Приключения : Путешествия и география : 14 НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ВЕСНОЙ) : Тенцинг Норгей

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу

14

НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ВЕСНОЙ)

Нанга Парбат, Нанда Деви, пик Канг, Кашмир, Гархвал, Непал и даже Тибет. Я исколесил всю кар­ту. Я восходил на много гор, видел много ландшаф­тов, пережил много приключений. Оставалось самое главное – Чомолунгма, Великая. Прошло пять лет с тех пор, как я вообще видел ее – во время странно­го молниеносного похода с Денманом, – и четырна­дцать лет, как я поднялся по ней на большую высоту и получил звание Тигра. Порой я начинал сомневать­ся, удастся ли мне когда-нибудь еще побывать на ней. Или боги по какой-то им одним известной причи­не навсегда увели меня от этой горы, которая так дорога моему сердцу?

Но боги были милостивы. Я снова попал на Эве­рест – снова и снова. Последние годы моего «крити­ческого периода» стали великими годами моей жизни.

Эверест, к которому я вернулся после многолетнего перерыва, был не тем Эверестом, который я знал раньше. Теперь атаки велись не с севера, а с юга, а восходить на гору с новой стороны – это почти то же, что восходить на совсем другую гору. Причины изменения маршрута были политические. Все же хотя гора стала в известном смысле новой, она оставалась давней знакомой для меня, даже в большей степени, чем та, к которой я четырежды подходил со стороны Тибета и Ронгбука. Дело в том, что южный маршрут пролегает через Соло Кхумбу, страну моего детства, и хотя я никогда не пробовал совершать восхождение с этой стороны, я ее знал лучше всего по своим меч­там и воспоминаниям.

После восемнадцати долгих лет мне предстояло опять увидеть мать. Снова я буду стоять возле нее на горных пастбищах, возле Тами и смотреть на «Гору, через которую не может перелететь ни одна птица». Мне предстояло возвращение домой в двух смыслах этого слова.

Как уже говорилось, в 1950 году Тильман и аме­риканец Чарлз Хаустон прошли от Катманду через Со­ло Кхумбу к южному подножью Эвереста. В следую­щем году Эрик Шиптон возглавил большую экспедицию для проверки возможностей штурма с этой стороны. Ни один из этих отрядов не поднимался особенно вы­соко. Тильман и Хаустон не имели необходимого сна­ряжения даже для частичного восхождения, а Шипто­ну и его людям преградила путь большая трещина на ледопаде, который спускается к леднику Кхумбу. К тому же первая группа подтвердила мнение Мелло­ри, разглядывавшего этот путь сверху, с Лхо Ла, много лет тому назад: что он тяжелее северного, а то и вовсе непроходим.

Тем не менее, поскольку Тибет был закрыт, южный путь оказался единственным. Оставалось либо штур­мовать Эверест с юга, либо вовсе отказаться от по­пыток.

Но к 1952 году изменился не только маршрут, из­менилось кое-что еще. До сих пор на протяжении всей истории восхождений Эверест оставался исключитель­но «английской горой». Единственными представителями других западных наций, побывавшими хотя бы вблизи горы, были Хаустон и датчанин Ларсен, кото­рый в 1951 году прошел от Кхумбу до Ронгбука, однако никто, кроме англичан, не ступал на самую гору. Теперь же предстояла перемена – и большая перемена. Ибо если Тибет в прошлом впускал только англичан, то Непал был готов открыть доступ для аль­пинистов всех стран. И первыми прибыли швейцарцы.

Для меня был великий день, когда эта новость до­шла до Дарджилинга. Из Швейцарии пришло два письма: одно прямо на мое имя, другое – миссис Гендерсон, секретарю Гималайского клуба; и в обоих меня просили быть сирдаром. Мне предстояло не только попасть, наконец, снова на Эверест, но совер­шить восхождение вместе с людьми, которых я пред­почитал в горах всем остальным. Конечно, я не знал всех членов экспедиции, однако встречал ее руково­дителя Висс-Дюнана за несколько лет до этого в Дарджилинге. Двое других, Рене Диттерт и Андре Рох, были моими старыми знакомыми по Гархвалу, и я не сомневался, что остальные придутся мне по душе не меньше. Согласен ли я? – спрашивалось в письмах. С таким же успехом можно было спросить, хочу ли я есть и дышать. Несколько дней я вел себя так, что Анг Ламу и девочки сочли меня одержимым.

Финансовой стороной дела занимался Гималай­ский клуб, мне же поручили подобрать шерпов. Швей­царцы хотели иметь тринадцать человек из Дарджи­линга, еще десять рассчитывали нанять в Соло Кхум­бу. Однако я быстро убедился, что далеко не все горели таким желанием, как я, пойти на Эверест. Прежде всего они помнили неприятности с прошло­годней экспедицией Шиптона. Многие непальские носильщики утверждали тогда, что им выплатили жалованье не полностью. К тому же произошел скан­дал из-за фотоаппарата, который не то пропал, не то был украден. Наконец по окончании экспедиции но­сильщики не получили бакшиша.

Я возражал: «Допустим. Но какое это имеет от­ношение к швейцарцам?» И тут оказалось, что мно­гие были склонны обвинить во всем саму гору. Они вообще не хотели идти туда. Эверест, мол, слишком велик, слишком опасен; взять его с юга невозможно. Даже великий «тигр» Ангтаркай, сирдар 1951 года, не хотел идти на этот раз. Он побился об заклад со мной на двадцать рупий, что швейцарцы, как и люди Шиптона, никогда не одолеют большую трещину в ле­допаде Кхумбу.

В конце концов мне удалось собрать тринадцать надежных носильщиков, и ранней весной – «экспеди­ционный сезон» для всех шерпов-восходителей – мы выступили в путь, чтобы встретиться со швейцарцами в Катманду. Помимо тех, кого я уже знал, приехали еще шесть альпинистов и двое ученых. Члены экспе­диции производили на меня впечатление не только сильных восходителей, но и прекрасных людей. После 1947 года Диттерт и Рох участвовали в нескольких других экспедициях и были теперь уже опытными ве­теранами, а остальные относились к числу лучших альпинистов Женевского кантона. Наиболее извест­ным среди них был, пожалуй, Раймон Ламбер. Хотя я встретил его впервые, он очень скоро стал моим то­варищем по высотам и самым близким и дорогим другом.

– Вот я привез с собой медведя, – сказал Дит­терт, представляя его.

Ламбер пожал нам руки; большой и улыбающий­ся, он сразу же пришелся всем по душе. Мне броси­лось в глаза, что у него необычно короткие, словно обрубленные ботинки, а вскоре я узнал причину. Мно­го лет назад он попал в ураган в Альпах, обморозился и потерял все пальцы на обеих ногах. Это не помеша­ло ему, однако, оставаться одним из лучших швей­царских проводников, не помешало также подняться впоследствии чуть не до вершины Эвереста.

В Катманду нам пришлось основательно потру­диться. Здесь на новый аэродром близ города были доставлены тонны продовольствия и снаряжения из Швейцарии. Мы разобрали груз и передали непаль­ским носильщикам, которые должны были доставить его в Соло Кхумбу. Как обычно, не обошлось без пе­репалки с носильщиками из-за жалованья. Однако на этот раз все разрешилось легче, и я льщу себя мыслью, что тут была и моя заслуга. Дело в том, что я отказался от обычного процента, причитающегося сирдару с жалованья носильщиков. Таким образом, они получили всё сполна без какого-либо дополни­тельного расхода для экспедиции. Мы смогли высту­пить из Катманду в назначенный день, 29 марта. В мои обязанности сирдара входило распределять, кто что несет; при этом я следовал системе, вырабо­танной на основе длительного опыта. Те носильщики, которые после отдыха первыми были готовы в поход, несли наш общий дневной продовольственный паек и кухонное оборудование, с тем чтобы по окончании перехода вечером быстрее поспел обед. Следующие несли палатки и личное имущество, необходимое для ночевки. И, наконец, последним поручалась доставка той части продовольствия и оборудования, которая предназначалась для использования в горах. Если они замешкаются в пути, большой беды не случится; за­то плохо, когда большая часть каравана подошла к месту разбивки лагеря и потом часами ждет продук­ты и палатки.

От Катманду до Намче Базара около двухсот де­вяносто километров. Мы потратили на этот путь шест­надцать дней. Большую часть дороги мы шли на восток, затем последние несколько дней на север, и все время подъем – спуск, подъем – спуск, через хребты и долины, из которых и состоит почти весь Непал. На старом тибетском маршруте вьючных жи­вотных можно было использовать почти до подножья Эвереста, здесь же такой возможности не было. Вооб­ще-то дорога вполне подходит для них – как-никак это один из основных путей сообщения между Непа­лом и Тибетом, – но по дну каждой долины проте­кает река, и ни одна лошадь, ни один мул не способны одолеть раскачивающиеся висячие мосты, по которым только и можно пройти через реку. В этом важнейшая причина того, что непальцам испокон веков приходи­лось носить грузы на собственных спинах. И по сей день каждый путешественник в этой стране вынужден поступать так же.

Подъем – спуск, подъем – спуск. Каждый день через очередной гребень, с которого видно уже сле­дующий. Но мы не только несли и карабкались. В пу­ти мы разрабатывали планы восхождения, узнавали друг друга; и остальные шерпы, как и я, быстро полю­били швейцарцев. Диттерт – ему предстояло руково­дить самим восхождением – оказался живым и веселым человеком; рядом с ним невозможно было оставаться мрачным. Он так носился кругом, что мы прозвали его Кхишигпа – Блоха. Ламбера нам пред­ставили в качестве Медведя, и это прозвище шло к нему не меньше, чем к Тильману, так Ламбер и остался Балу. Он не знал ни одного восточного языка и лишь очень немного говорил по-английски, поэтому мы объяснялись главным образом на пальцах. Тем не менее мы быстро научились понимать друг друга.

После нескольких переходов ландшафт стал ме­няться. По-прежнему мы шли вверх-вниз, вверх-вниз, но теперь уже больше вверх, чем вниз. Скоро рисовые поля остались позади, и наш караван вступил в леса, перемежающиеся с полями ячменя и картофеля. Из­менилось и население. Здесь жили уже не индуисты, а буддисты, не непальцы, а монголы. Примерно на десятый день мы вступили в страну шерпов; прошли через более низменные области Соло, затем стали подниматься по бурной Дуд Коси в сторону Кхумбу и Намче Базара. Для меня настали волнующие дни – мы приближались не только к Чомолунгме, но и к мо­ему родному дому. На каждом шагу попадалось что-нибудь знакомое, и я не знал, кричать ли от радости, или плакать от волнения. Приход в Намче был великим событием не только для меня, но и для всех шерпов, давно не бывавших на родине; боюсь, что на короткое время экспедиции пришлось обходиться без нас. Весть о нашем приближении, конечно, значительно опередила экспедицию, и казалось, что здесь собра­лись все шерпы в мире, чтобы приветствовать нас и отпраздновать свидание. Даже моя мать, такая ста­рая, пришла пешком из Тами, и я сказал ей:

– Ама ла, я здесь наконец.

После восемнадцати лет разлуки мы обняли друг друга и всплакнули.

Однако радости было больше, чем слез. Надо было столько услышать, увидеть, рассказать. Мама держала на руках одного из своих внучат. Были с нею и трое из моих сестер, а кругом – множество всяких родичей, которых я не видел с детства или которые еще не родились, когда я ушел из дому. Они принесли с собой подарки, угощение и чанг. Впрочем, так поступили чуть ли не все жители Кхумбу. Конеч­но, мы не нуждались ни в каком особом поводе для того, чтобы устроить праздник, но тут совпало так, что на следующий день после нашего прибытия при­ходился непальский Новый год и второй день евро­пейской пасхи. Мы все объединились в песнях и пляс­ках, дружно пили чанг. Позднее я выбрал время осмотреть Намче. Почти все оставалось по-старому. Однако произошли некоторые изменения. Меня осо­бенно порадовало, что появилась школа – разумеет­ся, маленькая, всего с одним учителем. Ему прихо­дилось особенно трудно потому, что у шерпов нет письменности и преподавание велось на непальском языке. Но я был очень рад хоть такой школе и по­думал, что это хорошее предзнаменование для буду­щего нашего народа.

Мы располагали только одним днем, чтобы от­праздновать свидание и осмотреться. Затем снова началась работа. Непальских носильщиков, которые шли с нами из Катманду, рассчитали, и они двинулись обратно. Как мы и намечали, десять лучших кхумбских шерпов присоединились к дарджилингским, что­бы участвовать в высокогорных переходах. А сверх того чуть ли не половина местного населения пошла за нами, взявшись донести наш груз до базового ла­геря. Среди них были не только мужчины, но и жен­щины, в том числе моя младшая сестра Сона Дома и племянница Пху Ламу, дочь умершего брата. Мно­гих других дарджилингских шерпов тоже сопровож­дали из Намче Базара родственники; таким об­разом, мы выступили в горы как бы одной большой семьей.

Ламы Тьянгбоче приняли нас очень тепло. Прав­да, я не совсем уверен, что европейцы были довольны приемом, потому что в угощение входило большое количество тибетского чая с солью и прогорклым яковым маслом, а я редко видел европейца, который был бы в состоянии проглотить много этого напитка. Один Ламбер показал себя героем, – а может быть, просто у него «тибетский желудок»? Если остальные отпи­вали немного и глотали через силу, стараясь не оби­деть хозяев, то Ламбер не только выпил все до дна, но принялся затем за чашки своих товарищей. Весь день они потом ждали, когда он заболеет, однако ожидания не оправдались.

– Quel espece d'homme![12] – бормотали друзья Ламбера с восхищением и благодарностью.

Около монастыря мы находились уже на высоте 3700 метров, но настоящие горы начинались дальше. Мы шли по тому же пути, что Тильман и Хаустон и экспедиция Шиптона в 1951 году: на восток от Дуд Коси, вверх по крутым ущельям между красивыми пи­ками Тавече и Ама Даблам к леднику Кхумбу, спус­кающемуся с высоких перевалов юго-западнее Эвере­ста. Все это время мы видели только часть Эвереста. Гора почти целиком закрыта своим южным соседом – Лхотсе и западным – Нуптсе; из-за них выглядывает лишь самая вершина – белое пятно на фоне холод­ного голубого неба. Нижняя кромка ледника отвечала примерно самому высокому месту, на которое я заби­рался мальчишкой, когда пас яков. На противополож­ной стороне горы я, конечно, побывал гораздо выше, зато теперь мне предстояло идти по совершенно но­вым для меня местам.

Как-то вечером в лагере царило страшное возбуж­дение: ученые-швейцарцы вернулись из очередного по­хода и сообщили, что обнаружили загадочные следы. На следующий день кое-кто из нас решил сходить на то место – полоска мягкого снега у ледника, на высо­те примерно 4900 метров. И действительно, на снегу виднелись следы, следы йети, точь-в-точь такие, какие попались мне на леднике Зему около Канченджунги в 1946 году.

Следы были ясные и отчетливые, и даже швейцар­цы, хотя и расстроились, подобно всем белым, увидев то, чего не могли объяснить, признали, что никогда еще не видели таких следов. Ученые тщательно заме­рили их, получилось двадцать девять сантиметров в длину и двенадцать сантиметров в ширину при дли­не шага в пятьдесят сантиметров. Следы тянулись в один ряд, без начала и конца. Сколько ученые ни искали, им не удалось обнаружить ни самого йети, ни других следов. Я хотел бы быть в состоянии расска­зать больше. Я хотел бы сам знать больше. Но я не знаю.

22 апреля мы разбили базовый лагерь на леднике Кхумбу на высоте 5000 метров. Оттуда большинство местных шерпов вернулись в Намче, но человек три­дцать – сверх десяти, участвующих в восхождении, – швейцарцы просили остаться, чтобы помочь перенести дрова и продовольствие до следующего лагеря.

Прямо перед собой мы видели теперь, как ледник упирается в высокую стену изо льда и снега. А в верх­ней части стены находился перевал Лхо Ла, который отделял нас от Тибета и с которого я в 1938 году смотрел на эту сторону горы. Но сейчас мы глядели не на Лхо Ла. Мы глядели направо, на запад: там, по узкому проходу между Эверестом и Нуптсе, спуска­лось к леднику нагромождение ледяных обломков – ледопад. Именно на этот ледопад смотрели в свое вре­мя, покачивая головами, Тильман и Хаустон; здесь потерпел неудачу Шиптон со своими людьми, и здесь предстояло сделать попытку нам, притом успешную попытку, если мы хотели выйти на Западный цирк и дальше по направлению к вершине.

На леднике погода временами портилась, но нена­долго, и мы продвигались хорошо. Выступив с базы вверх, мы разбили у ледопада лагерь I, после чего швейцарцы стали искать проход дальше. Они разде­лились для этой цели на два отряда; в один вошли Диттерт, Ламбер, Обер и Шеваллей, в другой – Рох, Флори, Аспер и Гофштеттер. Альпинисты чередовались на тяжелой работе по прокладке маршрута, вы­рубке ступеней и установке опорных веревок. Висс-Дюнан, старший по возрасту среди всех остальных, возглавлял работы в базовом и первом лагерях; штур­мовой группой руководил Диттерт. На этой стадии я, как сирдар, наблюдал за заброской грузов по мере разбивки лагерей; шерпы ходили вверх-вниз, вверх-вниз, бесперебойно, точно соблюдая график.

Ледопад оказался очень серьезным препятствием. Словно мы прокладывали путь в белых джунглях. К тому же здесь было опасно; повсюду нас подсте­регали то ледяные башни, готовые в любой момент обрушиться вниз, то скрытые под снегом глубокие расселины. Те шерпы, которые ходили с Шиптоном годом раньше, совершенно не узнавали дорогу, а мо­жет быть, и узнавать было нечего, потому что ледопад находится в постоянном движении. Швейцарцы сили­лись нащупать проход. Везде их останавливали не­преодолимые ледяные стены и расселины. Тогда они поворачивали и искали нового пути, вырубали сту­пени, укрепляли веревки, а мы, шерпы, шли за ними с ношами. В укрытом месте на полпути вверх по ле­допаду мы разбили лагерь II. Оттуда начинался еще более трудный участок. Но мы продолжали проби­ваться вверх. Несчастных случаев не было, и, наконец, мы стали выходить на уровень Западного цирка.

– Уже немного осталось, – твердили швейцарцы обнадеживающе.

А Ламбер, который не только видом напоминал медведя, но и работал за десятерых, оборачивался и восклицал с улыбкой:

– Са va bien! (Все в порядке!)

Но вот, почти у самого верха, мы встретились с тем, чего все время с беспокойством ожидали, – большая расселина, которая остановила отряд Шип­тона год назад. Действительно, устрашающее зрели­ще – широкая, не перепрыгнуть, глубокая, дна не ви­дать, и тянется через весь ледопад, от склона Эвереста до склона Нуптсе. Что оставалось делать? Что можно было сделать? Швейцарцы ходили взад и вперед по краю, изучая каждый метр. Несколько часов они ло­мали головы над тем, как перебраться на ту сторону, но так и не придумали ничего. Было уже поздно, и при­шлось возвращаться в лагерь II. На следующий день вышли снова. После долгих поисков им пришла в го­лову мысль одолеть трещину «маятником». Аспер, самый молодой, вызвался попробовать. Однако он потерпел неудачу. Повиснув на веревке, которая была закреплена верхним концом на краю трещины, он мог раскачаться и достигнуть противоположной стороны, но не мог зацепиться за гладкий лед ни руками, ни ледорубом и каждый раз, возвращаясь обратно, силь­но ударялся о ближний край. «Маятник» не оправдал себя, но швейцарцы продолжали поиски; если бы они остановились там же, где Шиптон, это означало бы крушение всех надежд и ожиданий. И они нашли, наконец, путь. В одном месте внизу, на глубине пример­но двадцати метров, торчал выступ вроде полки или платформы. Похоже было, что по этому выступу мож­но пройти к противоположной стенке, которая выгля­дела здесь не такой крутой. Снова выбор пал на Аспера. Товарищи осторожно спустили его вниз, ему удалось пройти по выступу, вскарабкаться вверх и выбраться на ту сторону! Напряженная работа на такой высоте оказалась настолько утомительной, что он несколько минут лежал без движения, собираясь с силами и восстанавливая дыхание. Но вот Аспер в полном порядке, а значит, и всё в порядке! Коль скоро по ту сторону расселины есть хоть один человек, она уже не представляет собой серьезного препят­ствия. Сначала укрепили веревку, с которой перебрал­ся Аспер, затем перебросили еще несколько штук, соорудили целый веревочный мост, и вскоре казавшая­ся непреодолимой трещина могла быть без труда преодолена даже носильщиками.

Это была большая победа. Мы испытывали такую радость, словно уже ступили на вершину Эвереста. Ведь мы пробились дальше, чем кто-либо до нас, первыми изо всех людей вышли к Западному цирку, «Ага, Ангтаркай, – подумал я. – С тебя двадцать рупий!» Увы, я до сих пор не получил их.

Швейцарцы поднялись еще выше и разбили ла­герь III, за ними пришли носильщики. Всего из базы к цирку надо было перенести две с половиной тонны груза. Если считать по двадцати килограммов на но­шу – больше на этой высоте не унесешь, – то это означало сто двадцать пять переходов. Теперь при­шел мой черед стать «блохой». Я без конца ходил вверх-вниз, вверх-вниз, следя за тем, чтобы соблюда­лись маршрут и график. Правда, большую помощь оказывали другие шерпы-ветераны и среди них Сарки, Аджиба и мой старый друг Дава Тхондуп. Впрочем, даже самые молодые и неопытные парни делали все, что от них требовалось.

Чтобы дать представление о том, насколько все это было сложно, приведу несколько строк из записей Диттерта:

«1 мая. Двенадцать шерпов поднимаются в ла­герь II. Из них шестеро ночуют там вместе с Аила и Пасангом, которые пришли в лагерь раньше. Таким образом, сегодня вечером в лагере II восемь шерпов. Остальные шестеро возвращаются в лагерь I, где се­годня отдыхают Сарки и Аджиба.

2 мая. Шесть шерпов поднимаются в лагерь II, Сарки и Аджиба ведут ночевавших там в лагерь III.

3 мая. Еще четверо шерпов идут в лагерь II. Еще десять шерпов выходят из лагеря II в лагерь III».

И так день за днем.

Мы находились теперь на высоте 6000 метров, и некоторые из швейцарцев стали уже ощущать разре­женность воздуха, особенно Аспер и Рох, которым пришлось немало потрудиться при форсировании трещины. Помню, как-то вечером восходители сидели и обсуждали этот вопрос, и кто-то сказал, что особен­но волноваться тут нечего: мол, все чувствуют себя плохо, пока не акклиматизируются, даже шерпы.

– За исключением вот этого, – возразил ему то­варищ, указывая на меня.

– Еще бы! У него трое легких.

– Чем выше, тем он только лучше чувствует себя.

Они рассмеялись, и я рассмеялся тоже. Хотя, как это ни странно, во всяком случае последнее из сказанного ими было правдой. Со мной в горах всегда так – чем дальше, тем быстрее я иду, словно ноги, легкие, сердце – все работает лучше. Чем это объясняется, не знаю, но так оно и есть. И я думаю, в этом заклю­чается причина моих успехов, именно это придавало мне не только силу, но и волю идти дальше, благода­ря этому моя высокогорная жизнь – не только труд и усилия, но также и любовь. Глядя в этот вечер на морозное сумеречное небо, я ощущал внутри себя волну сил, тепла и счастья. И я подумал: «Да, я чув­ствую себя хорошо. И все идет хорошо…» Я глянул на Ламбера.

– Са va bien, – сказал я, улыбаясь.

Может быть, в этот раз мы наконец-то будем идти и идти до самого осуществления мечты…

Мы пришли к Западному цирку, где не бывал до нас ни один человек, ни одно живое существо, кроме, возможно, залетной птицы. Глубокая, заполненная снегом долина, около семи километров длиной и трех шириной; налево Эверест, направо Нуптсе, впереди белая стена Лхотсе. Подойдя совсем вплотную к горе, видишь ее не всю. Так было и с Эверестом – его верхняя часть терялась в вышине над нами. Но мы знали, каким путем идти, потому что путь был только один: вверх через весь цирк до подножья Лхотсе, затем по крутому снежному склону с левой стороны Лхотсе до большого седла между двумя вершинами – Южного седла. Потом… Но дальше мы даже не решались думать. Сначала надо было до­браться до седла.

Три недели мы жили и работали в Западном цир­ке. Впрочем, швейцарцы называли его иначе и лучше: «Долина Безмолвия». Конечно, временами здесь за­вывал ветер. Иногда раздавались мощные раскаты – где-то в горах срывалась лавина. Однако чаще всего царила великая снежная тишина, нарушаемая только нашими голосами и дыханием, скрипом ботинок и вьючных ремней. Мы разбили лагерь IV, нашу пере­довую базу, примерно посередине цирка, затем ла­герь V у подножья Лхотсе. Порой поднималась буря, и нам приходилось отсиживаться в палатках; но в целом мы продвигались по графику, и это было чрезвычайно важно.

Подобно всем весенним экспедициям на Эверест, мы шли вперегонки с муссоном. Нам надо было успеть не только подняться, но спуститься с вершины прежде, чем он разразится.

Лагерь V располагался на высоте примерно 6900 метров, Южное седло еще на девятьсот с лишним метров выше. Путь, который мы выбрали, чтобы вый­ти к седлу, начинался от верхней части цирка, следо­вал по глубокому кулуару во льду и проходил затем вдоль огромного скального ребра, которое швейцарцы назвали Eperon des Genevois, или Контрфорс женев­цев. Как и на ледопаде, требовались тщательная разведка, повторные попытки, неудачи, бесконечное вырубание ступеней и укрепление веревок; в этой рабо­те участвовали и шерпы и швейцарцы. Я работал в это время главным образом вместе с Ламбером. Не потому, чтобы кто-нибудь приказал, – просто так по­лучилось. И я был очень доволен, потому что мы ла­дили хорошо и составляли сильную двойку.

К началу последней недели мая все приготовления были завершены. На полпути к седлу устроили склад; а кое-кто из альпинистов прошел еще выше, почти до вершины Контрфорса женевцев. Теперь мы были го­товы к штурму Южного седла. В состав отряда, подо­бранного для этого штурма, – а также в случае уда­чи для первой попытки взять вершину, – входили Ламбер, Обер, Флори и я; с нами шли Пасанг Пхутар, Пху Тарке, Да Намгьял, Аджиба, Мингма Дордже и Анг Норбу. Мне приходилось выполнять двойную ра­боту. Я оставался по-прежнему сирдаром шерпов и отвечал за заброску грузов, но теперь был еще и чле­ном штурмовой группы, «действительным членом» экс­педиции. Впервые я удостоился такой большой чести. Я поклялся себе, что буду достоин ее.

Первый старт состоялся 24 мая, однако погода за­ставила нас повернуть обратно. На следующий день – новая попытка, на этот раз более удачная. Мы шли по заранее вырубленным ступенькам, и ноша была не слишком велика; сначала мы продвигались довольно быстро. Однако через час случилась первая беда: у Аджиба внезапно поднялась температура, и он вы­нужден был повернуть обратно. К счастью, мы ушли еще не очень далеко, и он мог возвращаться один; остальные поделили его груз и продолжали восхож­дение. К полудню мы вышли к нашему складу, где пополнили ношу поднятыми туда заранее палатками, продовольствием, топливом и кислородными баллона­ми. Кислород пока только несли, не пользуясь им. Наших запасов хватало только на то, чтобы пользо­ваться кислородом у самой вершины, где без него – кто знает! – могло оказаться вообще невозможно жить.

Мы шли еще четыре часа, всего восемь с тех пор, как покинули цирк. Мы сравнялись с вершиной Нуптсе, 7827 метров, поднялись довольно высоко по Контр­форсу женевцев, и до седла оставалось немного. Однако солнце спускалось все ниже, и заметно похо­лодало. А тут еще Анг Норбу и Мингма Дордже остановились, сложили свои ноши и сказали, что пой­дут вниз, потому что выдохлись и боятся обморо­зиться. Я стал было спорить, но швейцарцы возра­зили:

– Не надо, они сделали что могли. Пусть идут.

И они были правы. Когда человек выложил все свои силы, притом в такой обстановке, в какой мы находились, он сам лучший судья своим действиям; вынуждать его поступать иначе, значит рисковать причинить ему вред, а то и совсем погубить человека. Итак, Анг Норбу и Мингма Дордже повернули обрат­но. Снова оставшиеся поделили дополнительную ношу, однако все унести не смогли, большая часть осталась до другого раза. Вдруг что-то хлестнуло меня по лицу. Это был спальный мешок Обера; каким-то образом он отцепился, ветер подхватил его и унес, словно боль­шую птицу.

Мы прошли еще один час, потом еще, но тут на­чало темнеть, и, хотя оставалось совсем немного, мы поняли, что сегодня нам до Южного седла не добрать­ся. Остановились, отрыли площадку на крутом ледя­ном склоне и поставили две палатки. Трое швейцарцев забрались в одну; Пасанг Пхутар, Пху Тарке, Да Намгьял и я – в другую. Ветер крепчал, порой каза­лось, что нас снесет. Но мы держались, и мне удалось даже после повторных попыток сварить немного супа. Затем мы решили поспать, однако было слишком хо­лодно. В маленьких палатках мы лежали чуть ли не друг на друге, стараясь согреться; ночь казалась бес­конечной. Наконец настало утро, неся с собой хоро­шую погоду. Мы посмотрели вверх – седло совсем близко. Сегодня мы будем там!

С бивака выступили вечером: Ламбер, Обер, Флори и я. Пху Тарке и Да Намгьял пошли обратно за оставленным грузом, Пасанг остался их ждать. Наша четверка шла все вверх и вверх, но на этот раз вос­хождение затянулось не слишком долго, и около деся­ти часов настало великое мгновение. Лед и камень под нами выровнялись, мы достигли вершины Контр­форса женевцев. А впереди лежало, наконец, Южное седло. Вернее, даже не впереди, а под нами, потому что контрфорс возвышается над седлом со стороны Лхотсе метров на полтораста, и нам теперь предстояло спускаться. Сам я не дошел до седла: швейцарцы дви­нулись дальше, захватив мою ношу, а я вернулся тем же путем, чтобы встретить остальных трех шерпов и помочь им нести.

Я надеялся встретить их поднимающимися вверх, однако просчитался, пришлось идти до самого бивака. Пху Тарке и Да Намгьял были там, поднялись, как было условлено, со своим грузом, но дальше не по­шли, а Пасанг Пхутар, остававшийся на биваке все время, лежал и стонал в палатке.

– Я заболел, – сказал он мне. – Заболел и умираю.

– Ничего подобного, – ответил я. – Ты попра­вишься. Ты встанешь сейчас и понесешь груз на Южное седло.

Он сказал, что не может. Я ответил, что он должен. Мы спорили, я выругал его, потом поколотил, чтобы он убедился, что еще не умер. На этот раз дело об­стояло совсем иначе, чем когда те двое решили вер­нуться. Если не доставить грузы на седло, альпинисты там погибнут. А если я оставлю Пасанга лежать в па­латке, он умрет и в самом деле, а не только в своем воображении. Он был действительно болен, выбился из сил и чувствовал себя скверно. Но идти он еще мог. И должен был.

– Пошли! Пошли, Жокей! – подгонял я его. (Мы звали его Жокеем потому, что он был маленького роста и нередко участвовал в скачках в Дарджилин­ге.) В конце концов мне удалось поднять его на ноги и вытащить из палатки. Мы взвалили ноши на спины и пошли. Мы лезли, карабкались, спотыкались и до­брались, наконец, все четверо до макушки Контрфор­са женевцев, а оттуда вниз на седло. Теперь мы нако­нец-то имели все необходимое и могли начинать штурм вершины.

Много диких и пустынных мест видал я на своем веку, но ничего подобного Южному седлу. Оно лежит на высоте 7879 метров между Эверестом и Лхотсе и совершенно лишено мягкого снегового покрова – го­лая, смерзшаяся площадка изо льда и камня, над кото­рой, не переставая, проносится ветер. Мы были почти на наибольшей высоте, когда-либо достигнутой в горах человеком, а над нами возвышалась еще громадной горой вершина Эвереста. Самый удобный путь шел, как нам казалось, вверх по снежному склону, затем по гребню, но как пойдет восхождение, мы не могли знать, пока не окажемся там. Мы даже не видели главной вершины, она укрылась за несколько более низкой Южной вершиной.

Настала ночь. Над седлом завывал ветер. Мы с Ламбером делили палатку на двоих и всячески ста­рались согреться. Правда, эта ночь не была такой тяжелой, как предыдущая, но все же нам пришлось нелегко. Утром стало ясно, что остальные шерпы не в состоянии продолжать подъем. Жокей все собирал­ся умирать, причем было видно, что он по-настоящему болен; остальные чувствовали себя немногим лучше. Швейцарцы понимали, что для штурма вершины не­обходимо разбить еще один лагерь, VII, на гребне над нами, и предложили Пху Тарке и Да Намгьялу специальное вознаграждение, если они попытаются перенести снаряжение. Однако оба отказались. Они не только выбились из сил, но и пали духом; не толь­ко не хотели идти выше, но умоляли и меня не делать этого. Однако я стоял на своем не менее решительно, чем они, и в конце концов было найдено единственно возможное решение. Мы подняли Жокея на ноги и крепко привязали его к Пху Тарке и Да Намгьялу, после чего они втроем двинулись вниз, а мы четверо стали готовиться к дальнейшему восхождению. Без помощи ушедших мы могли нести лишь небольшую часть необходимого для лагеря VII имущества, и на­дежды на успех заметно сократились. Однако делать было нечего.

И вот мы вышли в путь двумя связками – Обер с Флори, Ламбер со мной. Мы карабкались час за часом – от седла вверх по крутому снежному склону к подножью юго-восточного гребня, затем по самому гребню. Погода стояла ясная, гора защищала нас от западного ветра, тем не менее мы шли очень медлен­но – из-за высоты и трудностей, связанных с поиском надежного пути. У нас была с собой только одна палатка, которую нес я, и на один день продоволь­ствия; сверх того каждый нес по небольшому кисло­родному баллону. Впервые в горах я пользовался кислородом, однако он помогал нам мало. Аппараты действовали, только когда мы отдыхали или останав­ливались, а на ходу, когда кислород был нам нужнее всего, они отказывали. И все-таки мы продолжали восхождение. Достигли высоты 8200 метров, пошли еще дальше. «Мой личный рекорд побит, – подумал я. – Мы выше, чем в 1938 году по ту сторону горы в лагере VI». Однако до вершины оставалось еще свыше шестисот метров.

На высоте 8405 метров мы остановились. Дальше идти в этот день не могли. Как я уже говорил, мы несли очень небольшой груз. Вероятно, швейцарцы собирались в этот день произвести только разведку, оставить возможно выше палатку и немного продоволь­ствия, спуститься обратно и вернуться наверх уже после того, как подойдут еще носильщики. Но погода стояла на редкость хорошая. Мы с Ламбером сохранили некоторый запас сил. Я увидел небольшую поч­ти ровную площадку, на которой можно было поста­вить палатку, показал на нее и сказал:

– Следовало бы переночевать здесь сегодня. Ламбер улыбнулся – он явно думал то же, что и я. Обер и Флори догнали нас, они переговорили втроем с Ламбером, и было решено, что первые двое уйдут вниз, а мы останемся. Утром, если погода удер­жится, попробуем взять вершину.

Обер и Флори сложили свои ноши. «Берегите се­бя», – сказали они со слезами на глазах. Они были в хорошей форме, как и мы с Ламбером, и могли тоже остаться, с такой же надеждой на успех, как мы. Но у нас была только одна палатка и очень мало про­довольствия, и они без единого слова принесли жерт­ву. Так принято в горах.

Обер и Флори ушли. Вот они превратились в ма­ленькие точки, вот исчезли совсем. Мы поставили палаточку, спотыкаясь и задыхаясь от напряжения, однако, закончив работу, сразу же почувствовали се­бя хорошо. Погода стояла такая ясная, что мы даже посидели немного снаружи в угасающем свете солн­ца. Не зная языка друг друга, мы не очень-то могли беседовать. Впрочем, мы и не ощущали особенной потребности говорить. Я указал рукой кверху и про­изнес по-английски:

– Завтра – вы и я.

Ламбер улыбнулся и ответил:

– Са va bien!

Стемнело, стало холоднее, и мы забрались в па­латку. Примуса у нас не было, но мы и не хотели есть. Ограничились небольшой порцией сыра, который за­пили несколькими глотками снеговой воды. Спальных мешков мы тоже не имели; лежали вплотную один к другому, хлопая и растирая друг друга, чтобы под­держивать кровообращение. Думаю, что мне от этого было больше пользы, чем Ламберу, потому что я сред­него роста, а он такой длинный и огромный, что я мог согревать его только по частям. И все же он заботил­ся не о себе, а обо мне; особенно он боялся, что я от­морожу ноги.

– Мне что, – говорил Ламбер, – у меня пальцев нет. Но ты свои ноги береги!

О сне не могло быть и речи. Да мы и не хотели спать. Лежа неподвижно без спальных мешков, мы, наверное, замерзли бы насмерть. Поэтому мы вози­лись и растирались, растирались и возились, а время шло бесконечно медленно… Наконец в палатку про­ник серый рассвет. Окоченевшие, промерзшие на­сквозь, мы выбрались наружу и осмотрелись. Увиден­ное нас не обрадовало – погода ухудшилась. Она не испортилась безнадежно, бури не было, но небо на юге и западе затянули тучи, усилившийся ветер хле­стал по лицу ледяными кристалликами. Раздумье длилось недолго, и, как всегда, нам не нужны были слова. Ламбер показал большим пальцем в сторону гребня, я улыбнулся и кивнул. Мы слишком далеко зашли, чтобы сдаваться. Надо сделать попытку.

Казалось, ушел не один час на то, чтобы прикрепить на обувь кошки окоченевшими руками. В конце концов мы двинулись в путь. Выше, выше, очень мед­ленно, почти ползком, три шага – отдых, два шага – отдых, один шаг – отдых. Мы несли с собою три кис­лородных баллона, но они по-прежнему не действова­ли в движении, и кончилось тем, что мы бросили их, чтобы облегчить ношу. Примерно через каждые два­дцать метров мы менялись местами, чередуясь в тя­желой работе по прокладыванию пути. К тому же пока задний выходил вперед, передний мог постоять спокойно и передохнуть. Прошел час, второй, третий. В общем лезть было не так уж трудно, но приходилось соблюдать крайнюю осторожность: с одной стороны гребня открывалась бездонная пропасть, с другой тя­нулся нависший над пустотой снежный карниз. Ме­стами подъем становился круче, приходилось выру­бать ступени. Здесь особенно ловко поднимался Ламбер. Со своими укороченными ступнями, без пальцев, он умещался на самом ничтожном выступе, словно козел.

Еще один час прошел. Он показался нам долгим, как день или даже неделя. Погода все ухудшалась, то и дело налетал туман с вьюгой. Даже мое «третье легкое» начинало отказывать. Горло пересохло, боле­ло от жажды; временами утомление брало верх, и мы ползли по снегу на четвереньках. Один раз Лам­бер обернулся и сказал что-то, но я не понял его. Немного погодя он снова заговорил; я увидел, как он улыбается сквозь толстый защитный слой глетчер­ной мази, и понял:

– Ca va bien! – говорил Ламбер.

– Ca va bien! – ответил я.

Но это была неправда. Дело не шло хорошо, и мы оба знали это. Однако так уж повелось у нас. Если все идет хорошо – « Ca va bien», если же нет, то все равно « Ca va bien».

В такие моменты человек думает о многом. Я ду­мал о Дарджилинге, о доме, об Анг Ламу и девочках. Я думал о Диттерте, который поднимался снизу со вто­рым штурмовым отрядом, о том, что если нам не удаст­ся взять вершину, то, может быть, они сделают это. Я думал: «Нет, мы сами дойдем до вершины, это в на­ших силах! Но сможем ли мы потом вернуться обрат­но?» Вспомнились Ирвин и Меллори, как они исчезли навсегда по ту сторону горы примерно на этой же высоте. Потом я перестал думать. Мозг словно окаме­нел. Я превратился в машину, шел и останавливался, шел и останавливался, шел и останавливался…

Вот мы опять остановились. Ламбер стоял непод­вижно, пригнувшись в сторону ветра, и я знал, что он обдумывает наше положение. Я попытался думать и сам, но это было даже еще труднее, чем дышать. Я посмотрел вниз. На сколько мы поднялись? Метров на двести по вертикали, подсчитал позднее Ламбер, и потратили на это пять часов. Я посмотрел вверх. Вот Южная вершина в ста пятидесяти метрах над нами. Это еще не вершина, а только Южная вершина. А за ней…

Я верю в бога. Я верю, что иногда, когда человеку приходится особенно трудно, бог подсказывает, как поступать, и он подсказал это Ламберу и мне. Мы могли бы идти дальше. Возможно, смогли бы даже дойти до вершины. Но спуститься уже не смогли бы. Продолжать значило погибнуть. И мы не стали продолжать – остановились и повернули обратно… Мы достигли высоты около 8600 метров, побывали ближе всех к вершине Эвереста, поднялись на рекордную высоту. Но этого оказалось мало. Мы отдали все си­лы – и этого тоже оказалось мало. Мы молча повер­нули. Молча пошли вниз. Вниз по длинному гребню, мимо верхнего лагеря, снова вдоль гребня, вниз по снежному склону. Медленно-медленно. Вниз, вниз вниз.


Таков был предел, достигнутый Ламбером и мной. На следующий день мы спустились вместе с Обером и Флори с седла к Западному цирку, а нам на смену поднялась попытать счастья вторая группа – четверо швейцарцев и пятеро шерпов. Поначалу у них дело шло лучше, чем у нас, они преодолели расстояние от цирка до седла за один день, но дальше везение кон­чилось. Весь отряд заболел горной болезнью. Ветер усиливался, мороз крепчал, и через трое суток они вернулись, так и не дождавшись возможности совер­шить попытку штурма.

Что ж, мы не пожалели сил.

И я приобрел хорошего друга.


Содержание:
 0  Тигр снегов : Тенцинг Норгей  1  1 ПУТЬ БЫЛ ДОЛОГ : Тенцинг Норгей
 2  2 НИ ОДНА ПТИЦА НЕ МОЖЕТ ПЕРЕЛЕТЕТЬ ЧЕРЕЗ НЕЕ : Тенцинг Норгей  3  3 В НОВЫЙ МИР : Тенцинг Норгей
 4  4 ДВАЖДЫ НА ЭВЕРЕСТ : Тенцинг Норгей  5  5 СТАНОВЛЕНИЕ „ТИГРА : Тенцинг Норгей
 6  6 ВОЕННЫЕ ГОДЫ : Тенцинг Норгей  7  7 ГОРЫ СТОЯТ НА СВОИХ МЕСТАХ : Тенцинг Норгей
 8  8 ПОРАЖЕНИЯ И ПОБЕДЫ : Тенцинг Норгей  9  9 В СВЯЩЕННУЮ СТРАНУ : Тенцинг Норгей
 10  10 МОЯ РОДИНА И МОЙ НАРОД : Тенцинг Норгей  11  11 ПО ГОРАМ И ПО ДОЛАМ : Тенцинг Норгей
 12  12 ГОЛАЯ ГОРА : Тенцинг Норгей  13  13 СВЯТАЯ ГОРА : Тенцинг Норгей
 14  вы читаете: 14 НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ВЕСНОЙ) : Тенцинг Норгей  15  15 НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ОСЕНЬЮ) : Тенцинг Норгей
 16  16 ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА : Тенцинг Норгей  17  17 В СЕДЬМОЙ РАЗ : Тенцинг Норгей
 18  18 МЕЧТА СТАНОВИТСЯ ЯВЬЮ : Тенцинг Норгей  19  19 ТЕНЦИНГ СИНДАБАД! : Тенцинг Норгей
 20  20 С ТИГРОВОГО ХОЛМА : Тенцинг Норгей  21  Использовалась литература : Тигр снегов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap