Приключения : Путешествия и география : ГЛАВА 4 Жених Черной мамы : Карин Мюллер

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27

вы читаете книгу

ГЛАВА 4

Жених Черной мамы

Путевые заметки: «Намазав мое лицо смесью дегтя и нутряного сала, ко мне пристегнули сбрую и груз – двухсотфунтовую свинью».

Я приехала в Южную Америку с рюкзаком и GPS, готовая пройти по древней тропе инков через горы и бушующие реки, по безлюдному андийскому плато. Месяцами штудировала рассказы испанских солдат и миссионеров в поисках сведений о великой тропе. Они поражались ее размерам и мастерству строителей. «В христианском мире таких превосходных дорог попросту нет», – вывод, сделанный одним из летописцев. Некоторые даже считали, что дорогу построили боги, а не люди. Должно быть, в давние времена она представляла невероятное зрелище: мощенная плиткой, огороженная фруктовыми деревьями и акведуками. Тропа нагоняла благоговение и ужас на испанских солдат, ибо им казалось, что она символизирует величие империи, с которой им предстояло сразиться. И они были правы.

Однако спустя пятьсот лет войн и восстановительных работ от тропы инков мало что осталось, и то, что я увидела в Эквадоре, являло особенно жалкое зрелище. Главными приметами здешнего ландшафта были два горных хребта вулканического происхождения и тянувшаяся между ними долина. Архитекторы инков проложили тропу в самом центре этой долины. Отдавая дань мудрому планированию предков, инженеры ХХ века использовали отрезки тропы инков как основу для Панамериканского шоссе. И хотя почти все крупные города Центрального Эквадора лежали вдоль тропы, лишь немногие могли похвастаться сохранившимся наследием предков.

Но было одно место, где древнюю дорогу не покрыли асфальтом. В двухстах милях к югу начинался трудный четырехдневный маршрут через горы к великолепным руинам Ингапирка. Я собрала рюкзак и села в автобус; моя одежда по-прежнему пахла жженой резиной.

Мы выехали из Кито, город остался позади, и начался сельский Эквадор.


Ламы. Когда-то очень давно жираф полюбил овцу, и на свет появились эти пушистые длинношеие животные. От жирафов остались длинные ресницы и привычка крутить головой, как перископом.

Земля. Свежевспаханные поля такого насыщенного бурого цвета, что воображение невольно рисует картофель, вызревающий под кожурой. Дети с карими глазами на коричневых лицах и смуглыми ногами – в тон под цвет почвы. Взращенные матерью-землей, они накрепко приросли к ней корнями. Женщины, круглобокие, как авокадо, и резкие, как чили, сидели и пряли овечью шерсть для своих многослойных широких домотканых юбок.

Горы. Недаром Эквадор называют «улицей вулканов». Мы спускались по узкой центральной долине, а мимо нас бесконечными пенными волнами проплывали заснеженные вершины. Иллингас. Руминьяху. Ровный конус Котопахи, окрашенный утренним солнцем в оранжевый цвет. Это самый высокий действующий вулкан в мире – смертельно опасный. В 1742 году в результате его извержения был полностью уничтожен ближайший город Латакунга. Выжившие собрали обломки и заново отстроили дома, бросив на это все силы. Через двадцать шесть лет Котопахи извергся снова. Тогда жители переименовали город в Ллакта-Кунани – «земля, которую я выбрал». Многострадальные горожане не падали духом и снова принялись разбирать завалы. А в 1877 году произошло третье извержение Котопахи.

На въезде в Латакунгу наш автобус остановила огромная толпа гномов в остроконечных колпаках, костюмах из белых перьев и с крыльями. Я сошла с автобуса, бросила рюкзак на тротуар и спросила, что здесь происходит.

– Фестиваль Черной мамы! – весело выкрикнул беззубый старик и сунул мне в руку стакан самогона.

Я выпила. Попрощавшись с новым знакомым, чтобы оттащить сумки в ближайшую гостиницу, я поспешила на улицу, чтобы присоединиться к празднеству. Казалось, весь город высыпал на улицы. Это был парад, на который соревнующиеся музыканты приглашали всех хриплыми выкриками. Красивые девушки в расшитых юбках и подходящих по цвету шарфах водили хороводы сквозь толпу, и это было похоже на брачный танец журавлей. Впереди каждой группы маршировали музыканты, непременно игравшие нечто совсем непохожее на выступление своих предшественников. Наконец, появилась сама Черная мама в плотной черной маске. Она баюкала на руках куклу-младенца.

Среди танцующих сновали ведьмы в полосатых масках; они несли на спинах оленьи рога и тяжелые, усыпанные блестками щиты. Наметив ничего не подозревающего прохожего, они выдергивали его из толпы, окружали кольцом и устраивали пляску, выкрикивая волшебные заклинания, обращенные к повелителям гор, матери-земле и другим местным божествам. Закончив свой ритуал, они плевали в лицо жертве маисовым самогоном и уходили прочь в поисках другой заблудшей души, нуждавшейся в ритуальном очищении.

Я встала рядом с группой молодых людей в оранжевых накидках; их лица были выкрашены в угольно-черный цвет. Они по очереди несли на спине деревянную пирамиду, на вершине которой восседала громадная жареная свинья. Сооружение было настолько тяжелым, что двое детей следовали за свиноносцем и несли столик, чтобы через каждые несколько ярдов тот мог опустить ношу и передохнуть.

– Сколько она весит? – спросила я, указывая на смеющуюся свинью.

– Двести фунтов, – ответил носильщик. Его черное лицо выглядело зловеще, но уголки губ, нарисованных ярко-красной помадой, поползли вверх в дружелюбной улыбке.

Он налил мне ложку тягучей шоколадной жидкости из ведра, которое нес в руке. На вкус она была как мед и мука, но, когда я сглотнула, в горле точно застрял меховой комок. Своим поступком я заслужила шляпу, накидку и приглашение присоединиться к процессии. Свинья — чанчо – была обложена всевозможными яствами и напитками, призванными символизировать все человеческие грехи: алкоголь, сладости, жареные кролики и морские свинки, сигареты и сигары. Тот, кто нес ее, представлял собой жениха Черной мамы, а свинья была ее свадебным подарком. Два дня она кружила по городу на раскаленном солнце, истекая липкими слезами вязкой жидкости, что сочилась из всех трещин и отверстий. Не знаю, кого мне было жалко больше – носильщиков, запряженных в узду, или тех, кому предстояло съесть свинью по окончании процессии.

– Mesa! – крикнул носильщик, и две его маленькие племянницы подбежали со столиком. Он расстегнул сбрую, промокшую от пота.

– Можно я попробую? – спросила я.

Он взглянул в мое полное энтузиазма лицо, затем перевел взгляд на свинью – гордость грядущего семейного пира.

– Давай сначала пообедаем, – ответил он.

Хозяйка, колдовавшая над огромным котлом с супом, и бровью не повела, когда в дверь ворвалась целая толпа ее родственников, притащивших с собой двух иностранцев. Сегодня праздник – значит, двери дома открыты для всех. Усадив нас, она угостила всех напитком, похожим на жидкий мех, затем поставила перед нами две тарелки с супом, в каждой из которых в кольце растопленного жира плавало свиное копыто. Вегетарианец Джон, мой оператор, даже не прикоснулся к своей тарелке. Я взяла ложку и потыкала мясо между грязных поросячьих копыт, выискивая хоть один мягкий кусочек. Суп представлял собой чистый свиной жир с плотным осадком толщиной минимум в дюйм. Я ковырялась в тарелке, надеясь докопаться до овощей, бульона, чего угодно, кроме комков прогорклого жира. Наконец, смирившись с неизбежным, я приказала вкусовым рецепторам умолкнуть и принялась запихивать в рот ложку за ложкой.

Черные лица моих соседей по столу расплылись в улыбке; расплавленный жир пузырился на их кроваво-красных губах.

Среди них были садовники и кузнецы, студенты и моряки. Младший еще учился в старших классах школы. Старший был отцом троих взрослых сыновей; их очередь нести пирамиду наступала в следующем году. Все здесь были связаны паутиной кровных уз: братья, дяди, шурины, племянники. И все собрались за столом у женщины, корпевшей над суповым котлом; она с одинаковым энтузиазмом кормила и цыплят, и детей, и мужчин.

Когда я выразила ей свое восхищение, она рассмеялась.

– Это еще ничего, – сказала она, – вот завтра сюда придут сто человек есть свинью.

– Давно ваша семья носит чанчо? – спросила я, с ужасом отказываясь от добавки тошнотворного супа.

Хозяйка задумалась на секунду.

– Тринадцать лет, – ответила она. – Это наш религиозный долг.

Она указала на изображение Девы Марии. У Богоматери на картинке было доброе, открытое лицо, удивительно похожее на лицо нашей хозяйки. Ее родные были ревностными католиками и, несмотря на отчаянную нищету, ради ежегодного праздника в честь Девы Марии и семейного обеда не жалели ни самогона, ни жареных морских свинок.

– Какое отношение к католическому празднику Девы Марии имеет Черная мама в черной маске?

– Двести лет назад Черная мама возглавила восстание рабов в испанских шахтах, – хозяйка кивнула в сторону холмов.

– А ведьмы?

– Они прогоняют болезни, приносимые дождями, – как ни в чем не бывало проговорила хозяйка. Ее, казалось, ни капли не волновало, что языческие ритуалы осуществляются под самым носом у католических святых. Синкретизм. В моем словаре это слово определено как «попытка объединить несовместимые философские и религиозные принципы». По мне же – это вера, находящаяся за пределами догмы, и семья, которая превыше всего.

Веками местных жителей обращали в христианство и навязывали веру, в результате чего возникла полная мешанина. Когда испанцы впервые ступили на эту землю в 1532 году, их встретил народ, поклонявшийся горам, скалам, деревьям, грому, Солнцу и самой Земле. В здешних краях не было ни одного горного перевала, который не украшала бы одинокая пирамидка из камней. Выбиваясь из сил, индейцы тащили камни на самую вершину, совершая приношение местному апу – горному богу. Провидцы контактировали с высшими силами посредством листьев коки или внутренностей жертвенных животных. Первый глоток из каждой партии домашнего пива выливали на почву – в дар матери-земле. У каждого жителя, включая маленьких детей, были обереги из камня или шерсти – «предметы силы».

Эти верования были характерны для людей, которые жили в тесной гармонии с природой и лелеяли связь с природными стихиями, способными принести богатый урожай в один год и уныние и голод – в другой. И их можно было понять – ведь возделывать землю Анд было жестоким и трудоемким делом. Чтобы добыть пропитание на каменистой почве, в условиях разреженного горного воздуха и времен года, молниеносно сменяющих друг друга, требовался не только упорный труд, но и немалое везение.

Но однажды на берег ступили испанцы. Их алчность преследовала две цели – они жаждали золота и обращенных душ и готовы были пойти ради этого на любые жертвы. Пока испанские солдаты расхищали золото в храмах, священники размахивали крестами, воюя против горных богов и матери-земли. Идолопоклонство было запрещено, а мумифицированные останки правителей инков сожжены. Священники находили и уничтожали обереги крестьян, вплоть до малейшего камушка и пучка шерсти. На всех горных перевалах поверх пирамид были установлены кресты.

Постепенно индейцы переняли веру новых правителей. У двух религий нашлось много общего. На смену праздникам в честь бога Солнца Инти пришли католические торжества, а вместо мумий предков по городу теперь носили изваяния святых. Вместо податей императору стали выплачивать десятину католической церкви. Священные обиталища девственных служительниц солнечного культа превратились в женские монастыри, где жили католические монахини, давшие обет безбрачия. Шаманы, некогда освящавшие пищу и маисовое пиво за спасение душ умерших, облачились в черные священнические рясы и принялись раздавать облатки и вино. Именно по этой причине среди первых пастырей, что отправились в глухие андийские деревни распространять слово Господне, не было мучеников.

Но обычаи предков не забываются так быстро, да и новому богу не удалось приручить свирепый климат Анд, где мягкое тепло в считанные минуты могло смениться смертельным градом и непроглядными снежными буранами. Никто из местных жителей не осмелился бы отречься от старых богов и навлечь на себя неминуемую кару. Эту дилемму индейцы решили просто, присоединив нового христианского бога и католические обряды к своему пантеону богов. Они устраивали праздники в честь католических святых с таким рвением и религиозным восторгом, о котором священники и не мечтали. Но если бы последние потрудились разглядеть изваяния получше, то наверняка бы увидели крошечные фигурки местных божков, тайком поставленные рядом – чтобы духи не дай бог не обиделись.

В результате возникла удивительная смесь старого и нового, причем без видимых противоречий. Таков был католицизм по-андийски.


После обеда мы уселись в саду, и меня стали готовить к роли жениха Черной мамы. Черная краска для лица оказалась смесью дегтя и свиного сала. Она воняла, как дохлая кошка, неделю провалявшаяся на дороге, проникая мне в ноздри и приклеивая волосы ко лбу. Поверх краски насыпали блестки. Затем я, глуповато, как аквариумная рыбка, выпятив губки, позволила мужчине с черным лицом аккуратно намазать их помадой.

Свинья тем временем молча собирала мух на улице. Те неохотно оторвались от нее, и мы двинулись в город, чтобы воссоединиться с главной процессией. Меня в этот день уже успели угостить выпивкой, но это оказалось всего лишь прелюдией к тем рекам самогона, что мне пришлось выпить при полном облачении и с накрашенным лицом. На каждом углу меня заставляли глотать очередную дозу обжигающего пойла под хлопки и подбадривание прохожих. Я ссылалась на головную боль, дрожь в коленях, недержание – но все было бесполезно. Отказываться от выпивки в этот день было равносильно оскорблению, и обычная хитрость – вылить половину на землю, как подношение матери-земле, – сегодня была против правил. И я пила. Пила за своих хозяев, которые лишили меня того единственного, что выдавало во мне иностранку, – цвета кожи. За женщину, что обняла меня просто потому, что я участвовала в празднике. За старика, который еле держался на ногах и протянул мне стакан, хотя с огромным удовольствием выпил бы его сам.

Мы оказались у моей гостиницы. Свиной жир стоял в желудке комом, а вокруг него плескалось по меньшей мере двенадцать разновидностей самогона. У меня было такое чувство, будто внутри сидит пришелец и когтями пытается продраться наружу.

Я извинилась и бросилась вверх по лестнице в свой номер, оставив Джона снимать процессию с первого этажа.

– Тебя вырвало, – сообщил он, когда я вернулась.

– Откуда ты знаешь? – в ужасе спросила я.

– Ты микрофон забыла снять, – сказал он и постучал по камере. – Я все записал на второй канал.

Когда пришла моя очередь нести свинью, уже почти стемнело. На меня надели сбрую. Я наклонилась, чтобы хряк скатился со стола и водрузился мне на спину. Но ничего не произошло. Меня словно пристегнули к телеграфному столбу. Я попробовала еще раз. Несколько мужчин выставили руки, чтобы удержать наверху свой завтрашний ужин. Я кое-как сдвинулась с места.

Только потом я узнала, что жених Черной мамы должен не только принести свадебный подарок ей на порог и водрузить его у ее ног. Он должен был также исполнить торжествующий танец, подпрыгивая, топая ногами, вращаясь, описывая дуги и восьмерки. Перед самым выходом на главную площадь улица сужалась. Мы двигались со скоростью ледника. Я то петляла, то устремлялась вниз, то топала на месте; защитная стена рук осторожно поддерживала мою ношу. Наконец кто-то приказал принести столик. Промокшие от пота ремни сняли. Вокруг меня столпились хозяюшки, вливая мне в глотку очередные порции праздничного пойла. Потом все вернулись к процессии, которая постепенно переместилась на главную улицу.

Я танцевала до глубокой ночи. Танцевала бок о бок с белокрылыми ангелами и тромбонистами, начисто лишенными слуха. С испанскими бандолерос и красавицами в развевающихся юбках, грациозно покачивающими бедрами. С толпой, которая приветствовала меня аплодисментами и радостными криками. В ту ночь на улицах не было чужих – только одни друзья.

А потом я вернулась домой, с трудом взобравшись по ступенькам. Я мечтала закрыть глаза и уснуть, но мое лицо было по-прежнему покрыто слоем расплывшегося дегтя и зловонного сала. И я поплелась в ванную умываться.

Я терла, скребла и царапала лицо когтями, проклиная все на свете. Извела три рулона туалетной бумаги, не оставив ни клочка на утро, но так и не отчистила ни миллиметра кожи. Грязь, что сошла, заляпала всю раковину, краны и зеркало. В отчаянии я залезла под холодный душ и взяла жесткую мочалку. Когда я вышла, мое лицо было покрыто вперемешку красными, как сырое мясо, и трупно-серыми пятнами; ошметки дегтя свисали с бровей, а волоски в носу склеились намертво. Но, по крайней мере, губы вернулись в свое обычное состояние, став розовыми и шелушащимися.

Решив оттереть остатки краски утром, я приняла две таблетки аспирина и рухнула на кровать.


Содержание:
 0  Вкус листьев коки Along The Inca Road : Карин Мюллер  1  ГЛАВА 1 Тонкая красная линия : Карин Мюллер
 2  ГЛАВА 2 У северной границы империи : Карин Мюллер  3  ГЛАВА 3 Народная война : Карин Мюллер
 4  вы читаете: ГЛАВА 4 Жених Черной мамы : Карин Мюллер  5  ГЛАВА 5 Жизнь на службе у людей : Карин Мюллер
 6  ГЛАВА 6 Крушение : Карин Мюллер  7  ГЛАВА 7 В логове дракона : Карин Мюллер
 8  ГЛАВА 8 Мины в раю : Карин Мюллер  9  ГЛАВА 9 Путешествие в мир духов : Карин Мюллер
 10  ГЛАВА 10 Заоблачные воины : Карин Мюллер  11  ГЛАВА 11 Закат империи : Карин Мюллер
 12  ГЛАВА 12 Патриарх Уанчако : Карин Мюллер  13  ГЛАВА 13 Путник : Карин Мюллер
 14  ГЛАВА 14 Манго в прибое : Карин Мюллер  15  ГЛАВА 15 Священный город : Карин Мюллер
 16  ГЛАВА 16 Быка за рога : Карин Мюллер  17  ГЛАВА 17 Древняя жизнь в новые времена : Карин Мюллер
 18  ГЛАВА 18 Золотое руно Анд : Карин Мюллер  19  ГЛАВА 19 Святое место : Карин Мюллер
 20  ГЛАВА 20 Потерянные в джунглях : Карин Мюллер  21  ГЛАВА 21 Путешественник : Карин Мюллер
 22  ГЛАВА 22 Кокаин : Карин Мюллер  23  ГЛАВА 23 Пляска дьявола : Карин Мюллер
 24  ГЛАВА 24 Моя пара колес : Карин Мюллер  25  ГЛАВА 25 Летописец : Карин Мюллер
 26  БЛАГОДАРНОСТИ : Карин Мюллер  27  Использовалась литература : Вкус листьев коки Along The Inca Road
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap