Приключения : Путешествия и география : Глава первая У стен Иерусалима : Генри Мортон

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

вы читаете книгу

Глава первая

У стен Иерусалима

Я отправляюсь в путешествие по следам святого Павла, снова вижу Святую Землю, посещаю Иерусалим, прогуливаюсь по Стене над вратами Святого Стефана, получаю разрешение Великого муфтия на посещение минарета, стоящего на месте Соломонова Храма, и направляю свои стопы в Дамаск.

1

Незадолго до рассвета я вышел на палубу и огляделся. Штормовой фронт отодвинулся на северо-запад, небо было чистым, и наше судно мерно покачивалось на длинных набегавших волнах. Я надеялся увидеть мерцающий маяк на горе Кармел, но мы находились слишком далеко от берега.

Наверняка святой Павел переживал нечто подобное: предрассветные сумерки, последняя звезда, догорающая на небе, свежий ветер, перегруженный трюм, стойкий запах смолы и животных испарений, очертания мачты, скользящей на фоне неба, ощущение скольжения по водной глади и ритмичный плеск волн о борт корабля. Как приятно стоять на палубе и думать, что это судно вполне могло бы носить название «Кастор и Поллукс»[1].

В конце концов, они не сильно изменились со времен Римской империи — эти маленькие корабли, осуществляющие каботажное плавание по Средиземному морю. Они по-прежнему перевозят египетское зерно, а в летнее время отчаливают от Кипра, тяжело нагруженные гранатом — плодом Афродиты. Медленно двигаясь на юг от Александретты, в наши дни превратившейся в антиохийский порт, они пробуждают к жизни давние воспоминания; седые призраки Тира и Сидона тщетно манят к себе проплывающие мимо суда.

Я бросил взгляд на бак, где — серые в сером полумраке — толпились мулы. Они понуро стояли, привязанные к леерам, и не догадывались, что самое худшее уже позади. В нашем представлении эти животные настолько прочно связаны с горными тропами и оливковыми рощами, что странно было видеть их на борту морского судна. Они выглядели уродливо и неправдоподобно на фоне серых водных холмов.

Корабль жил своей привычной жизнью. Моим глазам предстало зрелище, наверное, столь же древнее, как и сами путешествия по Средиземноморью. В квадратном отверстии люка то и дело мелькали лица нубийцев и египтян, в неверном свете зарождавшегося утра медленно двигались фигуры палубных матросов, и ветерок лениво шевелил их тонкие, полупрозрачные одеяния. Матросы робко приближались к мулам, бормоча что-то успокаивающее, а корабль тем временем продолжал путь, низко кланяясь набегавшим волнам.

Суша все еще оставалась невидимой в туманной дали. Но на востоке, где, как я знал, скрывались горы Ливана, обозначилось некое предрассветное движение. Я продолжал стоять, размышляя о странных дорогах, ждавших меня за горизонтом, о древних разрушенных городах, которые я надеялся посетить в ближайшем будущем, и о чужеземных гаванях, которые будут провожать меня в плавание при свете солнца или луны. Я с упоением шептал вслух волшебные имена — Тарс, Эфес, Филиппы, Коринф, Антиохия, Иконий, Саламин, Пафос! В моих ушах они звучали небесной музыкой. И я подумал, какое это счастье: стоять на палубе в утреннем сумраке и предвкушать грядущее приключение — долгое путешествие по древнему миру, где некогда шествовал апостол Павел.

На востоке потихоньку разгоралась заря, февральское солнце пробивало себе дорогу сквозь ночные облака над Ливаном. Серые сумерки уступали место холодному голубому свету, окружающий мир медленно обретал краски. Мулы не казались больше серыми тенями, я с удивлением обнаружил, что они бурые и темно-коричневые. Облака внезапно посветлели, и после этой кратчайшей, почти мгновенной преамбулы случилось маленькое чудо: солнце воцарилось на небе, и море мгновенно окрасилось в золотой цвет.

В этот миг я разглядел вдалеке некий хребет — более темный и плотный, чем окружающие облака. Я понял, что моему взору предстала Святая Земля.

2

Ранним прохладным утром мы проследовали мимо горы Кармел, на которой стоит кармелитский монастырь. В этот ранний час святые братья, должно быть, собрались над ярко освещенной пещерой для мессы. Моему взору предстал голубой залив, закругляющийся на севере, пальмы на желтом песке и выдающийся в море маленький городок Акра с его бастионами медового цвета в ореоле водяных брызг. За Акрой смутно вырисовывается голубая береговая линия, а вдалеке я разглядел контуры Лестницы Тира[2], похожей на причудливую паутину, пришпиленную к небосводу.

Вскоре мы вошли в порт Хайфы, и на нас обрушились все звуки и запахи растущего портового города. Стоя на палубе, я с любопытством рассматривал бетонные эллинги, толпы арабов-носильщиков в свободных одеждах из ворсистой ткани и конических финикийских шапочках. Десятки арабских гидов поджидали клиентов возле автомобилей с закрытым кузовом, среди них прогуливались палестинские полицейские в голубых мундирах и дочерна загорелые евреи в шортах цвета хаки.

В приподнятом настроении я сошел на берег и влился в эту шумную, многоликую толпу. Я высматривал своего приятеля-армянина, который несколько лет назад, в один из моих прошлых визитов на Восток, провез меня на автомобиле по всей Палестине. А вот и он — стоит у машины и широко, по-детски улыбается, комкая в руках свою велюровую шляпу. Стефан, похоже, действительно рад меня видеть: смуглое лицо так и лучится улыбкой, одновременно он мучительно роется в памяти, пытаясь выудить из своего скудного словарного запаса приличествующие случаю английские выражения. Я решил облегчить ему задачу.

— Стефан, — обратился я к нему, — в своем письме я писал, что планирую посетить Дамаск, а затем отправиться в Антиохию. Так вот, я передумал: мы едем в Иерусалим!

— Как скажете, — легко согласился мой друг.


Через несколько минут мы катили по дороге, ведущей в Иерусалим. Вокруг нас простиралась земля, уже успевшая проснуться от зимней спячки, и в душе моей поднималась радость узнавания. Ах, эти ни с чем не сравнимые приметы палестинского пейзажа: верблюды, неспешно шагающие по белой пыли; крестьянин, настегивающий норовистых быков в конце борозды; многотерпеливые труженики-ослики; смуглые девушки, стайками собирающиеся у сельских колодцев (увы, сегодня на плечах у них не глиняные кувшины, а жестяные канистры из-под бензина); коричневые холмы, усеянные мириадами серых булыжников, и на гребне почти каждого — маленькая белая мечеть, построенная на месте бывшего (да простят мне не ведающие того правоверные мусульмане!) жертвенника Ваала.

Я чувствовал, как росло мое возбуждение по мере приближения к Иерусалиму. Мы мчались по извилистой горной дороге. На западе возвышалась мечеть Неби-Самвил, склоны холмов были изрезаны террасами, на которых лепились темные глинобитные домишки.

Я считаю, что из всех дорог, ведущих в Иерусалим, эта — наименее эффектная. Если вы едете с запада, со стороны Иерихона, или же с севера, от Вифлеема, то рано или поздно наступает момент, когда весь город внезапно открывается перед вами. В первом случае вашему взору предстает изгиб великой Стены и раскинувшаяся под ней Кедронская долина; во втором — впечатляющая панорама Иерусалима, взбирающегося по склону коричневого холма, и южный участок Стены, который вздымается дерзким вызовом ослепительному южному солнцу. На северной же дороге неопытного путешественника ждет разочарование: готовясь к встрече с израильской столицей, он внутренне готовится к потрясению, подспудно ожидает некой кульминации, которая так и не наступает. Представьте: вокруг расстилается суровый, бесплодный край, дорога стремительно взбегает по горному склону, суля дальнейшие трудности. Вы невольно настраиваетесь на приключение, а вместо того минуете часовую башню банка «Барклай» и неожиданно оказываетесь на улицах Иерусалима.

Ранним вечером того же дня, когда хлопоты по устройству в гостинице и разбору корреспонденции были уже позади, я вышел прогуляться по городу. Мой маршрут не отличался оригинальностью: подобно всем приезжим, я направился по Яффской дороге в сторону Старого города. Маленький араб — чистильщик обуви по-прежнему сидел в пыли возле Яффских ворот. В угловом кафе работал все тот же кошмарный граммофон, он оглашал окрестности заезженными арабскими мелодиями. А вот и знакомый продавец лимонада: он, как и прежде, гремит медными стаканами и громогласно нахваливает свой освежающий («холодный, как снег!») напиток. Постукивая посохами по древним камням, шествуют бедуины: на их нечесаных бородах лежит пыль далеких дорог, на лицах застыло пренебрежение ко всему миру — должно быть, они ощущают себя малыми пророками. Подобно черным призракам, мимо скользят женщины в чадрах. Разительный контраст им составляют крестьянки — загорелые, ширококостные, они расхаживают с открытыми лицами, выглядят шумливыми и раскрепощенными; каждая несет на плечах или за спиной ребенка. Городские арабы в своих полосатых одеяниях кучками стоят на тротуарах, ведут нескончаемые разговоры; вид их красных фесок вызывает у меня умиление. В дверях сувенирной лавки застыл хозяин-армянин, я помню его по своим прошлым приездам. Он все так же бормочет скороговоркой: «Добро пожаловать, сэр, заходите, посмотрите… Покупать не обязательно». Привычная круговерть в залитом послеполуденным солнцем городе. А над всем этим высится золотисто-коричневая, уже тронутая упадком Башня Ирода. Она великолепна в своем неизменном высокомерии: ее шпиль устремлен в небо, а основание уходит в пласты многовековой истории.

Я спускался по каменному лестничному маршу под названием улица Давида и с радостью отмечал, что время не властно над этим городом. Здесь ничто не меняется. Взять хоть этих старых толстяков, торгующих овощами. Может, за прошедшие годы они стали еще чуть толще, а лица их слегка потемнели. Но старики по-прежнему восседают за своими овощными бастионами — лиловые баклажаны, рыжие апельсины, огромные кочаны капусты, красный и зеленый перец — и невозмутимо покуривают сигареты в янтарных мундштуках. В переходах все та же разномастная толпа из пропахших пылью людей и животных. Над ней маячат надменные головы верблюдов, мерно вышагивающих с неподъемной поклажей. Нагруженным осликам приходится тяжелее: они с трудом прокладывают себе путь сквозь уличную толчею.

Я шел по Христианской улице мимо многочисленных лавочек, увешанных гирляндами длинных (не менее четырех футов в длину) цветных и позолоченных свечей. Возле храма Гроба Господня, как и раньше, развешено тонкое льняное полотно, разрисованное сценами из Священного Писания: здесь по-прежнему торговали погребальными саванами. Помнится, русские паломники скупали их тысячами и увозили на родину — в ожидании того скорбного дня, когда их души распростятся с бренной землей.

Возле лестничного пролета, ведущего во внутренний двор храма, есть кованые железные ворота. За черными арабесками решетки скрывается маленький, залитый солнцем дворик, а посреди него — действующий колодец. Как раз на моих глазах кто-то вышел из низкой дверцы и, склонившись над колодцем, сбросил вниз ведро, затем начал крутить ворот, чтобы достать ведро обратно.

Так приятно вернуться в какое-нибудь место и обнаружить, что ничего не изменилось, что жизнь идет своим чередом. Крохотная улочка, как и прежде, была наполнена мускусным ароматом. Местные торговцы на протяжении веков жгли здесь фимиам — я хорошо помнил эти черные палочки и маленькие черные пирамидки.

Я спустился по лестнице и прошел в церковь Гроба Господня. Внутри было темно и прохладно. Крохотные лампадки — тлеющие фитильки в стаканчиках с оливковым маслом — перекликались со светом медных ламп, подвешенных на темных цепях. В Ротонде царила тишина. Перед гробницей Христа беззвучно молилась одинокая коленопреклоненная женщина (по виду крестьянка), больше никого не было.

3

Покинув погруженную в тишину церковь, я отправился бродить иерусалимскими переулками и в конце концов пришел к воротам Святого Стефана, иначе Гефсиманским. Это единственные ворота, которые смотрят на Масличную гору. Проходящая под ними дорога уходит в Кедронскую долину.

Стоял тот послеполуденный час, когда солнце щедро заливает своим светом город, ярко сияет на Масличной горе, но оставляет затененной восточную стену Иерусалима. Позже, когда солнце опустится, тень от Стены удлинится, накроет Кедронскую долину, захватит противоположный склон холма, окутав сумраком древние деревья Гефсиманского сада. Но до этого момента еще далеко.

Я шагал по пыльной, словно запорошенной толченым мелом дороге из известняковых плит. Неподалеку от Гефсиманского сада стояла одинокая олива, в тени которой я решил передохнуть. Достав из кармана томик Нового Завета, я углубился в чтение начальной главы Деяний апостолов, однако взгляд мой постоянно отрывался от страницы и устремлялся на иерусалимскую Стену. Сидя на прогретой солнцем земле в двух шагах от Гефсиманского сада, я размышлял о святом Павле и о той эпохе, в которую жил апостол.

В лице святого Павла мы имеем первый полномасштабный портрет христианского миссионера. Его ревностная «забота обо всех церквах» выглядела просто удивительной для того времени: никогда прежде не было такого, чтобы человек чувствовал себя ответственным за моральный и духовный облик ближних. Никто так не боролся, не прилагал столько усилий, чтобы уберечь свою паству от греха.

Хочу обратить ваше внимание, что святой Павел, этот величайший из всех проповедников, не читал евангелий — по той простой причине, что они просто еще не были написаны. В отличие от прочих миссионеров (которые во множестве появились в конце первого века н. э.), Павел активно проповедовал — нес в мир благую весть, не имея на руках письменного экземпляра Евангелия. По этой причине все написанное Павлом приобретает особое значение. Ведь все, что он знал об Иисусе Христе, почерпнуто не из каких-то документов, а из бесед со святым Петром и с другими людьми, которые сопровождали нашего Господа во время Его пастырства.

Все источники, на которые мы можем опираться при изучении жизни святого Павла, — это Деяния апостолов и письма (известные под устрашающим названием «эпистолы»), которые Павел отсылал в основанные им христианские общины. Некоторые из этих посланий имеют своей целью наставление новообращенной паствы — людей, находившихся на переходной стадии от язычества к истинной вере. В них излагается, как должно вести себя христианам. Другие посвящены разъяснению той концепции христианства, которой придерживался Павел. Причем сам апостол адресовал письма конкретным людям, представителям первого поколения христиан. Этим объясняется особый — доверительный и даже интимный — характер посланий Павла: местами они читаются как дневник живого, остро чувствующего и сомневающегося человека. Думаю, апостол сильно бы удивился, если б узнал, что его письма станут предметом трепетного изучения на протяжении столетий и в конце концов будут включены в Новый Завет. Тем не менее дело обстоит именно так: послания Павла, которым уже без малого девятнадцать столетий, и поныне служат источником вдохновения для всего христианского мира. Ведь они затрагивают важные, основополагающие вопросы, которые и сегодня не менее актуальны, чем во времена императора Нерона.

Таким образом, послания апостола Павла претендуют на роль первых письменных документов в истории христианства. Правда, некоторые ученые оспаривают тот факт, что они были написаны еще до четырех евангелий. Объясняется это тем, что богословы, которые по заказу Якова I готовили к изданию «Официальный вариант» Библии, не позаботились сохранить хронологический порядок написания Нового Завета. В частности, послания апостола Павла они расположили в соответствии с длиной этих посланий. Тем читателям, которые заинтересуются запутанной хронологией эпистол святого Павла, рекомендую обратиться к примечаниям в конце данной книги.

Если Послания апостола Павла позволяют нам заглянуть в мысли и душу этого человека — так, что он становится ближе и понятнее, чем любой другой его современник (может быть, за исключением Цицерона), то Деяния апостолов посвящены описанию собственно миссионерской деятельности Павла. В книге подробно описывается, куда шел апостол и что он делал во время своих путешествий. Центральными героями Деяний являются святой Петр (ему отведена вся первая часть повествования) и Павел (вторая половина книги начиная с девятой главы). Главной темой книги является распространение христианства в условиях жесткого противодействия со стороны иудейских священнослужителей. Представители римских властей, напротив, изображены вполне лояльными и справедливыми по отношению к христианству. Такая авторская позиция хорошо согласуется с теорией, согласно которой святой Лука писал свою книгу в то время, когда апостол Павел находился в Риме — он апеллировал к правосудию цезаря и надеялся на поддержку римлян.

Упоминая святого Луку как автора Деяний апостолов, я следую древней традиции, которая сейчас признана большинством наиболее компетентных ученых. Не вызывает сомнений, что Луке принадлежит одно из евангелий, названное его именем. Считается, что он был человеком не иудейского происхождения, скорее всего выходцем из Македонии. Тот факт, что святой Павел называет его «возлюбленным лекарем», а также греческие медицинские термины, которыми с легкостью оперирует сам Лука, доказывают, что по профессии он был врачом.

Можно предположить, что святой Лука сопровождал апостола Павла во время его миссионерских путешествий. Об этом свидетельствует живой, непосредственный характер текстов Луки и те наблюдения, которые он приводит в своей книге. Словно бы желая подтвердить роль прямого очевидца излагаемых событий, Лука то и дело отходит от повествования в третьем лице и употребляет сопричастное местоимение «мы». Эти части книги носят условное название «Наши странствия» и включают в себя главу 16 (стихи 10–17), главу 20 (стихи 5–15), главу 21 (стихи 1–18), главу 27 (стих 1) и главу 28 (стих 16).

Вопрос о присутствии Луки во всех остальных путешествиях Павла, за исключением «Наших странствий», остается открытым. Но, во всяком случае, можно с уверенностью утверждать, что он сопровождал святого Павла во время следующих эпизодов: первое путешествие в Европу, возвращение в Палестину после третьей миссии, посещение Иерусалима, путешествие из Кесарии, кораблекрушение на Мальте и вынужденное двухлетнее пребывание в Риме.

Трудно переоценить значение Деяний апостолов в христианской истории. Помимо прочего, данный документ представляет собой исключительный интерес еще и с точки зрения географии и этнографии. Можно сказать, что это своеобразный роман-путешествие античной эпохи. И хотя за последнее столетие предпринимались неоднократные попытки принизить его значение (некоторые ученые стремились представить Деяния как более поздний, а потому не заслуживающий доверия документ), все эти попытки провалились, и поблагодарить за это следует сэра Уильяма Рамсея. Его исследования всегда отличала скрупулезная точность в отношении топографии, и полагаю, в наше время никто не станет подвергать сомнению научный авторитет сэра Рамсея. Деяния апостолов представляют собой бесценный источник информации о жизни в языческом мире времен Клавдия и Нерона. Главный герой повествования неутомимо странствует по городам и весям мира. Он пересекает моря и горы, попадает в кораблекрушение, терпит нужду и голод, подвергается несправедливым гонениям. И во всех этих жизненных коллизиях он проявляет себя как человек железной воли и неукротимой смелости. Эпистолы святого Павла также чрезвычайно важны для воссоздания образа апостола. Они не только подтверждают стойкость и целеустремленность Павла, но и свидетельствуют о его сложной и противоречивой натуре. С удивлением мы обнаруживаем, что в душе этого человека уживались мягкость, отзывчивость и неистовый гнев.

Пользуясь этими источниками, мы получаем достаточно полный и точный портрет святого Павла. Апостола можно характеризовать как публичного человека. Лишь самое начало его жизни, да последние год или два не отражены в хрониках того времени. Все остальное время Павел живет и действует в ярких прожекторах истории.

Родился он в начале первого века н. э. в приморском городе Тарсе, столице Киликии. Этот портовый город, через который проходил караванный путь, играл важную роль в торговой жизни Малой Азии. Прибыльным промыслом являлось изготовление ковров и войлоков для палаток. Древний Тарс по праву считался центром учености: местные жители говорили в основном по-гречески, здесь функционировала прославленная школа философии и грамматики. В Тарсе, как и во всех торговых центрах Римской империи, существовала еврейская община, выходцем из которой и являлся святой Павел. Его семья обладала римским гражданством, хотя каким образом она получила эту привилегию, остается невыясненным. На практике это означало, что Павла нельзя было подвергнуть бичеванию или распятию. Кроме того, он имел право опротестовать в Риме любой приговор провинциального суда. Сам факт римского гражданства ставит под сомнение традиционное представление о Павле как о скромном изготовителе палаток из бедной семьи ткачей. Напротив, ряд современных компетентных источников предполагает, что Павел происходил из влиятельного богатого рода. Тот факт, что он зарабатывал себе на жизнь изготовлением палаток, никак не противоречит данной теории, поскольку у ортодоксальных евреев повсеместно было принято обучать отпрысков состоятельных семейств какому-нибудь ремеслу.

При рождении Павел получил еврейское имя Савл (Саул), которое и носил на протяжении первых тридцати лет жизни. Сменив привычную жизнь в Тарсе на греко-римское окружение, он принял и новое имя — Павел. Он говорил (и писал свои послания) на греческом языке, которым пользовался весь цивилизованный мир того времени. Однако известно, что Павел знал и арамейский — семитский диалект, на котором говорил Иисус Христос, в числе всех евреев первого столетия. Скорее всего, Павел владел и латынью, служившей официальным языком Римской империи.

О детстве и ранней юности Павла сохранились крайне скудные сведения. Единственное, что мы знаем наверняка, так это то, что в какой-то момент его отправили в Иерусалим изучать теологию к рабби Гамалиэлю. Таким образом, апостол Павел находился в Палестине в одно и то же время с Иисусом, однако видел ли он его во плоти, нам неизвестно. Здесь мнения ученых разделились: некоторые считают, что апостол мог встречать Иисуса, другие им противоречат. Если Павел находился в Иерусалиме в дни казни Христа, то видится невозможным, чтобы ревностный юный фарисей не последовал вместе с толпой на Голгофу. Но с другой стороны, если Павел (а мы помним, что он был страстной, увлекающейся натурой) присутствовал при распятии Спасителя, то почему он нигде ни единым словом не упомянул о столь значимом событии, которому стал свидетелем?

Что же за человек был святой Павел? Вначале мы видим юного Савла, убежденного противника христианства, который лично присутствовал при побиении камнями Стефана, первого христианского великомученика. Вскоре после этого Савлу было видение — по дороге в Дамаск ему явился сам Христос, вследствие чего он обратился в веру, которую раньше так яростно преследовал. Сколько же лет исполнилось Павлу в тот знаменательный миг? Был ли он незрелым юношей или же мужчиной в расцвете сил? Увы, доподлинно это не известно. Мнения исследователей на сей счет расходятся. Вообще затруднительно установить возраст Павла в тот или иной момент его жизни, поскольку мы не знаем точной даты его рождения. Древняя традиция утверждает, что он служил Богу на протяжении тридцати пяти лет и скончался в Риме в 67 году в возрасте шестидесяти восьми лет. Если так, то выходит, что будущий апостол родился в 1 году н. э., и на момент обращения в христианство (а случилось это между 32 и 37 г. н. э.) Павел был вполне зрелым мужчиной, тридцати с лишним лет отроду. Сэр Уильям Рамсей доказывает, что греческое слово neos («молодой человек»), которым в Библии называют новообращенного Павла, вполне было применимо для мужчин в возрасте от двадцати двух до сорока лет. Помимо этого, единственное прямое указание на возраст Павла дает сам апостол, когда в конце своей жизни (примерно в 60 году) называет себя «старцем Павлом».

Шестьдесят восемь лет жизни апостола совпадают с весьма знаменательным периодом в истории Римской империи. На его памяти сменилось пять цезарей: родился Павел при императоре Августе, взрослел в период правления Тиберия и Калигулы, зрелость его совпала с эпохой Клавдия, а старость выпала на правление Нерона. Святой Павел был мужчиной средних лет, когда римские легионы под началом Клавдия вторглись в Британию и основали Лондиний, будущую английскую столицу. В это время в Британии нес службу молодой кавалерийский офицер по имени Веспасиан — тот самый Веспасиан, чей сын Тит сыграет роковую роль в истории Иудеи: через три года после смерти Павла он будет командовать войсками, которые разрушат Храм Ирода и сожгут дотла Иерусалим. Последние годы своей жизни Павел провел в Риме, и до него наверняка доходили слухи о жестоком восстании в Британии под предводительством королевы Боадицеи. Он, несомненно, слышал о сожжении Лондона, гибели Девятого легиона и о войне, которую вел с галлами прокуратор Британии.

Павел был современником многих выдающихся деятелей древности (в том смысле, что он мог бы встретиться с ними в различные периоды своей жизни). К ним относятся прежде всего Сенека и Плиний Старший, а из представителей более старшего поколения — Ливий, Овидий и Страбон (он умер, когда Павел был еще совсем молодым). Если говорить о соотечественниках апостола, то следует назвать Филона Александрийского, который был на двадцать лет старше Павла. Конец жизни Павла совпал с творческим расцветом Иосифа Флавия, известного иудейского историка — ему на тот момент исполнилось примерно тридцать лет. Марциал в ту пору был молодым писателем, Тацит — двенадцатилетним ребенком, а Эпиктету едва минуло семь лет. Мир, знакомый нам по творениям римских историков, был тем самым миром, в котором жил апостол Павел…


Я наблюдал, как солнечные лучи скользят по коричневым стенам Иерусалима. Вверху, за северо-восточным участком Стены, располагалась площадка, на которой некогда стоял Храм Соломона, а сейчас высится мечеть под названием Купол Скалы. Если современный христианин решит заглянуть в мечеть, ему придется соблюдать некоторые правила — точно так же, как прежде неиудеи вынуждены были мириться с определенными ограничениями при посещении иудейского храма. Лично мне в этом видится некая преемственность: будто один молельный дом перенял повадки и привычки другого, своего предшественника. И это, на мой взгляд, вполне естественно. Ведь если и можно говорить о влиянии каких-то религий на ислам, то такой религией, несомненно, будет иудаизм и, в меньшей степени, христианство. И понятно, кстати, почему многие посетители мечети признаются, что ощущают тень древнего иудейского храма.

И мне подумалось: сколько же всего видели эти древние стены? Здесь, под этой коричневатой кладкой Иисус беседовал со своими учениками; а позже святой Петр и апостолы проходили этой тропинкой после воскресения Христова. Здесь Савл требовал смерти Стефана, а годы спустя, уже будучи апостолом Павлом, говорил о спасении и отстаивал истинную веру перед лицом той самой ненависти, которую сам же некогда разжигал.

Если бы некий римлянин, которому довелось стать свидетелем Распятия Спасителя, снова приехал в Иерусалим несколько лет спустя — скажем, во время мученической кончины святого Стефана, — он бы не заметил никаких внешних изменений. Понтий Пилат, как и раньше, занимал пост прокуратора Иудеи, а Ирод Антипа по-прежнему правил Галилеей в качестве марионеточного тетрарха. Сердцем и душой Иерусалима все также являлся Храм, и на алтаре перед Святая Святых с утра до вечера курились благовония. На рассвете трубы священников будили жителей Иерусалима, и западный ветер относил запах ладана и горелого мяса в сторону Масличной горы.

Наверняка этот гипотетический гость из Рима вновь отправился бы во внешний двор Храма, ибо так поступали все приезжие иностранцы, будь они греками или римлянами. Здесь он увидел бы точно такую же толпу, как и несколькими годами раньше: под кедрами Анны по-прежнему сидели торговцы, продающие жертвенных голубок; хитрые менялы расположились за своими прилавками — они обменивали греческие и палестинские деньги на храмовую валюту; тут же толпились многочисленные писцы и фарисеи. Многие из присутствующих здесь торговцев, наверное, вспомнили бы, как несколько лет назад сюда ворвался пророк из Галилеи и выгнал их из пределов Храма.

Наш римлянин с удивлением убедился бы — особенно если дело происходило бы на еврейскую Пасху, — что сюда, в иерусалимский Храм, стекаются евреи со всех концов цивилизованного мира. Он бы, конечно, постарался держаться подальше от этой публики, ибо римляне презирают иудеев — почти так же, как последние презирают самих римлян. И глядя на иудеев всех родов и рангов, прибывших из разных уголков Империи, столичный гость наверняка прошептал бы себе под нос строки из Страбона, посвященные иудейской расе:

Нелегко найти такое место во всей вселенной, которое это племя не заняло бы и не подчинило своей власти.

Он бы отметил также заметную разницу между приезжими евреями и коренными палестинскими иудеями. Последние были людьми, столь жестко связанными Законом, что едва ли могли сделать хоть шаг без риска нарушить какое-либо из церемониальных правил. Священное Писание они читали на древнееврейском языке, говорили на арамейском, одном из еврейских диалектов. По сравнению с ними заморские евреи выглядели куда более мирскими. Изъяснялись они по-гречески и читали Септуагинту — греческий перевод Ветхого Завета, выполненный в Александрии.

Было бы интересно понаблюдать за этим римлянином, отчужденным и неприступным в сознании собственного превосходства; как он с легкой презрительной усмешкой разглядывает толпы евреев, заполнившие Храм через несколько лет после распятия Спасителя. Ведь он и не подозревал, что среди этих чуждых ему иудеев — как палестинских, так и заморских — уже появились немногие поклонники новой веры. Эти люди верили в божественное происхождение Иисуса Христа и готовы были поделиться своим знанием с окружающим миром. Возможно, наш римлянин обратил бы внимание на высокую фигуру галилейского рыбака. Ему, наверное, сказали бы:

— Это Петр. В будущем ему предстоит умереть за веру. Прах его будет лежать в самом центре Рима, а слава его распространится по всему миру. А вот тот энергичный загорелый человек — это Павел. Слово его будет жить, когда весь мир вокруг превратится в прах. Он тоже будет похоронен в Риме, и люди будут приходить отовсюду, чтобы преклонить колени перед его могилой.

4

Заморские, эллинизированные иудеи играют важную роль в Деяниях апостолов и в истории миссионерства святого Павла. Эти грекоговорящие евреи проживали в различных городах Римской империи, а в Иерусалиме появлялись в качестве пилигримов — подобно ревностным мусульманам, совершающим ежегодный хадж в Мекку.

Бытует мнение — непонятно, собственно, почему, — что еврейский народ рассеялся по всему миру лишь после случившегося в 70 году н. э. разрушения Храма Ирода. На самом деле расселение евреев началось еще за несколько веков до рождения Христа. Столько же лет насчитывается и еврейской диаспоре в чужеземных странах. Основной импульс этому явлению дал Александр Македонский за триста лет до нашей эры. Этот великий завоеватель стремился не только к созданию собственной империи, но и был одержим идеей распространения эллинистической культуры по всему миру. Если наполеоновские солдаты хранили в своих походных ранцах маршальский жезл, то воины Александра носили с собой труды Гомера и Аристотеля.

В результате стремительных завоеваний Александра Македонского огромная территория оказалась покрыта сетью бесчисленных эллинизированных городов. Города эти быстро развивались, в них кипела деловая жизнь. Между ними протянулись удобные и безопасные дороги, которые немало способствовали развитию коммерции. Этот новый мир открывал захватывающие перспективы перед предприимчивыми иудеями. Вскоре еврейские синагоги стали непременной деталью всех развивающихся городов. К моменту рождения Христа (то есть к началу нашей эры) большая часть еврейской нации уже проживала за пределами Палестины. Ученые установили, что еврейская диаспора в то время насчитывала семь с половиной миллионов человек, что составляло семь процентов от всего населения Римской империи.

Представители еврейской диаспоры вынуждены были существовать и зарабатывать себе на жизнь в развращающем окружении нееврейского населения. По этой причине консервативные палестинские иудеи свысока смотрели на заморских соплеменников. Их подозревали в ослаблении веры и на этом основании относили к более низкой религиозной касте. Лично мне подобное отношение видится вопиющей несправедливостью. Хотя живущим на чужбине грекоговорящим евреям приходилось приспосабливаться к иноверному окружению и отчасти воспринимать чуждые идеи, они всеми силами стремились сохранять иудейскую самобытность и верность традиционной религии. Иерусалим они почитали Священным городом и относились к нему так же, как правоверные мусульмане относятся к Мекке. Каждый член еврейской диаспоры делал ежегодные пожертвования в пользу Храма. Эти пожертвования собирались в крупных городах, а затем, с разрешения пропретора, со всей торжественностью отправлялись в Иерусалим. Многие евреи мечтали хотя бы в конце жизни возвратиться в Священный город, чтобы обрести последний приют в его стенах. Некоторые заморские общины добились даже открытия особых эллинистических синагог в Иерусалиме.

Таким образом, мы можем утверждать, что если еврейская диаспора и принадлежала Римской империи, то лишь в географическом смысле. Ее положение можно уподобить положению многочисленных римских колоний, заселенных бывшими легионерами. Каждая из этих колоний, разбросанных по отдаленным провинциям, по сути, представляла собой маленький кусочек Рима, искусственно высаженный в чуждую почву. Точно так же еврейские общины в крупных имперских городах воссоздавали частицу Иерусалима в чужеземном окружении. Понятно, что прочие обитатели этих городов относились к иудеям с недоверием и раздражением.

Негативное отношение к евреям сложилось задолго до распятия Христа. Греки и римляне с одинаковым пылом ненавидели евреев. Да и кого порадует такое соседство? Евреи жили замкнутыми общинами, которые соблюдали странные, малопонятные законы. Они придерживались строгой диеты, в частности, не употребляли в пищу свинину и моллюсков, а по субботам укрывались за стенами своих таинственных синагог. Евреи проявляли крайнюю нетерпимость в вопросах веры: они отказывались даже формально преклонять колени перед местными или общеимперскими, римскими божествами. А поскольку в сознании античного общества религия тесно переплеталась с политикой, то против иудеев регулярно выдвигались обвинения в нелояльности по отношению к приютившему их городу и самому цезарю.

Еще одним источником неприязненного отношения к евреям стали те привилегии, которыми они пользовались в рамках Римской империи. Речь, прежде всего, об освобождении от воинской службы. Почему, вопрошали остальные горожане, этот южный народ, который с таким демонстративным пренебрежением относится к своим неиудейским соседям и их обычаям, пользуется благосклонностью правительства? Ведь евреи попросту высасывают из города деньги, которые потом переправляют в Иерусалим! Раздражение накапливалось и нередко выливалось в стихийные погромы. Однако евреи не желали отказываться от привилегий. Они устраивали шествия и манифестации, порой перераставшие в откровенные побоища. В результате по всей империи за ними закрепилась репутация злостных мятежников. Политическое влияние, которым пользовались иудеи в Риме, было таково, что их опасался даже прославленный трибун Цицерон. Выступая в суде в защиту претора Флакка[3], он предупредил, что будет говорить вполголоса — чтоб только судьи могли его слышать. Дело в том, что судилище проходило в неспокойном и опасном еврейском районе, и оратор боялся за свою жизнь.

Римские власти занимали, в общем и целом, благосклонную позицию в отношении евреев, однако со сменой цезарей это отношение также могло меняться — в зависимости от того, какая партия (про- или антииудейская) доминировала в императорском окружении. Следует сказать, что еврейское население Римской империи сильно разнилось по социальному составу. Наряду с миллионами бедняков и людей среднего достатка существовала группа неимоверно богатых евреев, которые обладали значительным политическим влиянием при дворе. Во главе этой богатой прослойки стояли отпрыски Иродианского рода, которые получали превосходное образование в Риме. Аналогичную картину можно наблюдать и в наши дни, когда какой-нибудь индийский раджа отправляет своего сына учиться в Итон или Оксфорд. Эти молодые блестящие иудеи усвоили утонченные столичные манеры, они водили дружбу с «лучшими людьми» римского общества, в число которых, конечно же, входили и члены императорской фамилии. В подобных условиях трудно переоценить то влияние, которое они оказывали на политику Рима.

Юлий Цезарь был большим другом иудеев. Он никогда не забывал ту поддержку, которую ему оказал Антипатр, отец Ирода Великого. Этот хитроумный политик, по достоинству оценив восходящую звезду Юлия Цезаря, встал на его сторону и помог избежать военной катастрофы в Египте. Убийство Цезаря стало большой бедой для римских евреев. Много дней и ночей провели они вокруг его погребального костра, оплакивая своего благодетеля. Пришедший ему на смену Тиберий (тот самый, в чье правление свершилось распятие Иисуса Христа) относился к иудеям весьма прохладно, а его ближайший советник Сеян был ярым антисемитом. Очевидно, по этой причине Понтию Пилату на протяжении десяти лет удавалось твердой рукой править Иудеей. Его твердость находила поддержку в Риме, и лишь после падения Сеяна враги Пилата (которых было немало среди евреев) сумели свергнуть ненавистного прокуратора. Годы правления Тиберия оказались нелегкими для евреев, в этот период они были изгнаны из Рима.

После Тиберия к власти пришел Калигула, безумный император. Среди его друзей был молодой и умный еврейский царевич — впоследствии он станет известен под именем Агриппы I. Благодаря его влиянию евреям снова дозволили вернуться в Рим. Калигула был одержим бредовой идеей — он мечтал, чтобы его статуя была установлена в Иерусалимском Храме, и лишь стараниями Агриппы этого удалось избежать. Правление Калигулы оказалось недолгим и, собственно, никак не отразилось на положении иудеев. Его преемником — совершенно неожиданно для всех — стал Клавдий, и не последнюю роль в этом сыграл все тот же Агриппа. После убийства Калигулы группа молодых преторианцев бродила по императорскому дворцу, и в одной из комнат они натолкнулись на беднягу Клавдия. Будучи робким и застенчивым человеком, тот попытался спрятаться за занавеской, но его выдали торчавшие снизу ноги. Молодые шалопаи вытащили Клавдия на свет божий и, забавляясь, закричали: «Ого, смотрите-ка, кто тут у нас! Да это Германик![4] Давайте-ка сделаем его императором!» Агриппа, который находился на тот момент в Риме, воспринял шутку всерьез. Он отправился в Сенат, который намеревался возродить республиканское правление, и убедил сенаторов в нецелесообразности подобного решения. Таким образом Клавдий, к собственному изумлению, стал императором.

Несмотря на симпатии к иудеям, он не сумел предотвратить новый взрыв антисемитских настроений. Во время его правления евреи снова подверглись изгнанию из Рима. В их числе оказались друзья и сподвижники святого Павла — Акила и Прискилла, которые вынуждены были уехать в Коринф. Свой императорский трон Клавдий передал приемному сыну Нерону. Этот период ознаменовался сильным проиудейским влиянием при дворе. По слухам, жена императора Поппея собиралась принять иудаизм. Однако когда случился страшный пожар в Риме, возникла срочная необходимость в «козле отпущения» — чтобы было на кого обратить гнев разъяренной толпы. Выбор Нерона пал на христиан, и против них были организованы настоящие гонения. Впрочем, не вызывает сомнения, что если бы под рукой не оказалось христиан, то вместо них традиционно пострадали бы иудеи.

Я столь подробно останавливаюсь на отношении римлян к еврейской диаспоре потому, что это поможет читателю лучше воссоздать ту эпоху, в которую жил святой Павел. Ведь миссионерская деятельность апостола протекала именно в среде еврейской диаспоры. В общем и целом следует признать, что общественный разум латинян негативно воспринимал это восточное племя, широко расселившееся по всей империи. Коммерческие успехи евреев вызывали зависть и раздражение у прочих граждан, а их религиозная замкнутость создавала дополнительные барьеры для взаимопонимания.

Римский историк Корнелий Тацит писал: «Самые низкие негодяи, презревшие веру отцов, издавна приносили им ценности и деньги, отчего и выросло могущество этого народа; увеличилось оно еще и потому, что иудеи охотно помогают друг другу, зато ко всем прочим людям относятся враждебно и с ненавистью. Они ни с кем не делят ни пищу, ни ложе, избегают чужих женщин, хотя до крайности преданы разврату и в общении друг с другом позволяют себе решительно все; они и обрезание ввели, чтобы отличать своих от всех прочих. Те, что сами перешли к ним, тоже соблюдают все эти законы, но считаются принятыми в число иудеев лишь после того, как исполнятся презрения к своим богам, отрекутся от родины, откажутся от родителей, детей и братьев»[5].

А таких — «перешедших в иудейскую веру» — было немало среди нееврейского населения Римской империи. Люди устали от имевших сексуальную окраску восточных культов, которые претендовали на роль религии в Малой Азии. Точно так же их уже не удовлетворяли мифы и легенды, которыми «кормили» Древняя Греция и Рим. Поэтому они шли в синагоги и пытались найти утешение в монотеистической религии евреев. Мы подчас забываем, что во времена Христа иудаизм занимал активную, наступательную позицию. Огромное значение придавалось миссионерской деятельности. Недаром ведь Господь призывал фарисеев обойти всю землю и пересечь моря в поисках новых верующих.

И действительно, каждый храм еврейской диаспоры привлекал к себе большое количество прозелитов. Эти люди веровали в единого Бога, соблюдали священную субботу и многочисленные посты, но при этом сохраняли национальное самосознание. Были и такие, кто стал настоящим иудеем, сменил имя, образ жизни, и через несколько поколений его уже было не отличить от урожденных евреев.

Синагоги сыграли важную роль в распространении христианства, во всяком случае, той его версии, которую проповедовал святой Павел. Они стали своеобразной стартовой площадкой для миссионерской деятельности апостола. На территории Римской империи существовало множество еврейских общин с молитвенными домами. И Павел знал, что в стенах любой синагоги он найдет аудиторию для своих проповедей. Правда, только на первых порах. Довольно скоро Павла начали изгонять, как богохульника, но это не смущало проповедника. Иногда ему все же удавалось обронить семя на благодатную почву и обратить в христианскую веру если не чистокровных иудеев, так прозелитов.

Таким образом, среди важных факторов, способствовавших распространению христианства в западном направлении, следует назвать: большое количество синагог еврейской диаспоры и универсальный характер греческого языка как средства общения в рамках империи (именно на этом языке Павел читал проповеди и писал свои послания). Не меньшее значение имели великолепные римские дороги, по которым путешествовал апостол, а также мир и спокойствие, царившие в тот период в империи и делавшие эти путешествия вполне безопасными.

Все это в совокупности позволило Павлу добиться впечатляющих успехов: за короткий срок (предположительно, менее чем за двадцать лет) он основал целую сеть христианских церквей в Малой Азии, Греции, Македонии. Более того, он утвердил идею божественного происхождения Христа даже в самой столице Римской империи.

5

Солнце еще только катилось к закату, когда я вступил в долину. Стрижи, которые в это время года прилетают из Африки, черными молниями носились в воздухе. Они мелькали над иерусалимской Стеной, с пронзительными криками ныряли вниз и снова взмывали в небо над Кедронской долиной. Как они похожи на своих английских собратьев, в сумерках летающих над сельской околицей! В памяти всплыли родные, чисто британские пейзажи — маленькие деревушки с серыми церквями, утопающими в тени вековых вязов. Я знаю, что впредь — стоит мне увидеть стаю стрижей, рассевшихся под коньком английского амбара, — буду гадать: а не те ли это птицы, что мелькали на фоне закатного неба над Гефсиманским садом?

Я поднялся по лестничному пролету, устроенному с внутренней стороны Стены возле ворот Святого Стефана, и очутился на проходе, по которому прежде расхаживала городская стража. Дорожка была ограждена доходившим до груди зубчатым валом. Перегнувшись через него, я разглядел мусульманское кладбище, расположенное у подножия Стены, и белую ленту дороги, скрывающуюся под воротами Святого Стефана. По Иерихонской дороге двигалась группа арабов. Они подгоняли ослов, и в вечерней тишине я мог слышать каждое слово, сказанное внизу, на расстоянии пятидесяти футов.

В древности, в ветхозаветные времена, эти ворота носили название Овечьих, потому что перед ними обычно собирали скот, предназначенный для жертвоприношения в Храме Соломона. Соответственно, и в Иерусалим овцы попадали через эти ворота. Иисус наверняка неоднократно проходил этой дорогой, когда возвращался из Храма на Масличной горе. Мне хочется думать, что когда говорил Он свою знаменитую фразу «Я дверь овцам», то стоял на холме напротив и наблюдал, как белые овцы входят в город через Овечьи ворота.

Существует интересный комментарий относительно этих ворот. Согласно восточной традиции, последняя овца была принесена в жертву на Жертвеннике всесожжений в 70 году н. э. Тем не менее ворота оправдывали свое название, поскольку вплоть до самой британской оккупации перед ними устраивался овечий базар. Позже его перенесли к Дамасским воротам, затем — к воротам Ирода. В конце концов под рынок выделили площадку в северо-восточном конце, где он и находится до сих пор.

Понятно, что за бурную многовековую историю города ворота неоднократно перестраивались. Нынешняя конструкция Овечьих ворот датируется примерно шестнадцатым столетием. С именем святого Стефана их стали связывать уже в христианскую эпоху: из этих ворот можно попасть в долину, где предположительно находится место мученической смерти этого святого.

Святой Стефан, святой Петр и святой Павел — вот три ключевые фигуры в христианской истории. Фигурально выражаясь, они освободили христианство из оков иудаизма и отправили новую религию завоевывать человечество.

В этом смысле Стефан является предтечей апостола Павла. Существует мнение, согласно которому святой Стефан — единственный, кто мог бы, подобно Павлу, стать апостолом неиудеев. При условии, конечно, что остался бы жив. Так и кажется, что яростный дух Стефана вернулся на землю и, вселившись в фарисея Савла, породил апостола Павла.

На момент кончины Стефана (а случилось это через несколько лет после Распятия Спасителя) юная христианская церковь все еще находилась во власти синагоги. В ту пору евреи, верующие во Христа, ничем внешне не отличались от всех прочих. Они, как и остальные, приносили жертвы в Храме, подчинялись Моисеевым законам, в том числе соблюдали религиозные праздники и посты. В Иерусалиме проживали примерно пять тысяч евреев-христиан. Они составляли христианскую общину, во главе которой стояли Петр и другие апостолы. В то время весь город гудел от слухов. Все обсуждали случившееся на Троицын день. На апостолов снизошел Святой Дух, и они обрели необыкновенные способности. Петр излечил несчастного, который был хромым от рождения, — засвидетельствовать это мог каждый, кто посещал Храм. На глазах у сотен людей творились самые настоящие чудеса, и творили их те, кто близко знал человека по имени Иисус Христос.

Первые апостолы, — писал доктор Дэвид Смит, — несомненно, были наделены даром творить чудеса. И это не обычная легенда или более поздние измышления. На сей счет существуют их личные и прямые свидетельства. Они неоднократно обращались к этой теме в своих письмах и всегда говорили об этом как об общепризнанном факте, хорошо знакомом читателям. Эта способность существовала на протяжении какого-то времени, и она не пропала немедленно с уходом поколения апостолов. По свидетельству святого Хризостома, она постепенно сходила на нет, пока окончательно не исчезла в четвертом столетии. Святой Юстин Мученик и святой Иреней также пишут о чудотворческих способностях отдельных христиан, которые можно было наблюдать еще во втором веке. По утверждению Тертуллиана, этот дар исчерпал себя только в третьем столетии. И такое развитие не случайно, оно вполне соответствует провиденциальному замыслу. На первых порах, когда христианство было еще слабым и уязвимым, ему требовалась особая поддержка в виде чудесных явлений. Позже, когда религия уже укрепилась и пустила корни, Бог предоставил ей развиваться естественным образом.

Святой Стефан был эллинизированным иудеем — «полным Божьей милости и силы», как сказано в Деяниях апостолов. Он открыто заявлял о своем несогласии с синагогами по ряду вопросов. Результатом этой борьбы стало обвинение в неуважении к Моисеевым законам и в попытке поставить под сомнение святость Иудейского Храма. Посему ему надлежало предстать перед Синедрионом, высшим судебным органом Иерусалима. До Стефана через подобную процедуру пришлось пройти и самому основателю христианской религии, а после него — Павлу.

Традиционно Синедрион собирался в трех местах: перед воротами, которые вели на Храмовую гору; в специальном помещении, расположенном в юго-восточном углу Храма, а в особо важных и торжественных случаях — в Зале из тесаного камня. Правда, в одном из трактатов Талмуда говорится, что за сорок лет до разрушения Храма, которое случилось в 70 году, зал этот был закрыт, и Синедриону пришлось проводить заседания в других местах. Поскольку Стефана судили примерно в то же время, резонно предположить, что разбирательство проходило либо на свежем воздухе у ворот, либо в более скромном зале в пределах Храма.

Среди раввинских записей сохранилось подробное описание судебного заседания, так что мы можем восстановить процесс во всех деталях. Судьи расселись полукругом, в центре которого возвышалось кресло председателя. По краям полукруга стояли два писца: один фиксировал выступления обвинителей, другой записывал все, что говорилось в защиту подсудимого. Напротив судей разместилась публика, состоявшая из студентов-юристов и учеников писцов. Сам обвиняемый должен был стоять перед судьями в позе, свидетельствующей о раскаянии и приниженности.

Однако Стефан своим поведением бросил вызов судебным канонам. Его вид не выражал ни смирения, ни раскаяния. Напротив, те, кто присутствовал на этом судилище, свидетельствовали, что «лицо его сияло, как лицо ангела». Когда у Стефана спросили, правда ли, что Иисус Назаретянин намеревался изменить законы Моисея, он разразился длинной и пламенной речью, в которой открыто объявил, что Закон Христа призван не изменить, а полностью заменить Моисеев Закон. В этом заключалась суть веры святого Стефана, и он отстаивал ее со всей убедительностью.

Увы, он обращался к глухим! Ведь перед ним сидели ортодоксальные евреи, непоколебимо убежденные в том, что данный Моисею Закон непогрешим и вечен. Они свято веровали, что лишь в стенах Иерусалимского Храма Бог говорит с человеком.

Вначале речь Стефана вовсе не выглядела кощунственной. Он подробно излагал историю еврейского народа, хорошо известную судьям, но те слушали. Они слушали даже тогда, когда Стефан заявил, что «Всевышний не в рукотворенных храмах живет»[6]. Столь смелое утверждение вызвало у присутствующих возгласы ужаса, негодования и ярости. Этот ропот постепенно нарастал, заглушал речь подсудимого, заставляя его повышать голос. И в конце концов подтолкнул Стефана к последнему шокирующему заявлению:

«Жестоковыйные! Люди с необрезанным сердцем и ушами! вы всегда противитесь Духу Святому, как отцы ваши, так и вы. Кого из пророков не гнали отцы ваши? Они убили предвозвестивших пришествие Праведника, Которого предателями и убийцами сделались ныне вы…»

И тут в зале разразился страшный переполох. Слушатели «рвались сердцами своими». Они «скрежетали зубами» от злости на Стефана. Они готовы были растерзать человека, посмевшего заявить подобное. Однако внезапно, если верить этому удивительному описанию, в зале чудесным образом воцарилось молчание, в котором четко и внятно прозвучали слова Стефана: «…вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога».

Обратите внимание: он увидел Сына Человеческого стоящим, а не сидящим по правую руку от Бога. Он стоит, словно собирается приветствовать на Небесах первую армию христианских мучеников.

При этих словах, воспринятых как предельное богохульство, терпение присутствовавших лопнуло. В Деяниях говорится, что они затыкали уши и старались перекричать Стефана, после чего «единодушно устремились на него и, выведши за город, стали побивать камнями». Здесь же указывается, что в казни участвовали свидетели, выступавшие против Стефана на суде: «и положили свои одежды у ног юноши, именем Савла».

И Савл «одобрил казнь Стефана». Он стоял и смотрел, как умирает этот святой человек. На его глазах палачи сбросили Стефана с высоты — именно так написано в Талмуде — в надежде, что тот свернет себе шею и умрет. Савл видел, как полетели первые камни в его голову. И, думается, закономерный ужас при виде традиционной еврейской казни отодвинулся на второй план в этом диком безумии. Автор сообщает, что Стефан преклонил колени и молился: «Господи Иисусе, прими мой дух!» Камни падали все чаще, несчастный мученик повалился на землю, и до Савла донесся его крик, в точности повторяющий мольбу Спасителя на кресте: «Не вмени им греха сего, Господи!»

«И сказав сие, почил».

После мученической кончины Стефана Савл «терзал церковь, входя в домы и влача мужчин и женщин, отдавал в темницу».

Однако случившееся кардинально изменило судьбу Савла. Он видел, как умирал Стефан, слышал его слова. Семя упало на благодатную почву, оставалось ждать, когда оно даст всходы. Перед смертью Стефан озвучил Новый Завет, а дальше предстояло трудиться Савлу. Сам того не зная, он был избран для великой миссии — вырвать Новый Завет из рук евреев и понести его во все уголки мира.

6

День близился к вечеру. Я решил продолжить прогулку по иерусалимской Стене, точнее сказать, по ее северному участку. Свернув на запад, я миновал ворота Ирода и направился к Дамасским воротам. Мне не в первый раз доводилось разгуливать по крепостным стенам, но не помню, чтобы я когда-либо получал такое удовольствие.

Если не считать промежутка в несколько ярдов в районе Яффских ворот, то весь исторический центр Иерусалима — он называется Старым городом — окружен Стеной, выстроенной еще в незапамятные времена. Все современные здания строились уже за Стеной, чтобы не нарушать неповторимый ансамбль Старого города. В ходе раскопок, проводившихся в последнее столетие, выяснилось, что в некоторых местах Стена уходит под землю на 50–80 футов. Археологи обнаружили огромные блоки из неотесанного камня, сложенные древним способом — без соединительного раствора. Предполагается, что они являются фрагментами той Стены, которая окружала Иерусалим во времена Ветхого Завета.

Дорожка, по которой я шел, была примерно в ярд шириной. С одной стороны тянулось высокое зубчатое ограждение, а с другой открывалась панорама садов и крытых базаров Старого города. Спустившись возле Дамасских ворот, я направился по дороге к доминиканскому монастырю, на территории которого располагается базилика Святого Стефана. Она представляет собой прелестное маленькое здание, освященное в 1900 году.

По свидетельству отца Симеона Вайля из ордена августинцев Успения Пресвятой Богородицы, церковь Святого Стефана, в которой хранились мощи святого, была построена и освящена не позднее 438 года. А в 444 году в Иерусалим приехала Евдокия, жена византийского императора Феодосия II. Попавшая в опалу императрица решила посвятить себя религии и отдала приказ о возведении величественной базилики в честь своего личного покровителя, святого Стефана. Как ни странно, строить базилику решено было не в восточной части города, где якобы состоялась казнь великомученика, а за северными воротами. Почувствовавшая приближение смерти Евдокия велела освятить еще недостроенное здание, что и было сделано 14 июня 460 года. В том же году императрица скончалась, похоронили ее уже в новой церкви.

Ко времени крестовых походов возведенная Евдокией базилика уже лежала в руинах. Захватившие Иерусалим крестоносцы разбили свой лагерь неподалеку от развалин. Веруя, что именно здесь состоялась казнь, они восстановили базилику, построив здание в романском стиле и посвятив его святому Стефану.

Однако и эта церковь просуществовала недолго. Поскольку она стояла в непосредственной близости от крепостных стен, то мусульмане могли использовать ее в качестве платформы для осадных машин. Как только прошел слух о приближении воинства Саладина, напуганные крестоносцы собственноручно разрушили церковь.

Примечательно, что в Средние века, когда поток христианских паломников хлынул в Иерусалим, они по непонятной причине вновь избрали местом своего поклонения Кедронскую долину. Вот еще один пример устойчивости традиционных верований, связанных со Святой Землей. Примерно в тот же период ворота, ведущие в Кедронскую долину, стали носить имя святого Стефана.

В 1881 году доминиканцы, эти страстные археологи, проводили раскопки возле своего монастыря, расположенного к северу от центра Иерусалима. Они обнаружили непонятные развалины, которые впоследствии идентифицировали как византийскую базилику Евдокии и церковь, построенную крестоносцами. На месте находки они возвели прекрасную маленькую базилику — в память о величайшем христианском первомученике Стефане. Его смерть в Кедронской долине стала первым доказательством того, что молодая христианская религия окрепла, расправила крылья и изготовилась покинуть свое гнездо, синагогу, и вылететь в большой мир.

7

Несколько дней спустя я присутствовал на торжественном обеде, устраивавшемся в одном из богатых домов неподалеку от Масличной горы. На этом приеме я познакомился с великим муфтием Иерусалима, Хадж Амином аль-Хусейни. Он оказался достойным представителем арабской аристократии — спокойный и воспитанный мужчина средних лет, с неизменной вежливой улыбкой на губах. Пару лет назад мне уже довелось лицезреть его на празднике Неби-Муса[7]: муфтий выезжал из Иерусалима верхом на белом коне, под грохот канонады, которая доносилась со старого кладбища под крепостными стенами. В тот раз мне подумалось, что именно так должны выглядеть духовные лидеры мусульманского народа. Наверное, таким же видели арабские воины своего вождя, великого Саладина, который, узнав, что его главный противник мучается от приступа малярии, великодушно послал ему корзину замороженных фруктов. Недаром Филип де Ласло, известный художник-портретист, говорил, что при взгляде на иерусалимского муфтия ему вспоминается портрет султана Мохаммеда II, написанный Джентиле Беллини и ныне украшающий Национальную галерею.

Моим соседом за обеденным столом оказался мистер Джон Уайтинг — американец, родившийся в Палестине и в совершенстве владевший арабским языком. Этот человек стал для меня бесценным источником знаний о стране. Мистер Уайтинг поинтересовался, не желаю и я подняться на минарет, который стоит в северо-западном углу священного двора и является частью Купола Скалы. Мне было известно, что минарет построен на месте бывшей крепости Антония.

— Еще бы не желал, — вздохнул я. — Но ведь это же запрещено.

— А я спрошу у великого муфтия, — пообещал Джон Уайтинг и сдержал свое слово: я видел, как он, улучив минутку, подошел после обеда к Хадж Амину. К моему великому удивлению, муфтий дал разрешение.

На следующее утро мы с Уайтингом вышли из дома. Я волновался неимоверно, ведь мало кто из иностранцев удостаивается подобной чести. Тем не менее мы позвонили в арабскую администрацию и получили подтверждение: нас не только пропустят на вершину минарета, но еще и обеспечат экскурсоводом в лице молодого араба.

Пока мы шли по территории Гарама, то есть двора, я не отрывал глаз от земли. Не хотелось ничего видеть до тех пор, когда мы не поднимемся наверх и вся картина откроется передо мной целиком. Мы поднялись по внешней лестнице, и сопровождавший нас араб отпер дверь у основания минарета. Нашим взорам предстала крутая спиральная лестница, уводившая ввысь. Подъем оказался долгим и утомительным. Наконец мы вышли на крышу и едва не ослепли от ослепительного блеска утреннего солнца.

Потребовалось некоторое время, чтобы глаза мои привыкли к яркому свету, и я сумел охватить взором незабываемый пейзаж, расстилавшийся у нас под ногами. Древняя земля, на которой некогда стоял Храм Соломона… В прошлом я неоднократно приходил сюда, бродил пешком, но никогда прежде мне не доводилось видеть Гарам эш-Шериф с высоты птичьего полета. Находясь на земле, невозможно по достоинству оценить колоссальную территорию, которую он занимает. И лишь здесь, под облаками, начинаешь правильно воспринимать эту часть Иерусалима — так, как описано в Ветхом и Новом Заветах. Я видел обнесенный стенами священный город в городе. Таким он простоял многие века и таким же остался в восприятии современного ислама.

Сверху мне было видно, что нынешняя мечеть повторяет общие контуры Храма Соломона. Конечно же, архитектурный стиль изменился до неузнаваемости. Как известно, Храм Соломона (он же Первый Иудейский Храм) строили финикийцы[8]. А так как собственной архитектурой они не обладали, то были вынуждены позаимствовать стиль у египтян и ассирийцев. Более поздний Храм Ирода Великого — тот самый, в котором проповедовал Иисус Христос, — несомненно, воспроизводил каноны древнегреческой архитектуры и архитектуры эпохи эллинизма. Это тоже понятно: ведь евреи, как и финикийцы, не создали собственной национальной архитектуры. Любопытно, что и здание мечети, выросшее на месте Иерусалимского Храма, также являет собой пример заимствованной архитектуры. Оно было построено в 688 году по приказу халифа Абд аль-Малика. Однако проектировали его не арабы, ибо арабский народ к тому моменту еще не мог похвастать архитектурными дарованиями. В этом отношении Храмовой горе решительно не везло с застройщиками. Племя Израилево ко времени царя Соломона только недавно вышло из пустыни (минуло всего несколько поколений) и еще не успело приобрести необходимых навыков в строительстве храмов — сам Соломон честно признавался в этом своему подрядчику, царю Хираму из Тира. Аналогичная ситуация складывалась и у арабов, в седьмом веке захвативших Иерусалим и вознамерившихся построить там святилище. Они тоже были людьми из пустыни, которые в архитектуре ничего не смыслили и вынуждены были для этих целей нанимать византийских мастеров.

У многих возникает закономерный вопрос: как же вышло, что весьма обширная территория, да еще в самом центре Иерусалима, пустовала на протяжении нескольких столетий? Действительно, площадь на Храмовой горе оставалась незастроенной — так что арабам-завоевателям не пришлось ничего сносить. Всего и потребовалось, что вымести накопившийся за века мусор, и можно было приступать к возведению преемника Соломонова Храма. А причина заключалась в том, что иерусалимские христиане слишком буквально отнеслись к наказу Учителя. Помните, что сказано в Новом Завете: «Се, оставляется вам дом ваш пуст»1. Чтя этот завет, последователи Христа не прикасались к развалинам Храма.

Четвертый век ознаменовался кратковременным правлением Юлиана Отступника, который задумал снова вернуть римский мир к языческому культу. Император развернул энергичную борьбу с «галилейской сектой», как он называл приверженцев христианской религии. Дабы опровергнуть вышеупомянутое пророчество Христа, Юлиан разрешил иудеям заново отстроить Храм Соломона. Это решение, повергшее в ужас всех христиан, вызвало прилив радости и энтузиазма у еврейского народа. Представители диаспоры с ликованием взялись за дело, и до сих пор остается только гадать, почему же получивший всенародное одобрение проект столь бесславно провалился. Казалось бы, строительство ни в чем не испытывало недостатка. Со всех уголков империи в Святую Землю потекли денежные средства и рабочая сила. И тем не менее Храм так и не был восстановлен. Почему? Многие поколения историков пытались разгадать эту загадку, но так и не смогли найти удовлетворительного объяснения. Остается предположить, что произошло нечто необычное. И действительно, у ранних хронистов мы находим упоминания о необъяснимых пожарах и прочих явлениях чудесного порядка. Якобы они настолько напугали иудеев, что те отказались от своей затеи. Современные исследователи готовы принять эту версию. Они полагают, что в ходе строительства открылись подземные туннели, в которых веками накапливались ядовитые горючие газы. Эти газы могли стать причиной таинственных взрывов и пожаров. Как бы то ни было, но работы по восстановлению Иерусалимского Храма были сначала приостановлены, а затем — со смертью императора-язычника — и вовсе прекращены. Безвременная кончина Юлиана (он погиб на поле боя в возрасте тридцати одного года) обернулась крахом заветной мечты еврейского народа.

С того самого момента и вплоть до 635 года христиане сохраняли пустырь на месте бывшей иудейской святыни. В византийскую эпоху сюда свозили мусор со всего города. В результате, когда мусульмане захватили Иерусалим и халиф Омар пожелал взглянуть на место, где некогда стоял величественный Храм Соломона, ему пришлось чуть ли не ползком пробираться сквозь горы мусора. Вокруг царило такое запустение, что даже священная скала Сахра[9] отыскалась не сразу.

В конце концов ее обнаружили погребенной под толстым слоем городских отходов. Халиф произвел ритуальное очищение скалы и велел возвести на этом месте мусульманскую мечеть. Арабы, как могли, исполнили приказ повелителя: на месте древних развалин выросло примитивное здание, в котором древние колонны поддерживали надстройку из деревянных балок и брусов. Пилигрим Аркульф описывал его как «огромное квадратное сооружение отвратительной формы». Со временем византийские архитекторы заменили святилище на великолепное здание восьмиугольной конструкции, которое венчает золотой купол. В таком виде мечеть сохранилась до наших дней.

Наверное, только на Востоке, в самом священном его месте, возможно такое — чтобы время было не властно над творением рук людских. Купол Скалы нисколько не изменился с 688 года, когда византийцы создали этот шедевр для арабов. Именно таким его увидели крестоносцы, которые разбили свой лагерь неподалеку и даже держали боевых скакунов в подземных «Конюшнях Соломона». И на протяжении веков на здании мечети лежит тень более древнего святилища — Храма Иеговы. Того самого, в котором Иисус беседовал со своими учениками, а юный Савл набирался премудрости под руководством рабби Гамалиэля, в котором Стефан бросил вызов Синедриону, а Павел вещал перед разъяренной толпой о жертве Иисуса Христа и пути спасения для человечества.

8

Так уж получилось, что ночь перед отъездом из Иерусалима я провел за городом. Благодарить за это следовало Джона Уайтинга и его маниакальную страсть к пикникам. Этот человек определенно мог претендовать на звание гения пикников. Во всяком случае, я не встречал никого, кто мог бы потягаться с Уайтингом в организации вечеринок на лоне природы.

Он часто и подолгу жил с бедуинами в пустыне, а потому умел (и любил) готовить пищу и поглощать ее под открытым небом. Наблюдая за Уайтингом в такие моменты, я начинал понимать, почему, невзирая на разницу в происхождении и воспитании, арабы воспринимают его как своего. Думаю, все дело в особом таланте: Уайтинг, как и Буркхардт, Даути и Лоуренс[10], обладал способностью маскировать собственную национальность.

Все пикники, которые устраивает мой приятель, подчиняются ряду строгих правил. И первое из них: никто из участников не должен знать о месте проведения мероприятия.

Обычно гости собираются в назначенное время в условленном месте, не имея ни малейшего представления, куда их сегодня повезут — на берег Мертвого моря или в долину Шарон. Затем появляется Джон Уайтинг на машине и возглавляет безумную гонку с препятствиями по каменистым холмам Иудеи. Долгая езда, как правило, завершается на каком-нибудь живописном утесе, где уже суетятся слуги-арабы. К моменту прибытия гостей они успевают развести костер, очистить площадку от камней и застелить ее дорожными ковриками.

В этот вечер все происходило привычным образом: мы стартовали на закате и несколько миль ехали по Вифлеемской дороге, затем свернули направо, на проселочную дорогу, и вскоре прибыли на место. Сегодня это был холм, откуда открывался замечательный вид на Иерусалим — город лежал в нескольких милях под нами и напоминал масштабную модель на столе архитектора.

Примерно четверть часа мы молча любовались фосфоресцирующим послесвечением, которое порождает догорающий закат над поверхностью Мертвого моря. Был тот мистический час — не ночь и не сумерки, — когда весь мир затихает и окрашивается фантастической, неземной красотой. Затем ночная тьма внезапно обрушилась на холмы, и Иерусалим у нас под ногами расцветился крошечными, с булавочную иголку, огоньками. Сверху четко различались границы новых районов, усеянных тысячами тлеющих светлячков. На их фоне выделялся темный квадрат — это был притаившийся за своими стенами Старый город. Весь остальной мир лежал погруженным в глубокую фиолетовую тьму.

В костре потрескивали колючие суковатые поленья, и красноватый отблеск ложился на простодушные лица арабских слуг. Уайтинг тем временем нанизывал мясо на заготовленные шампуры. Вскоре над нашей стоянкой разнеслись дразнящие ароматы, и, доложу я вам, это был самый лучший кебаб, который мне доводилось пробовать в своей жизни. Хозяин попотчевал нас куриными потрохами — традиционным блюдом бедуинов — и куриными ножками, которые сохраняли запах и привкус походного костра. За ними последовали сахарные финики, арабские национальные сладости и превосходное вино.

Пятнадцать человек сидели, сытые и разомлевшие, вокруг огня.

Под конец Уайтинг вместе со слугами подал нам кофе, заваренный по особому рецепту бедуинов: в напиток добавляется пряная трава под названием хайль[11], благодаря чему кофе приобретает особый жгучий вкус.

— Присядьте и расскажите одну из своих арабских историй, — попросил кто-то из гостей.

— Хорошо, — согласился Уайтинг. — Это будет рассказ с моралью — как, впрочем, и большинство арабских историй.

Он уселся у костра, как делают кочевые бедуины, и принялся рассказывать, по ходу дела переводя с арабского на английский.

Давным-давно жил-был царь, который возжелал захватить некий город. Он призвал к себе главного визиря и повелел ему отправиться в тот край под видом паломника. Так сказать, провести предварительную разведку. Визирь прошелся по базарам того города и заглянул в лавку, где торговали едой. «Я хотел бы купить у тебя хлеба», — обратился он к хозяину лавки. Но тот ответил: «Сожалею, уважаемый, но мой хлеб зачерствел. Зато у моего соседа прекрасный свежий хлеб». Тогда визирь попросил оливок. «Увы, — вздохнул хозяин, — и оливки у меня неважные. Зато у моего соседа отличные жирные оливки». После этого великий визирь вернулся домой и доложил своему царю: «О мой повелитель! Нам не по силам завоевать этот город».

Прошло десять лет, и царь повторно отправил визиря на разведку. Тот снова отправился на базар прикупить хлеба. «О, господин, — возопил торговец, низко кланяясь и довольно потирая руки, — вы правильно сделали, что обратились ко мне. У меня самый лучший в городе хлеб. Да и оливки лучше, чем у остальных… не говоря уж о сыре». Визирь вернулся в родной город и сказал царю: «О повелитель, время настало! Теперь мы сумеем завоевать этих людей, ибо ныне нет промеж них дружбы и единодушия».

— Еще! Еще! — потребовали слушатели.

— Хорошо, — откликнулся Уайтинг. — Я расскажу вам, как было изобретено вино. Это случилось в незапамятные времена, когда Адам и Ева жили в райских кущах. Все у них было, но Еве не нравилось безделье мужа. Ее раздражало, что он целыми днями слоняется по саду и не делает ничего. И однажды она сказала ему: «Почему ты все время торчишь в саду? Сходил бы, посмотрел, что делается в большом мире. Если б я была мужчиной — сильным, уверенным в себе, то мне было бы стыдно сидеть здесь день-деньской. Неужели у тебя нет никакой тяги к приключениям?»

Итак, Адам — чтобы избежать упреков Евы — ушел из Райского сада и отправился бродить по миру. Там он обнаружил не виданное ранее растение — называлось оно виноградом. На лозе висели гроздья маленьких зеленых ягод. Адам собрал их и понес показать Еве. Женщина попробовала виноград, и он ей понравился. Возликовал Адам и решил ухаживать за виноградом — пусть жена порадуется. Но однажды он пришел к своей лозе и увидел, что листья на ней пожелтели и пожухли. Немудрено, ведь дул хамсин[12] и растениям не хватало влаги. Пока Адам думал, где раздобыть воду, мимо пробежала обезьяна. Адам поймал ее, убил и освежил с помощью ее крови увядающий виноград. Некоторое время спустя беда повторилась. На сей раз мимо проходил павлин. Адам убил птицу и использовал ее кровь для полива. И в третий раз он пришел к своему винограду и увидел, что тот засыхает. Мимо проходил лев, и Адаму пришлось побороться с царем зверей. Но в конце концов он победил, выпустил изо льва кровь и полил умирающее растение. На четвертый раз виноград выглядел уже лучше, но все равно страдал от жары и засухи. Пока Адам размышлял, как помочь беде, мимо пробегал дикий кабан. Убил и его Адам и полил его кровью виноград. Наконец засуха миновала, а тем временем и виноград созрел.

На лозе появились крупные красные ягоды. Собрал их Адам и побежал с ними к Еве. Та увидела мужа и закричала: «О Адам, что случилось? Ты поранился? У тебя кровь на руках». «Нет, это не кровь, — ответил мужчина. — Это сок винограда, который я поливал кровью». Им обоим так понравился напиток, что Ева стала заготавливать его впрок в глиняном горшке. Так было изобретено виноградное вино.

Рассказчик выдержал паузу, затем продолжил:

— Я говорил вам, что большинство арабских историй имеет мораль. И вот мораль моего рассказа. Один глоток вина — и вы ведете себя, как обезьяна; два глотка — и вы пыжитесь, как павлин; три глотка заставляют вас рычать, как лев; а четыре превращают вас в свинью.


Обратно мы возвращались при свете звезд, в полной тишине, которая объяла Иерусалим с наступлением ночи. А наутро появился мой «водитель по договоренности» — все тот же армянин Стефан. Мы загрузились в его машину и покатили по дороге, ведущей в Дамаск.


Содержание:
 0  От Иерусалима до Рима: По следам святого Павла In the steps of st. Paul : Генри Мортон  1  вы читаете: Глава первая У стен Иерусалима : Генри Мортон
 2  Глава вторая Из Дамаска в Киликию : Генри Мортон  3  Глава третья Антиохия Прекрасная и Золотая : Генри Мортон
 4  Глава четвертая Кипр: история и современность : Генри Мортон  5  Глава пятая Преддверие Европы : Генри Мортон
 6  Глава шестая По Галатии : Генри Мортон  7  Глава седьмая Из Фригии в Македонию : Генри Мортон
 8  Глава восьмая Под сенью Акрополя : Генри Мортон  9  Глава девятая На руинах Коринфа : Генри Мортон
 10  Глава десятая Из Эфеса через Кесарию в Рим : Генри Мортон  11  Приложения : Генри Мортон
 12  Причины, побудившие святого Павла к написанию посланий : Генри Мортон  13  Библиография : Генри Мортон
 14  Хронология жизни святого Павла : Генри Мортон  15  Причины, побудившие святого Павла к написанию посланий : Генри Мортон
 16  Библиография : Генри Мортон  17  Иллюстрации : Генри Мортон
 18  Использовалась литература : От Иерусалима до Рима: По следам святого Павла In the steps of st. Paul    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap