышлены. Ай да Григорий Иваныч! И как только люди прикидываться могут? И исправен, и бережлив, и ласкается ко всем, а сам что умыслил! Соберет весь ссыльный люд, горлопанов, ябедников, пограбит да перебьет честных купцов, увезет все охотское богатство на Филипповы острова! Ведь вор Беньовский шалость свою не так давно в Большерецке учинил, и промысловая вольница крепко это дело запомнила. Не потому ли Шелехов и таится со своим писаньем? И страшно Оконишникову, и вроде как радостно, будто ветер штормовой шумит в голове, хотя в доме тишина. О чем пишет Шелехов?

Если он на Филипповы острова бежать хочет — зачем ему тогда такие замечания писать:

«1713 год. До ближних Курильских островов Козыревский дошел».

«1716. Двое купцов в Сенат бумагу подали, чтоб россиянам с Ост-Индией торговать. А путь для торговли намечали от Архангельска — по Двине, Тавде, Иртышу, Оби-реке, Кети, Енисею, Ангаре, Байкалу, Шилке да Амуру — до Восточного океана».

«1718. Россияне первую пушнину на Шантарских островах добыли».

«1723. Петр Великий к острову Мадагаскарскому корабли снаряжал… Через год господину Берингу дан указ искать Америку…»

«1727. Казачий голова Шестаков твердую Американскую землю сыскать задумал… Господин Кемпфер сочинение об Японии выпустил».

«1728. Россияне, пользу кяхтинской торговли предвидя, думают компанию учредить, Индейской подобную…»

«1729. Огнедышащий волкан на Камчатке в извержении пребывал».

«1732. Гвоздев и Федоров твердой земли Американской достигли».

«1737. Господин Витус Беринг в Охотске Экспедичную Слободу основал».

«1740. Соймонов в опалу ввергнут и в Охотск сослан».

«1741. Чириков земли Аляксы достиг и первых индиан увидел. В том же году Беринг свою геройскую жизнь закончил».

«1745. Холодилов корабль «Иоанн» построил. Неводчиков, серебренник устюжский, Алеутских островов достиг».

Ишь как тонко дело знают! Недаром они — Шелехов и Дикой Мичман с Ивашкиным сдружились. Все правильно и насчет Холодилова и Неводчикова. И сейчас есть люди, что Михайлу Неводчикова помнят, беспаспортного веселого человека. Он с Берингом ходил и в Охотске потом служил мореходом. И про Емельяна Басова, нижнекамчатской команды сержанта, правильно узнано, как он за один раз две тысячи голубых песцов добыл.

…«1747. Бахов, Афанасий, купец устюжский, в море ходил и на Беринговом острове зимовал. (В том году я, Шелехов, родился в городе Рыльске, в Белгородской губернии, от родителей низкого звания.) А в том году, как Дикой Мичман в Большерецке от старых людей узнал, помянутый Неводчиков с Алеутских островов американского мальчика именем Томиак вывез».

«1750. Еще мальчика американского мореход Наквашин с острова Апха привез. А еще в том году аглицкие люди четыре крепостцы на Гудсоновом заливе поставили, как об этом Дикой Мичман в аглицкой книге прочел».

«1751. В Санкт-Петербурге сочинитель Василий Лебедев на язык российский перевел книгу «Путешествие вокруг света, которое совершил адмирал лорд Ансон». Сия книга здесь, в Охотске, мною читана не раз, и в ней путешествия знаменитые со времен славного Коломба перечислены».

«1752. Наш курский человек Алексей Дружинин объявился в Охотске и мореходом к Трапезникову поступил».

«1753. Особенным образом запомнить надо, что в сей год Соймонов начал путь по Амуру искать впервые. В тот же год Якобий, тогда не так, как ныне, известный, в Пекин из Кяхты шествовал…

А в том же 1753 году сродственник мой Андрей Шелехов донесение на купцов якутских учинил, которые в Кяхте торговлю беспошлинную мягкой рухлядью вели, чем вред немалый российскому государству и причинили…»

«1754. В сем году в Иркутске школа навигацкая и науки геодезии учреждена… И те, кто навигацкой науке в Иркутске обучен, посланы на суда, кои из Охотска в Камчатку, Курилы да Алеуты ходят доныне…»

«1755. Господин Крашенинников, славный сочинитель, книгу выпустил — «Описание земли Камчатки», а Ломоносов письмо сочинил о северном ходу в Ост-Индию Сибирским океаном…»

«1756. Глотов Степан, прирожденный мореход, на острове алеутском — Уналашке с американскими жителями торговлю начал и, как полагать можно, еще до этого, за несколько лет на Уналашке утвердился…»

«1757. Иван Башмаков, мореход архангелогородский, с Алеутских островов мальчика американского вывез и Иваном Черепановым его нарек…

А в том же году Соймонову, ссыльному адмиралу, высочайшая милость вышла и он из ссыльных в сибирские губернаторы назначен».

«1758. Бахов и Шелауров умыслили из устья Лены до Ост-Индии Северным океаном пройти. Помянутый Соймонов предпринятое ими одобрил весьма…»

«1760. Иван Кокин, суздальский мужик, с острова Атхи тамошнего мальчика Фому взял. Вскорости россиянами взят мальчик Стефан, незнаемых народов племянник. И от тех малолетних американцев расспросные речи получены… (А как мне Дикой Мичман сказывал, в том году в канадской стороне «Гудзон-Бай Компания» заведена.)».

«1761. Россияне впервые на Аляксе зимовали. А ходили туда из Охотска люди иркутского купца Бечевина. В Анадыре окрещена и Татьяной наречена девка из Американской земли именем Иттень. Куплена чукчами, а до этого — в плен взята островными народами. А от чукоч ту девку новокрещеную Татьяну российский казак Шипунов к себе в кортом взял».

«Купцы вологодские, устюжские, сольвычегодские в Охотске в первую силу вошли — Кусков, Шилов, Буренин, Кульков, Шапкин, Ококишников, Исаков, Холодилов, Постников, Красильников, Попов… Но капиталы их малы, в компании слагаются, но и от этого толку мало. На Восточном океане компанию особую учредить надлежит, дабы до Ост-Индии она могущество свое простерла, а особливо на Американские земли его распростерла…»

«1763. Иван Соловей, жестокой мореходец, великое истребление алеутов учинил. Тем же временем Степан Глотов острова Кадьяка, близ самой матерой земли Американской, достиг…



Увидя Росски корабли,
Америка, не ужасайся,
Из праотеческой земли
В пустыни бегством не спасайся!

Сие, как мне Ивашкин сказывал, сочинено господином Сумароковым, нашим славным стихотворцем. И еще сие он изобрел:



Из Амура Росс выходит,
Росские суда выводит.
Во края плывем Ассийски
И к Нифонту держим путь
По восточным мы валам,
Пристают суда Российски
К Филиппинским островам…

Сколь сие хорошо сказано!»

«1765. Господин Ломоносов в сей год скончался».

«1766. Аглицкий лорд Бейрон около света плавание свое начал».

«1767. Устюжский житель Василий Шилов в Охотске карту островов Алеутских начертал».

«1768. Эллин хитроумный, из македонских греков мореход, Евстрат Деларов в Охотске объявился, покинув Морею по причине турецкого притеснения. С тем греком мною дружба заведена. Сей Одиссей охотский в морском деле сведущ весьма».

«1769. Слух в Охотске прошел, что корабли гишпанские близ Аляксы проходили».

«1770. При высочайшем дворе в Санкт-Петербурге мальчика американского казали. А того американца начальник анадырской Шмалев из Камчатки вывез».

«Книгам и планам моим реестр:

«Таблицы склонения солнца», сочиненные В. Киарияновым, Кемпферова книга о Японии, «Атлас Российский», «Экстракт штурманского искусства, из наук, принадлежащих к мореплаванию…», «Светильник Морской», «Карта видимой земли Американской», «Книга полного собрания о навигации, корабельного флота капитаном Семеном Мордвиновым сочиненная…», «Карта, представляющая изобретения, Российскими мореплавателями на северной части Америки учиненная…», «Жизнь и приключения Робинзона Крузо, природного англичанина», — да книги аглицкие, мореходные и иные — кои лежат у Дикого Мичмана для экстрактов переводных из них…»

…Оконишников вспотел, перелистывая шелеховские бумаги. Ворот расстегнул, так что финифтяный ростовский крест на серебряном гайтане из-за ворота выпал на стол и шевелится, постукивает по голубым листам.

Нет, здесь воровства нет, насколько Оконишников из записей понял! Но чтобы из Охотска с Филипповыми островами торговать — сие одно мечтание недостойное. Бобра да кота морского и так в океане хватит — есть что везти в Петербург и Кяхту. А что касательно Ост-Индии, то и сие есть мечтание вредное: Бахов с Шелауровым туда собрались, шесть лет во льдах маялись, да так и сгинули, пропали ни за грош! И нам здесь никакой компании Индейской не нужно! Промышлять да торговать будем как раньше. Нечего вологжан учить! Из них такие люди, как Хабаров, Атласов, Дежнев и иные, вышли. Не будь Вологды да Устюга — не было бы и Берингова моря.

Оконишников не знал, как и время прошло, и как первый петух у попа во дворе запел, и как каторжные люди на солеварню пошли. Надо от греха бумаги сложить обратно в певучий сундук.

Взглянул на шелеховское писанье Оконишкиков да и обмер. Ох ты, грех какой — все свечным салом залито — сразу видно будет, что бумаги кто-то брал. Как теперь приказчику в лицо взглянешь?

Долго сидел Оконишников на китовом позвонке, зажав в руке подсвечник с тающим огарком. Сидел и думал, как теперь поступить. Стал честной купец хуже вора. А вдруг домашние проснутся — увидят, как он по чужим сундукам лазит?

Лиха беда начало. Подошел Ококишников к печке, потрогал холодные синие изразцы и вздрогнул. Сам своему решению ужаснулся, однако наклонился, открыл печную дверцу, взял со стола ворох бумаг и забил ими печку. Гори, Индейская компания, горите, Филипповы острова! Как-то отвечать придется, да дело уже сделано!

Оконишников поднес огарок к просаленным листам. Пламя зашевелилось, осветило финифтяный крест, сверкнуло на серебряном гайтане. Потом огонь побагровел, кинул рдяный отблеск на бороду купца. Дрожащими руками Оконишников взял железную кочергу, чтобы помешать почерневшие комья бумаги.

В то время под окном кто-то во всю глотку запел. Боже ты мой, какой позор! Придут сейчас сюда, поди, это какой-нибудь из передовщиков и за неотложным делом стучится…

— Кто румб презирает, каким течет море, тот нечаянно терпит зело на мелях горе… — пел кто-то под окном. Вдруг окно затряслось и мех, что его занавешивал, свалился на пол. Оконишников загородил печку широкой спиной. Да было уже поздно. — Открой, хозяин! — кричал нежданный гость, заслонив собой окно.

Ну, так и есть — пьяный мореход, штурман Мухоплёв ломится в дом. Лучше от греха открыть, а то шуму больше будет. Оконишников пошел к дверям, на ходу оглядываясь — прогорели ли в печи бумажные комья.

— Дай, хозяин, опохмелиться,— сказал Мухоплёв, сев на китовый позвонок, — почесть, всю ночь пили с Измайловым, Петушковым да Бочаровым. А уж сам знаешь, что бывает, когда господа мореходы, пьют… А Григория Иваныча еще нет?

— Нет, сам видишь,— ответил Оконишников.— А на что он тебе? Когда ты, господии штурман, шалости свои оставишь? В какое раннее время людей тревожишь. Дня тебе нет, что ли?

— Пьет господин штурман, точно что пьет! — воскликнул Мухоплёв и ударил себя в грудь. — Пьет, но службу справляет. Потерпи, хозяин, скоро от тебя уйду.

— Да уж давно слышу, — откликнулся Оконишников. — На, выпей да спать иди, не колобродь на весь Охотск, а то опять в холодную попадешь. Измучил ты меня, штурман. Кому ты нужен, выпивоха этакой.

— Да еще как нужен-то! — вскричал Мухоплёв. — Ты ничего не ведаешь, а скоро со своими шитиками останешься в луже, а мы на Филипповы острова пойдем. Ну, за твое здоровье, хозяин, пью. Будешь у моря погоды ждать.

— Это кто ж такие — мы? — угрюмо спросил купец.

— Налей еще! Сейчас обскажу… Да не жалей вина — дополна лей.

Мухоплёв трясущейся рукой взял голубой стакан и опрокинул его в глотку. Потом он достал из кармана обломок кренделя с прилипшими к нему крошками.

— Кто мы? — спросил как бы в раздумье Мухоплёв, поглаживая свои огромные колени. — А мы, стало быть, — это Григорий Иванович, я, грешный, Лебедев-Ласточкин, компанион, да господа мореходы — грек Евстрат, Бочаров, Петушков, Олесов, Измайлов да второй грек Пелепонесов, дворянин Антипин, Лука Алин… стой, счет потерял! — Мухоплёв стал загибать палец за пальцем на своей огромной ручище. — Да что там считать — сила! — Он сжал пальцы в кулак. — Один перст ничего не обозначает, один перст — это ты, а мы. — гляди — и есть весь сей кулак! А в оном кулаке большой перст и есть Шелехов, Григорий Иванович. Он тебя скоро покинет и будет главным всех вояжированиев компанионом в Охотске!

— И на Филипповы острова пойдете? — с ехидством спросил Оконишников.

— Да не токмо что на Филипповы, как ты по своему невежеству молвишь, а к бостонцам пойдем, в Макао, гишпанцам ходу не дадим, на Аляксе погуляем вдосталь, в Ост-Индии погостим. — Мухоплёв даже вскочил при этих словах. — А ты, хозяин, сиди и дальше Командоров и носу не моги показать! Гляди: мы кулак, а ты — единый перст, да и то мизинный…

— Ну ладно, хватит тебе врать. Опохмелился и иди домой. В этакую рань меня поднял. Так, значит, великая компания затевается? Говорить нечего, хороши люди подбираются. И Дикой Мичман, и Ивашкин Рваные Ноздри у вас тоже в компанионах? Вы бы еще из соляного острога себе людей взяли — распопу Родиона да старца печерского Имайю, грека Ариона — соглядатая, жаль только, что годами они древни. Всех татей и пьяниц Шелехов себе берет, прямо из кандалов да в матросские кафтаны канифасные обрядит… Кондратия-самозванца еще приласкайте! Неблагодарен твой Шелехов; у меня он поднимался, а теперь я же в мизинные персты зачислен. — Оконишников заметался у изразцовой печки, придерживая финифтяный крест на груди.

— Не коли ты мне, хозяин, глаз Диким Мичманом! Коломб в цепях ходил, наш россиянин Гвоздев Михайло Спиридоныч — царство ему небесное — тот, что первый Аляксу увидел, — в Тобольске по ложному извету с колодниками в тюрьме сидел, Соймонову ноздри палач рвал. А Дикой Мичман, хоть человек убогий, поболе нас с тобой знает. Он из книг аглицких да юрналов всю мудрость морскую познал. И мичман сей для нас — человек необходимый… Ну, с тобой, хозяин, спорить — два штофа выпить надо.

Мухоплёв поднялся с китового позвонка. Оконишников с опаской поглядел на него. Ну и детина, ну и дал бог силы и здоровья выпивохе сему! В плечах косая сажень, ручищи — что весла на байдаре, глазища светлые навыкате — чисто морская корова, которую еще не столь давно россияне у Командорских островов видели. Задевать Мухоплёва нельзя: если взойдет в сердце, то весь дом по бревнышкам разнесет! Вот такому-то в самый раз дикарей на Филипповых островах оглоблей крестить… И Оконишников решил начатый спор покончить миром и лаской.

— Ты бы еще, Саввушка, выпил. Я тебе еще чарку поднесу, — сказал Оконишников.

— Это можно, — рявкнул Мухоплёв, принимая из рук хозяина стакан. — А за что выпить-то? — спросил он с лукавством.

— Уж за что ты сам хочешь, Саввушка, — залебезил купец.

— Чара сия, — возгласил мореход, — мною пьется за господина Шелехова, за вояжи новые в водах дальних… За прелестные Филипповы острова, кои я из Охотска провижу!

Скрепя сердце, кивал головой купец, слушая эту здравицу. Пошел к дверям Мухоплёв, да вдруг остановился на пороге, ручищу протянул, отставил перст мизинный и без слов им пошевелил несколько раз. Понимай, мол, как знаешь сам. И далеко по Охотску, по тишине утренней, пронеслась мореходова песня:



Кто румб презирает, каким течет море,
Тот нечаянно терпит зело на мелях горе!..

Глава вторая

Охотские купцы про Шелехова невесть что говорили. Ходил прежде всего слух, что он от солдатчины укрылся и для этого и в Сибирь пришел из Курска.

Правда только в том, что курские соловьиные сады были Шелехову родными. Родился он в 1747 году в Рыльске, от Курска к западу отстоящем на сто шестнадцать верст. К югу от Рыльска — Путивль, на север — Севск. В те поры Рыльск был причислен к Севской провинции Белгородской губернии и уездным городом даже еще и не считался. Стоял Рыльск при реке Рыло, впадающей в Зейм, и еще две мелкие речки с чистой водой — Волынка и Амон — пробегали по древнему городу. Говорили, что Рыльск под именем Рылеска существовал еще в IX веке и жили в нем славяне — северяне. Не они ли насыпали семьдесят курганов вокруг города и возвели валы древней крепости? И те валы видны на Сионской горе, что украшает Рыльск подобно каменному собору, возведенному еще Шемякой. В летописях Рыльск впервые помянут под 1152 годом. Много о древней жизни могли бы рассказать архивы Рыльска, да они погибли во время опустошительного пожара 1720 года. Был Рыльск богат и славен. Об этом можно судить хотя бы по городскому гербу. Щит герба — золотой, а на нем — отрезанная кабанья голова; глаза и язык у ней червленые, а клыки — серебряные. Вверху щита — башенная корона серебряная о трех зубцах, а за щитом скрещены два золотых молота. Золото — знак богатства, великодушия, справедливости, а молоты в гербах были знаками городов промышленных. В Рыльске испокон веков добывали известь, лили колокола, торговали хлебом, пенькой, медом, а главное — косами. Славился город еще и своими «медовыми» банями, зелеными садами и черной плодородной землей.

Лучшая часть города пошла к берегу Зейма, здесь пролегла и главная улица — Глуховская. В Рыльске — в шелесте садов, в соловьином пенье, в дыханье медовом воскобойных заводов — и рос молодой Шелехов. Считают, что он происходил из небогатых мещан, но в одном из шелеховских архивов записано, что мать Шелехова была будто бы рыльской помещицей. Дом, где родился Шелехов, выходил на главную, Глуховскую улицу.

В юности он обучался торговой цифири, сидел у отца в лавке. И не здесь ли его искали вербовщики, когда он, как говорили, скрылся от ненавистной солдатчины? В Рыльске и теперь ходит сказка о Григории Шелехове — будто убежал он от высокого рекрутского воротника, бродил по дорогам, ведущим в Путивль, Дмитриев и Севск, прятался в известняковой каменоломне. Наконец, решил он укрыться поближе к дому, взошел на высокую звонницу Вознесенской церкви, да так и просидел там под черными колокольными языками три дня, пока вербовщики из города не ушли и пойманных рекрутов не угнали.

От солдатчины скрываясь, Шелехов вскорости добрался до Курска, поступил на службу к винокуренному купцу, а винокурнями Курск издавна славился! У купцов-курян занятие одно — вино гнать да соловьев слушать. Вино в ту пору по всей России только одни купцы курили; дворяне в это дело еще не вступали, казенных палат, ведавших питейными делами, не было. Богатели на вине купцы и крепко держались за свои винокуренные права, никому их не уступая. Знай только плати сбор с кубов да особо — подведерные деньги, а вино для всех недорого стоило — рубль восемьдесят восемь с половиной копейки за ведро. Винному откупу свыше покровительство оказывалось; на домах питейных повелено было гербы царские вывешивать, а откупщики даже шпаги носили, будто дворяне какие. Но Шелехову не по нраву была служба у откупщика. Как говорят, он ушел из соловьиного Курска на Волгу, в понизовые города, и уже оттуда подался в Сибирь. Есть слух, что он побывал на границе с Китаем, в бойкой торговой Кяхте. Но на месте Шелехову не сиделось, и вот он добрался до Охотска.

Нерадостный город Охотск! С моря взойти к нему можно только три месяца в году; остальное время залив забит льдами. Протянулся Охотск вдоль песчаной косы, а ту косу все время подмывает Охтой-рекой. Вода да небо да серый крепостной частокол, кресты убогой церкви, ржавые засовы на дверях купеческих лавок. Вот и весь Охотск — город у дальнего студеного Ламского моря. Но дела здесь большие должны быть. Камчатка, Алеуты, Курилы, Алякса — земля Американская матерая, моря богатые — у Охотска под боком. И отселе идти русскому человеку, и на норд, и на ост — как сказали и господин командор Беринг, и Ломоносов, и Никита Шелауров. А на зюйде — богатые земли китайские, и зеленые Филиппины, и прелестные Марианские острова, коих лорд Ансон достигал. Почему мореходы британские на Восточный океан из Лондона взирают? Коломбам российским воды восточные ближе, нежели британцам.

Отважные люди живут в Охотске! И на чем они только не плавают в далекие воды! Балтийский флотский человек, поди, рассмеялся бы, увидев рули на охотских шитиках, лопасть такого руля в полторы сажени длиною. Чудны охотские мореходы — думают, что чем длиннее руль — тем быстрее ход корабля. И не раз бывало так, что рули нарочно наращивали, делали длиннее. И на такой посудине, терпя голод и нужду, неведомых земель достигали. А как сделать так, чтоб руль был обычайным — не короток и не длинен, а в самый раз? Чтоб этого руля слушался корабль? Чтоб мореходы умели правильно курс пролагать, а не шли наугад — как ходят вдоль гряды Алеутской? Как сделать, чтоб в промыслах пушных смысл был, чтобы зверя зря не били? Порядка не было на Восточном океане с тех пор, как Беринг умер. Бог знает что творилось. Купцу, известно, выгода нужна, чиновнику — корысть, а за все отдувается простой русский человек — мореход, передовщик, промышленный. Мошна купецкая длинна, чиновничья совесть — что у волка, а камчадалишке любому одни слезы достались. И купцы промеж себя грызутся — сладу никакого с ними нет: Орехов на Панова идет, Панов — на Устюжанина, Устюжанин — на Сизова… Что хотят, то и творят. Нет руля единого на всех, и все, кому не лень, сей руль и «наращивают», единственно по домыслу скудному своему… В мечтаньях своих Шелехов о всем этом и думал, думал, и говорил не раз и всюду, но каждый раз сначала встречал лишь смех и глумление от старовояжных купцов. Так говорили: пришел в Охотск незнаемый человек, вроде как бы рыльский целовальник, от штофа затычка, курянин, природный соловьятник. В Охотске не соловьи — ветер лютый свистит! Поглядим, как человек сей соловьем запоет! Но приказчика оконишниковского купца все же слушали. На что Лебедев-Ласточкин гордец — и тот Шелехова как-то к себе зазвал. Штоф выставил, пирог рыбник разломил, попотчевал гостя. О том, о сем поговорили. Шелехов хозяина сразу и огорошил разговором о Гренландской компании. По Шелехову вышло, что в Гренландской дальней ледяной земле порядок можно завести. Сказали умные люди, где надо — и по столу даже стукнули, правители ихние компанию утвердили, монополию ей дали, и теперь попробуй чужой человек, сунься в Гренландскую землю! Там все в кулак собрано. А ежели Гренландская компания чуть ли не возле полюса, а Индейская — в Ост-Индии, то Камчатка да Охотск — как раз посередке между ними. Понимать надо! Говорят, что Григорий Иванович так разошелся с этими речами, так Ласточкина пронял, что тот три дня потом из дома не выходил и мечтал, подобно Шелехову… А тут приспело еще происшествие, что на весь мир прогремело, и тот же Шелехов о нем свое понятие имел — Америка жизнь самостоятельную начала, захотела сама державой быть. И сие Шелехов одобрил, сказал греку Пелепонесову: торговать с Америкой будем. Но поскольку оная возвысилась, глядеть особо надо, чтоб в наши воды наведываться часто не начала. Лучше уж мы… в Восточном море.

Вслед за тем Шелехов сказал, что в прекрасной ближней земле Калифорнийской объявились монахи гишпанские, поселения учредили, а поселения ихние — суть миссии.

Лучше с бостонцами американскими коммерцию иметь, чем с темными монахами гишпанскими. Посколь католики в заливе Франциска, в земле Калифорнийской осели — ждать надо в Восточном океане мореходов гишпанских. А они издревле разбойным нравом известны; посему и надлежит в Камчатске и Охотске учредить гарнизоны и смотреть в оба, от пушек не отходить.

Вскорости Шелехов всем и про Кука — мореходца аглицкого обсказал. Вышло, что сего человека лучше всех опасаться должно, потому — упорен и ученей всех и отчизну свою крепко любит. Отечеству своему сей Кук славы великой желает, распространения державы его ищет; россиян на Восточном океане может крепко прижать. Посему российским зевать не должно. Мы тоже не лыком шиты. Измайлов-мореходец Куку, великому плавателю, для его писаний о россиянах на Восточном океане меморию представлял. И сам Кук не без греха оказался, как в юрналах морских пишут. Пали ошибки Куковы прежде всего на американские воды и земли. Взять залив Кенайский на Аляксе. Русским воды эти как залив известны, а Кук их принял за реку и о том весь мир с торжеством оповестил. Ну уж и открыл! Русские до него в Кенаях бывали. Скажи про Куково изобретение Потапу Зайкову — он смеяться будет.

Вор Беньовский еще раз злодейство свое покажет. Честные люди, вроде Бочарова, от вора отстали, вернулись в Сибирь и в Охотске трудятся ныне. А Беньовский, слыхать, подался на Мадагаскар, от французов главном губернатором, и с ним — стыд и срам — двенадцать беглецов большерецких, больше все горлопаны. Там и Чурин — штурман, и холодиловский приказчик Чулошников, и сын протопопа большерецкого Уфтюжанинов, и ссыльный егерский капитан Сибаев… Дикой Мичман где-то вычитал, что Беньовский город и крепость на Мадагаскаре строит, форты возвел, пушки поставил. Мадагаскар-то Мадагаскар, а вперед глядеть должно. Успокаиваться вор Беньовский не будет. Камчатку он хорошо знает и наскажет французам немало об океане Восточном. Посему поспешать надо, — как бы от французов какой шалости не воспоследовало. Беньовский, продажная душа, кроме французов, с Индейской компанией спознался и разное ей предлагал. Да что и говорить — гостей чужеземных вскорости на Восточный океан ждать должно. Аляксу россиянам подобает занять, покуда к ней британцы из Канады не добрались — к тому славная память Гвоздева и Чирикова призывает.

Так говорил Шелехов в Охотске. Вот так курский соловей, — думали купцы, — ведь, пожалуй, поет правильно. Разобраться во всем этом деле надо, подумать, а такой человек заговорить всех может и завлечь в очарование. Подождем!

Наталья Алексеевна, честного охотского купца дочь, уже в очарование шелеховское попала. Как пойдет павой по Охотску — так и норовит мимо оконишниковского дома пройти, а Шелехов своего не упустит — мигом к ней подойдет и в разговор любезный вступит. Штурман Мухоплёв всем мореходам говорит, что Наталью Алексеевну за невесту Шелехова считать пора. Купцы все на Шелехова взирают да ждут, что он еще скажет да чем себя объявит, а тем временем штурмана к нему шастаются и сами в дружбу идут. Мореход из устюжских мужиков, Шошин, ходил к Алеутам и их на карту положил. Как только он чертеж изобрел — шасть к Шелехову — картой хвастать. Господа компанионы — Орехов, Шилов и Лапин — даже в сердце взошли от шошинской дерзости: они-де посылали Шошина на своем корабле, они всему хозяева, и нечего чертеж чужому приказчику казать. А Василий Шошин бороду свою соломенную встеребил и предерзко ответил, что нонешний день Шелехов — приказчик, а завтрашний — сам хозяин. Шилов того не стерпел и давай на весь Охотск вопить, что он здесь один из первых, он план Алеутов составлял и высочайшему двору представил, от него, Шилова, господин Паллас о морской корове прослышал. И про высочайшую награду Шилов помянул — медаль золотую, коей он отмечен.

На беду при сем оказался штурман Мухоплёв. Уже хвативший где-то крышку. Начал он Шилова всячески представлять перед другими штурманами. Шилов его и назови «Бейпоском» — кличкой, каковая у вора Беньовского была. Тут и Мухоплёв разошелся, окно в шиловском доме выдавил, у дверей запор сбил и, гарнизонных солдат завидя, в Экспедичную слободу убежал, где укрылся у солдатской женки.

Василий Шилов собрал друзей своих — медальных кавалеров — земляков Суханова да Титова, туляка Красильникова и иных. Нацепили они на себя медали золотые при голубых лентах, прихватили по бобру и пошли к охотскому начальнику с жалобой. Так, мол, и так, нет житья от озорника Мухоплёва, позорит именитых людей, и место ему одно — на соляной каторге. Охотский начальник кавалеров выслушал, бобров принял и на каждого бобра подул — посмотрел, каков мех, потом табаку понюхал и задумался. Шилов тут и ввернул, что, поди, Шелехов штурмана озоровать научает. Начальник чихнул прямо на бобров, рукой махнул и сказал: «Идите, купцы, с богом. Знаю сам, что Мухоплёв — дебошан. Но он и есть только озорник, а вы его изменничьим именем назвали. Сами виноваты. А Шелехов хоть и гордец, но человек умный и Мухоплёва учить худому не станет. Идите с богом…» — и усы покрутил.

Так ушли купцы-кавалеры ни с чем.

А Мухоплёв побежал к Наталье Алексеевне и у ней похвалялся этим делом. Смеялась охотская красавица до слез над рассказом. Трезвый штурман в тот раз был, и начал он шелеховской зазнобе любимого «Робинзона» вслух читать. Наталья Алексеевна слушает, а сама вышивает. И шитье пречудесное — не такое, как в Курске или Костроме: из синих ниток волна морская, а на волне — байдара алеутская, а в ней — охотник в морского зверя целится. Слушает красавица чтение, а сама думает о дальних странах, пестрых птицах, и вздрагивают алые кораллы на ее груди.

А Мухоплёв-дебошан, как бы мысли ее угадав, положил огромную ладонь на книгу, склонился к Наталье Алексеевне и говорит ей, что скоро и у них все будет — увидят они и птиц папагаев, и кораллы, что встают из синей пены, и пречудесные пальмы, и незнаемых жителей на теплых островах. Задумалась красавица и вместо синего стежка в шитье сделала алый — ниткой ошиблась.

Прост сердцем Мухоплёв-озорник, шелеховский Пятница! И золотые руки у него. Завтра пойдет в море к Ближним островам Алеутским, где огнедышащие волканы в алом свете возвышаются. Летит над Охотском морской ветер, крыши гремят, темно за окном, а в горнице шевелятся языки свечного пламени.


Содержание:
 0  Обманутые скитальцы. Книга странствий и приключений : Сергей Марков  1  Восточные пределы : Сергей Марков
 2  вы читаете: Колумб российский : Сергей Марков  3  Обманутые скитальцы : Сергей Марков
 4  Великолепный барон Мориц Беньовский : Сергей Марков  5  Пальмовый остров Тиниан : Сергей Марков
 6  Большерецкий бунт : Сергей Марков  7  От Камчатки до грота Камоэнса : Сергей Марков
 8  Барон Беньовский ходит по Парижу : Сергей Марков  9  Холодиловцы на Мадагаскаре : Сергей Марков
 10  Сибирь, самозванцы, пугачевщина : Сергей Марков  11  Русские люди на Сахалине и Курильских островах : Сергей Марков
 12  От Москвы до Забайкальска. Заметки писателя : Сергей Марков  13  Поезд идет в Пекин : Сергей Марков
 14  Город на граните : Сергей Марков  15  Ворота Восточной Сибири : Сергей Марков
 16  Иркутские встречи : Сергей Марков  17  Нефрит и алюминий : Сергей Марков
 18  Гранитная чаша Байкала : Сергей Марков  19  У начала дорог в Тибет : Сергей Марков
 20  Страна антилоп : Сергей Марков  21  Тибетская завеса : Сергей Марков
 22  Колумб российский : Сергей Марков  23  Обманутые скитальцы : Сергей Марков
 24  Пальмовый остров Тиниан : Сергей Марков  25  Большерецкий бунт : Сергей Марков
 26  От Камчатки до грота Камоэнса : Сергей Марков  27  Барон Беньовский ходит по Парижу : Сергей Марков
 28  Холодиловцы на Мадагаскаре : Сергей Марков  29  Великолепный барон Мориц Беньовский : Сергей Марков
 30  Пальмовый остров Тиниан : Сергей Марков  31  Большерецкий бунт : Сергей Марков
 32  От Камчатки до грота Камоэнса : Сергей Марков  33  Барон Беньовский ходит по Парижу : Сергей Марков
 34  Холодиловцы на Мадагаскаре : Сергей Марков  35  Сибирь, самозванцы, пугачевщина : Сергей Марков
 36  Русские люди на Сахалине и Курильских островах : Сергей Марков  37  От Москвы до Забайкальска. Заметки писателя : Сергей Марков
 38  Город на граните : Сергей Марков  39  Ворота Восточной Сибири : Сергей Марков
 40  Иркутские встречи : Сергей Марков  41  Нефрит и алюминий : Сергей Марков
 42  Гранитная чаша Байкала : Сергей Марков  43  У начала дорог в Тибет : Сергей Марков
 44  Страна антилоп : Сергей Марков  45  Поезд идет в Пекин : Сергей Марков
 46  Город на граните : Сергей Марков  47  Ворота Восточной Сибири : Сергей Марков
 48  Иркутские встречи : Сергей Марков  49  Нефрит и алюминий : Сергей Марков
 50  Гранитная чаша Байкала : Сергей Марков  51  У начала дорог в Тибет : Сергей Марков
 52  Страна антилоп : Сергей Марков  53  В сердце Океании : Сергей Марков
 54  Знак Маклая. Повесть для кинематографа : Сергей Марков  55  Следопыты веков : Сергей Марков
 56  Использовалась литература : Обманутые скитальцы. Книга странствий и приключений    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap