Приключения : Путешествия и география : 16 ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА : Тенцинг Норгей

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу

16

ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА

В Катманду нас встретили так, словно мы верну­лись победителями, а не побежденными. Король лично вручил мне непальскую медаль Пратап Бардхак. Однако к этому времени я совсем расхворался и еле соображал, что происходит. Меня трепала малярия, поднялась высокая температура, но главное, сказы­валось напряжение двух экспедиций в один год. Как всегда, швейцарцы отнеслись ко мне с исключитель­ным вниманием. Они доставили меня на самолете из Катманду в Патна, в Северной Индии, где я провел десять дней в больнице «Святое семейство», учреж­денной американскими миссионерами-католиками.

После этого швейцарцы выехали на родину, в Евро­пу. Остальные шерпы вернулись поездом в Дарджи­линг; я остался в больнице. Порой у меня поднимался такой жар, что я бредил. Мне казалось, что я снова на Эвересте, борюсь с морозом и ветром. Потом температура спадала, и я часами лежал совершенно не­подвижно, не в силах поднять руки, даже открыть глаза… «Да, – думал я, – это было чересчур. Две экспедиции. Ветер и мороз. Да еще две обязанности сразу – сирдар и восходитель. Слишком много рабо­ты, слишком много ответственности…» Я ощущал страшную слабость во всем теле. Затем снова подни­малась температура.

Я вышел из больницы, потеряв семь килограммов. Когда я несколько дней спустя вернулся в Дарджи­линг, родные пришли в ужас.

– Тебе надо отдохнуть теперь, – сказала Анг Ламу. – Отдыхать весь год, чтобы как следует попра­виться.

И поначалу я только кивал, ничего не говоря, на большее у меня просто недоставало сил.

Между тем шел уже 1953 год. Весть о двух швей­царских экспедициях облетела весь мир, и я получал письма из многих стран с приглашением участвовать в восхождениях, намечавшихся на весну. Еще в боль­нице в Патна мне вручили письмо от майора Чарлза Уайли, который звал меня снова на Эверест с англий­ской экспедицией; сам он должен был заведовать транспортировкой грузов. А затем и в Дарджилинге миссис Гендерсон из Гималайского клуба принялась уговаривать меня.

– Вы ведь часто ходили с англичанами, – настаи­вала она. – Они так просят именно вас.

Однако Анг Ламу возражала, а я был еще слиш­ком слаб, слишком устал, чтобы решиться. Миссис Гендерсон вооружилась терпением, понимая мое со­стояние, и в течение недели посылала мне молоко и «Овальтин», чтобы я скорее восстановил свои силы.

Я отдыхал и думал. Думал о швейцарцах, о двух предпринятых ими великих усилиях, о том, как счаст­лив и горд я был возможностью идти на восхождение с ними. Из всех чилина-нга, с которыми мне приходи­лось встречаться, – а их к этому времени набралось много, – швейцарцы пришлись мне по душе больше всех. Думаю, что если они когда-нибудь приедут снова в Соло Кхумбу, вдоль дороги везде будут стоять шерпы, приветствуя их поднятыми кверху чашами с чан­гом. Больше всего я желал бы пойти снова на Эве­рест с ними, идти по заоблачным высотам с моим другом Ламбером и достичь, наконец, нашей цели. Однако швейцарцев ждать не приходилось. Они использовали свою возможность; в 1953 году настала очередь англичан. В случае новой неудачи непальское правительство обещало дать разрешение на 1954 год французам. Три года до следующей попытки швейцар­цев, если никто не возьмет вершину до них.

А вероятность того, что вершину возьмут, была велика. Во время нашей весенней попытки мы с Лам­бером подходили очень близко. При лучшем кисло­родном снаряжении или при более устойчивой погоде мы бы дошли. И вот теперь предстояла английская экспедиция, самая мощная, какую только можно себе представить.

В 1952 году, когда мы были на Эвересте, отряд англичан во главе с Шиптоном, при участии несколь­ких новозеландцев, совершил восхождение на близ­лежащую вершину Чо Ойю – для тренировки и испы­тания нового снаряжения. Сильно облегчала задачу англичанам разведка, произведенная швейцарцами. Но самое главное – они приготовились совершить отчаянное усилие, потому что привыкли считать Эверест «своей» горой, а тут он грозил выскользнуть у них из рук. Перед ними ходили на штурм швейцар­цы. На очереди стояли французы, затем опять швей­царцы. Поздней осенью 1952 года путешественники, пришедшие в Соло Кхумбу через Нангпа Ла из Ти­бета, сообщили, будто на северной стороне из Ронгбу­ка почти одновременно с нами ходила русская экспедиция. Следовало ожидать, что русские вскоре предпримут новую попытку. Кольцо вокруг высочай­шей из вершин все сужалось, и можно было почти не сомневаться, что, если англичане не победят теперь, им уже не видать победы:

Я не знал никого из участников новой экспеди­ции. Вначале ее возглавлял Эрик Шиптон, затем его сменил полковник Джон Хант; он много лет прожил в Индии и совершил не одно восхождение, однако мне никогда не приходилось с ним встречаться. С Хантом приезжал цвет английского альпинизма, а также двое новозеландцев (новый вид чилина-нга для меня!); один из них – Эдмунд Хиллари – участвовал как в разве­дывательном походе на Эверест 1951 года, так и в экспедиции на Чо Ойю в 1952 году. Я вспомнил осложнения, имевшие место в 1951 году в связи с бакшишем и оплатой непальских носильщиков и ска­зал об этом миссис Гендерсон.

– Но ведь это как раз одна из причин того, почему так важно ваше участие, – ответила она. – Вам легче других договориться с непальцами; если вы пойдете, осложнений не будет.

– Я скоро решу, – сказал я ей. И продолжал раз­мышлять.

На всем протяжении моего рассказа я был откро­венным, хочу оставаться откровенным и дальше. Итак, скажу откровенно, я предпочел бы идти на Эверест со швейцарцами. Вопреки стараниям некоторых лиц извратить мою мысль, это вовсе не значит, что я невзлюбил англичан. Мне приходилось совершать восхождения с англичанами чаще, чем с кем-либо другим, и я чувствовал себя с ними очень хорошо; а некоторых из них, например мистера Гибсона, майо­ра Осместона, майора Уайта, мистера Тильмана, ми­стера Смайса, лейтенанта Марча, относил к числу своих лучших и самых близких друзей. И все-таки факт, что англичане обычно более сдержанны и чо­порны, чем представители известных мне других народов; особенно же это проявляется, как я думаю, в отношении людей не их расы. Может быть, все дело в том, что они так долго правили на Востоке, может быть, это заложено в самой их природе, во всяком случае это факт, который мы, шерпы, имели возмож­ность наблюдать не раз, так как на протяжении ряда лет ходим в горы с людьми многих национальностей. Швейцарцы и французы относились ко мне как к то­варищу, к равному, что невозможно для англичанина. Англичане приветливы, они отважны, неизменно спра­ведливы. Но столь же неизменно существует невиди­мая черта между ними и прочими, между сагибом и носильщиком; для шерпов, привыкших жить без та­кого рода «черт», это может быть чревато затрудне­ниями и осложнениями.

«Все это верно, – думал я. – Но насколько это важно? Ты ладил с англичанами раньше, поладишь и теперь. К тому же речь идет не о приеме и не о званом ужине, а об Эвересте… Эверест – твоя жизнь, твоя мечта. Что будет, если ты станешь ждать французов или швейцарцев? Что ты будешь чувствовать, если англичане возьмут вершину, а тебя не будет с ними? Для тебя, не меньше чем для них, вопрос стоит так: теперь или никогда».

Вы думаете, у вас голова идет кругом. Принимаете решение, потом опять начинаете колебаться, потом снова решаетесь… «Мне почти тридцать девять, – ду­мал я. – Я приближаюсь к концу своего „критическо­го возраста“. Сколько я еще смогу участвовать в вос­хождениях? Или я уже вышел из строя из-за переутомления и только что перенесенной болезни? Сколько раз я ходил на Эверест? Шесть, включая Денмана. Это будет седьмой раз – счастливое число у шерпов, как и у большинства народов. В нашей игре в кости, как у чилина-нга, „семь“ – хорошая цифра. Если семеро берутся за дело, у них больше надежд на успех, семеро детей в семье – самое сча­стливое число. У моей матери было семеро сыновей. Это будет мой седьмой поход на Эверест…»

Меня беспокоило мое здоровье. Пробыв некоторое время дома, я перестал болеть, но по-прежнему испы­тывал слабость и не восстановил своего веса. А что же будет после еще одной большой экспедиции, третьей на протяжении немногим более года? Подобно швей­царцам, англичане хотели, чтобы я одновременно вы­ступал в роли сирдара и восходителя, а я уже сказал себе, что такая комбинация – это чересчур. Но как же быть? Я думал так усиленно, что почти не спал по ночам. «Если так будет продолжаться, – подумал я, – то я только опять заболею»! И вот однажды я вышел из дому, направился к миссис Гендерсон и сказал: «Хорошо, я пойду». Чего я не мог сказать ей, что мне и сейчас трудно выразить надлежащим образом, – я решил идти потому, что иначе просто не мог.

Но одно дело было сказать «да» миссис Гендерсон, другое – убедить Анг Ламу.

– Ты слишком слаб, – возражала она. – Ты опять заболеешь или поскользнешься на льду, упа­дешь и убьешься.

– Что ты, я буду осторожен, – сказал я. – Как всегда.

– Это слишком опасно.

– Мне платят за восхождение, а не за детские игры. Я должен делать то, за что мне платят.

– Это безрассудство, – настаивала Анг Ламу. – Тебе нет дела до меня и до детей, нет дела до того, что будет с нами, если ты убьешься.

– Ничего подобного. Но такова моя работа, моя жизнь. Неужели ты не понимаешь этого? Ты коман­дуешь домашним хозяйством, и я не вмешиваюсь, зато, что касается Эвереста, я не позволю никому вмеши­ваться.

– Ты с ума сошел. Ты убьешь сам себя в этих горах. Ты погибнешь.

– Хорошо, я погибну. Но уж если мне придется помирать, то лучше на Эвересте, чем под одной кры­шей с тобой!

Думаю, все мужья и жены иногда говорят друг с другом в таком духе. Мы разругались, потом поми­рились, потом опять разругались. Наконец Анг Ламу убедилась в моей решимости и сказала:

– Ладно, твоя взяла.

Итак, эта сторона была улажена. Однако я не ме­нее жены беспокоился о денежном вопросе, чем будет кормиться моя семья, независимо от того, вернусь я или нет. Мне предлагали хорошую по старым поня­тиям оплату: основное жалованье триста рупий в ме­сяц (рядовые шерпы получали сто – сто двадцать пять), в случае моей гибели семье полагалась ком­пенсация в размере двух тысяч рупий, то есть вдвое больше того, что было условлено со швейцарцами, и вчетверо больше того, что было раньше. Однако в мире произошли большие изменения, стоимость жизни заметно возросла, и даже такая оплата не состав­ляла достаточного обеспечения. Я решил переговорить с Рабиндранатом Митрой, молодым образованным бенгальцем, владельцем типографии в Дарджилинге – за последние два года он стал моим близким другом и советчиком. Он обещал, если со мной что-нибудь случится, устроить сбор средств в пользу моей семьи.

Одновременно я усиленно тренировался, стараясь восстановить свою форму. Вставал рано утром, нагру­жал рюкзак камнями и совершал длительные про­гулки по холмам вокруг города – так было у меня заведено уже на протяжении ряда лет перед боль­шими экспедициями. Я не курил, не пил, избегал пи­рушек, которые обычно очень люблю. И все это время думал, планировал, строил предположения, как прой­дет мой седьмой поход на Эверест. «На этот раз ты должен одолеть вершину, – твердил я себе. – Одолеть или погибнуть…» И еще: «Все это так, но ты не мо­жешь взять вершину один. Кто-то будет идти с тобой. На большой горе ты не можешь уйти от своих спут­ников и подняться на вершину один. Даже если бы ты сделал это и вернулся обратно живой, никто тебе не поверит… На этот раз с тобой не будет Ламбера. Кто же это будет? Кто-то будет, и мы взойдем на вершину вместе. Взойдем. Должны взойти. Либо я возьму вер­шину, либо погибну…»

Вместе с миссис Гендерсон мы подобрали два­дцать шерпов, в соответствии с заказом англичан. Отряд получился сильный, в него вошло большинство ветеранов Эвереста, участники разведывательного вос­хождения 1951 года и швейцарских экспедиций. Стар­шим по возрасту был мой давнишний друг Дава Тхондуп. Хотя ему было уже около пятидесяти и он никогда не отказывался выпить, если представлялась такая возможность, он оставался одним из лучших восходителей[13]. Двое младших были мои племянни­ки – Топгей, поднявшийся за год до этого на Южное седло, и Гомбу (сын моей сестры Ламу Кипа), в котором я также не сомневался. Памятуя осложнения 1951 года, а также слова миссис Гендерсон, я преду­предил наших людей, чтобы они не устраивали споров и неприятностей из-за денежных вопросов – бакшиша не ожидается и требовать его не надо; если же воз­никнут недоразумения, пусть обращаются ко мне, и я постараюсь уладить вопрос ко всеобщему удовлет­ворению.

Я уже приступил к исполнению обязанностей сир­дара со всеми вытекающими отсюда проблемами, а скоро мне опять предстояло стать к тому же и вос­ходителем. Снова меня ожидала двойная работа, кото­рая вымотала из меня все силы, когда я был вместе со швейцарцами. Однако ничего другого не остава­лось. Ради возможности пойти на Эверест я согласил­ся бы на любую работу, начиная с судомойки и кон­чая погонщиком йети.

Выход из Дарджилинга был назначен на 1 марта, и чем ближе надвигался этот день, тем лихорадочнее шли приготовления и тем больше мы волновались. С нами пошли многие женщины, одни до Намче Ба­зара, другие до базового лагеря; говорят, после на­шего ухода Тоонг Соонг Бусти напоминал заброшен­ную деревню. Поскольку швейцарцы побывали так близко от вершины, вероятность успешного штурма казалась большей, чем когда-либо, и нас провожали с особенным почетом. Когда я заходил проститься с друзьями, они клали мне на плечи особые шейные платки – кхада. Мой друг Митра (я зову его Роби Бабу) дал мне с собой небольшой индийский флажок, сказав при этом: «Донеси его до заветного места». А моя младшая дочь Нима вручила мне огрызок красно-синего карандаша, которым рисовала в школе; я обещал донести его тоже до «заветного места», если бог этого захочет и будет добр ко мне. Затем мы по­прощались, и я был рад, что прощание с семьей про­исходило дома, а не на глазах у людей, потому что не люблю выставлять на всеобщее обозрение свои чув­ства в подобных случаях.

Мы снова двинулись по знакомому пути: сначала вниз на равнину, затем поездом на запад до Раксаула, а оттуда вверх в Непал. Мы ехали в одежде, полученной в различных экспедициях, и представляли собой, должно быть, живописное зрелище. В Катманду нас ждали уже несколько англичан, остальные при­были почти одновременно с нами. Помимо полковника Ханта, майора Уайли и Хиллари, которых я уже упо­минал выше, собралось еще семеро альпинистов: Том Бурдиллон, Чарлз Эванс, Альфред Грегори, Джордж Лоу (он, как и Хиллари, был с Новой Зеландии), Уилфрид Нойс, Джордж Бенд и Майкл Уэстмекотт. Приехали также экспедиционный врач Майкл Уорд, ученый Гриффит Паф, который собирался произвести разного рода наблюдения, и Том Стобарт, киноопера­тор. Наконец несколько позже прибыл корреспондент «Таймс» Джемс Моррис (его газета участвовала в фи­нансировании экспедиции}».

Англичане встретили нас очень тепло, но, к сожа­лению, почти тотчас же начались осложнения. Должен повторить здесь то, что говорил раньше, – рассказы­вая о подобного рода недоразумениях, я стараюсь быть искренним, говорить лишь о том, что происходи­ло на самом деле, никого не обвиняя и не упрекая. Шерпская поговорка гласит, что в большом доме не без ссор, – и действительно, я не помню экспедиции, в которой все прошло бы совершенно гладко от на­чала до конца. Но экспедицию 1953 года отличает от других большое внимание, которое уделяла ей впоследствии печать. Люди разного рода стали извра­щать факты для своих целей, так что многое в конце концов стало выглядеть совсем иначе, чем было на самом деле. В своей книге об экспедиции полковник Хант (ныне бригадир сэр Джон) почти совершенно не касается имевших место осложнений[14]; и, возмож­но, он прав, потому что составлял официальный отчет, писал как англичанин для англичан, и, разумеется, ни одно из случившихся недоразумений не имеет ка­кого-либо значения в сравнении с величием совершен­ного. Однако каждый человек рассказывает свою историю – точно так же, как он живет свою жизнь, – основываясь на своей собственной точке зре­ния. А моя история не «официальная». Я не англича­нин, я шерпа, я должен рассказывать то, что видел и пережил сам, а не кто-нибудь другой, иначе моя книга не будет искренней и не будет ничего стоить.

Первое осложнение возникло в день нашего при­бытия в Катманду и было связано с устройством шер­пов на ночевку. Нам отвели для этой цели гараж, быв­шую конюшню при британском посольстве (альпини­сты разместились в самом посольстве), и шерпам это пришлось не по душе, особенно потому, что там не было туалета. Мне трудно упрекать их за это, ведь наш народ давно уже перерос уровень «кули»; я сооб­щил о недовольстве шерпов англичанам и хотел было обратиться в гостиницу, чтобы выразить этим наш протест. Однако было уже слишком поздно, кроме того, я стремился уладить недоразумение, а не усугублять его. Поэтому я сказал шерпам:

– Это только на одну ночь. Постараемся устроиться возможно удобнее.

Носильщики еще поворчали, но согласились и ста­ли укладываться; присоединился к ним и я, хотя мне отвели отдельную комнату. Все же утром они выразили свое неудовольствие, использовав дорожку перед гаражом в качестве уборной. Служащие посоль­ства страшно рассердились и принялись ругать шер­пов, да только вряд ли кто-нибудь обратил на них внимание.

Именно тут произошло мое первое знакомство с прессой; впоследствии мне приходилось иметь с ней дело еще не раз. Я уже говорил, что часть расходов экспедиции была оплачена «Таймсом», поэтому англи­чане не разрешали давать каких-либо сведений другим газетам. Между тем слух об инциденте с гаражом быстро распространился, а поскольку я не был связан никакими соглашениями, меня немедленно окружали журналисты.

«Ничего заслуживающего внимания не произо­шло», – сказал я им. Однако не все корреспонденты добросовестны. Должен с сожалением признать, что мои слова были извращены с целью обострить отно­шения. Подобно горам, пресса может вознести челове­ка на большую высоту и сбросить его глубоко вниз. Таков один из мучительных уроков, которые мне при­шлось усвоить в связи со взятием Эвереста.

Как бы то ни было, несколько часов спустя и пресса и гараж остались позади. Мы доехали на авто­бусе до Бхадгаона, в нескольких километрах восточ­нее Катманду, – там находилось снаряжение экспе­диции. Начались обычные хлопоты: упаковка груза в тюки, распределение их между многочисленными носильщиками-непальцами и прочие дела, без которых не отправишь в путь большой караван.

Не обошлось и тут без шума. Выяснилось, что шер­пам не выдадут экспедиционной одежды и снаряжения (за исключением спальных мешков), пока караван не придет в Соло Кхумбу. Это задело их не меньше, чем происшествие с гаражом.

– Почему так? – спрашивали они. – В других экспедициях нам выдавали наши вещи сразу, мы хо­тим, чтобы так было и теперь.

Однако полковник Хант считал, что если не выда­вать вещи сейчас, то они лучше сохранятся для использования в горах. Я снова оказался между двух огней, стараясь примирить обе стороны.

– Зачем столько шума из-за пустяков? – говорил я шерпам. – Если выдадут вещи сейчас, придется самим же тащить все. А так это снаряжение несут непальские носильщики.

В конце концов мы выступили. Подобно большин­ству крупных экспедиций, мы следовали двумя отря­дами, с промежутком в один день. Я командовал первой колонной, майор Уайли – второй. Уайли был отличный человек, он свободно говорил по-непальски и очень хорошо относился к местным носильщикам. Тем не менее у нас обоих было немало хлопот, потому что плохое начало повлекло за собой непрестанные жалобы и недовольство. То одно было не так, то дру­гое. Даже из-за питания вышел спор: англичане ели в основном привезенные с собой консервированные продукты, а шерпам покупали продовольствие на месте, шерпы же считали, что должны есть то же, что англичане. В некоторых вопросах я считал шерпов правыми, в других – нет и так и говорил им. Хуже всего меня злило, когда они не высказывали ничего определенного, а только ворчали и бормотали. У меня такая натура – говорить прямо, что думаешь, и я предпочитаю, чтобы и другие так поступали.

– Ну ладно! Бросьте шуметь из-за пустяков, – говорил я им. – Нас ждет гора!

И мы шли вверх-вниз, вверх-вниз через холмы, до­лины и реки. Несмотря на все неприятности, горы, как обычно, оказывали на меня воздействие – с каждым днем я чувствовал себя лучше. Вначале я побаивался, что совершил ошибку, согласившись идти, что болезнь слишком истощила меня. Теперь же я убедился, что со здоровьем все в порядке, и поблагодарил мысленно бога. Когда я думал об Эвересте и о предстоявших нам великих днях, жалобы товарищей казались мне кудахтаньем старых кур.

Мои собственные отношения с англичанами скла­дывались вполне удовлетворительно. Правда, они не носили непринужденного, товарищеского характера, как со швейцарцами. Я не делил палатку ни с кем из англичан, как это было с Ламбером, мы не шутили и не поддразнивали друг друга. Тем не менее полковник Хант был отличный человек и превосходный руководи­тель. Хиллари, с которым я уже тогда много общался, держался спокойно и дружелюбно, да и все остальные альпинисты относились ко мне внимательно и при­ветливо.

– Ну хорошо, они не такие, как швейцарцы, – говорил я моим недовольным товарищам-шерпам. – И почему бы им быть такими же? Это другой народ. Думайте побольше о горе и поменьше о своем мелком недовольстве, и все будет в порядке.

Мы пришли в Намче Базар 25 марта. Снова самый горячий прием, песни, пляски, потоки чанга. Снова мать и другие родные пришли из Тами повидаться со мной; встретившись с полковником Хантом, мать бла­гословила его и всю экспедицию. Вместе с тем, как и оставшаяся в Дарджилинге Анг Ламу, она считала, что я слишком часто подвергаю себя опасности на Эвересте, и умоляла меня быть осторожным.

– Не тревожься, ама ла, – отвечал я. – На этот раз мы, похоже, взойдем на вершину, и тогда мне больше незачем будет ходить туда.

Я всем сердцем надеялся, что это так и будет.

Из Намче мы направились к монастырю Тьянгбоче; он должен был служить нам своего рода времен­ной базой. Здесь произошло последнее и самое боль­шое осложнение организационного характера. И на этот раз все заварилось из-за одежды и снаряжения: раздавая их шерпам, англичане заявили, что большин­ство вещей выдается только для пользования при восхождении, с последующим возвратом, а не в пол­ную собственность. Это вызвало невиданную дотоле бурю возмущения. Во всех предыдущих экспедициях, в том числе и английских, вещи выдавались без ка­ких-либо условий, и большинство шерпов заявило те­перь, что если не будет соблюдаться старый порядок, они вовсе не пойдут. Полковник Хант объяснил свою точку зрения: он считал неправильным заранее дарить вещи так, ни за что ни про что; вернее будет оста­вить их шерпам потом, в качестве вознаграждения за хорошую работу. Но шерпам эта идея отнюдь не при­шлась по душе. Они считали одежду и снаряжение частью положенного им жалованья и отказывались продолжать путь, если не получат одежду именно на таких условиях.

Это был для меня самый тяжелый момент за всю экспедицию. Вместе с майором Уайли, который тоже всячески старался восстановить мир, я чувствовал себя словно зажатым в тиски. Каждая сторона счи­тала, что я действую на руку другой; шерпы намекали, что англичане нарочно платят мне большие деньги, чтобы я стоял за них. Порой я жалел, что я не ря­довой носильщик, а один раз сказал майору Уайли:

– Послушайте, я взял с собой швейцарское сна­ряжение и собираюсь пользоваться им: Отдайте мое английское снаряжение другим, может быть, они успо­коятся.

Разумеется, таким путем ничего нельзя было уладить. Споры и ругань продолжались, пока не был найден компромисс, на который пошли все шерпы, кроме двоих – Пасанга Пхутара (Жокея) и Анг Дава; оба ушли из экспедиции и направились домой. Пасанг (он был помощником сирдара) – способный и умный человек, и я жалел, что он уходит. Однако Пасанг вел себя как политик: он был зачинщиком почти всех не­довольств и осложнений; после ухода его и Анг Дава все остальные быстро успокоились. Я не боюсь при­знаться, что облегченно вздохнул, потому что всегда ненавижу брюзжание и столкновения по мелочам, когда идет речь о великом деле. Когда люди идут в горы, им следует забыть о кротовых бугорках. Кто идет на большое дело, должен обладать большой ду­шой.

Я проводил взглядом Жокея и Анг Дава, спускав­шихся по тропе к Намче Базару, потом обернулся и посмотрел на других шерпов. Они уже не стояли с оби­женным видом, а принялись за свою работу. Тогда я поглядел на то, что ждало нас впереди: горы, доли­ны, ледники, а надо всем, словно огромные башни, великие вершины Ама Даблам и Тавече, Нуптсе и Лхотсе. А вот позади них в облачке снежной пыли и Эверест, древняя Чомолунгма. Я позабыл все остальное; неприятности, споры, ругань потеряли ра­зом всякое значение. Во всем мире ничто больше не имело значения – только Эверест, борьба и мечта.

– Ну что ж, пошли на нее! – крикнул я.

И подумал: «Да, пошли на нее. Вверх по ней. Вверх – на этот раз, седьмой раз – до самой вер­шины».

Теперь или никогда…


Содержание:
 0  Тигр снегов : Тенцинг Норгей  1  1 ПУТЬ БЫЛ ДОЛОГ : Тенцинг Норгей
 2  2 НИ ОДНА ПТИЦА НЕ МОЖЕТ ПЕРЕЛЕТЕТЬ ЧЕРЕЗ НЕЕ : Тенцинг Норгей  3  3 В НОВЫЙ МИР : Тенцинг Норгей
 4  4 ДВАЖДЫ НА ЭВЕРЕСТ : Тенцинг Норгей  5  5 СТАНОВЛЕНИЕ „ТИГРА : Тенцинг Норгей
 6  6 ВОЕННЫЕ ГОДЫ : Тенцинг Норгей  7  7 ГОРЫ СТОЯТ НА СВОИХ МЕСТАХ : Тенцинг Норгей
 8  8 ПОРАЖЕНИЯ И ПОБЕДЫ : Тенцинг Норгей  9  9 В СВЯЩЕННУЮ СТРАНУ : Тенцинг Норгей
 10  10 МОЯ РОДИНА И МОЙ НАРОД : Тенцинг Норгей  11  11 ПО ГОРАМ И ПО ДОЛАМ : Тенцинг Норгей
 12  12 ГОЛАЯ ГОРА : Тенцинг Норгей  13  13 СВЯТАЯ ГОРА : Тенцинг Норгей
 14  14 НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ВЕСНОЙ) : Тенцинг Норгей  15  15 НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ОСЕНЬЮ) : Тенцинг Норгей
 16  вы читаете: 16 ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА : Тенцинг Норгей  17  17 В СЕДЬМОЙ РАЗ : Тенцинг Норгей
 18  18 МЕЧТА СТАНОВИТСЯ ЯВЬЮ : Тенцинг Норгей  19  19 ТЕНЦИНГ СИНДАБАД! : Тенцинг Норгей
 20  20 С ТИГРОВОГО ХОЛМА : Тенцинг Норгей  21  Использовалась литература : Тигр снегов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap