Приключения : Путешествия и география : 2 НИ ОДНА ПТИЦА НЕ МОЖЕТ ПЕРЕЛЕТЕТЬ ЧЕРЕЗ НЕЕ : Тенцинг Норгей

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21

вы читаете книгу

2

НИ ОДНА ПТИЦА НЕ МОЖЕТ ПЕРЕЛЕТЕТЬ ЧЕРЕЗ НЕЕ

Удивительное дело с этим словом «шерпа». Мно­гие думают, что оно означает «носильщик» или «про­водник», потому что слышат его только в связи с горами и экспедициями. Между тем это совсем не так. Шерпа – название народа, племени, обитающе­го в высокогорной области Восточных Гималаев. Сведущие люди говорят, что нас насчитывается около ста тысяч.

Шерпа значит «человек с востока». Но все, что известно на сегодня о нашем прошлом, – это, что мы монгольского происхождения и наши предки дав­ным-давно переселились из Тибета. Мы и сейчас во многом ближе к тибетцам, чем к любой другой на­родности. Наш язык сходен с тибетским (только у нас нет письменности), похожи также одежда, пи­ща, обычаи; последнее относится особенно к тем шерпам, которые мало соприкасались с внешним миром. Очень тесно нас связывает религия: подобно ти­бетцам, мы буддисты. Хотя в Тибете теперь уже нет шерпских деревень, часть нашего племени принад­лежит к приходу большого монастыря в Ронгбуке, по ту сторону Эвереста, и между этим монастырем и нашим собственным в Тьянгбоче происходит доволь­но оживленное сообщение.

А еще у нас ходит много торговых караванов. И вот что примечательно: хотя Тибет стал теперь коммунистическим, а Непал нет, здесь продолжается свободная торговля и не требуется паспортов, чтобы переходить границу. Все прочее меняется, но жизнь на высоких гималайских перевалах течет по тому же руслу, что и тысячи лет назад.

Через эти перевалы прошли когда-то на юг пред­ки шерпов и поселились в северо-восточном Непале, там, где находится наша нынешняя родина – Соло Кхумбу. Мы обычно говорим «Соло Кхумбу» так, словно это одно место, на деле же есть область Со­ло и другая – Кхумбу. Первая расположена южнее и ниже, там земледелие и образ жизни ближе к не­пальскому. Вторая находится очень высоко, у само­го подножья великих гор, и сохраняет много общего с Тибетом. Как и большинство других шерпов-восхо­дителей, я родился в этой северной области, Кхумбу.

Через Соло Кхумбу протекает Дуд Коси, или «Молочная река»; она собирает много притоков из снежников вокруг Эвереста. Глубокие долины и ущелья этой реки связывают нас с остальным Непа­лом. В холодные зимы и во время летних муссонов, когда непрерывно льют дожди, путь этот страшно труден. Впрочем, даже в наиболее благоприятные времена года – весной и осенью – уходит около двух недель на то, чтобы добраться до Катманду в центре Непала или оттуда к нам. А так как даже Катманду почти отрезан от остального мира, то легко понять, что наше Соло Кхумбу – очень глу­хое место с примитивными условиями жизни.

За последние годы Непал начал открываться для внешнего мира, сделано очень многое для того, что­бы преобразовать страну в современном духе. Сейчас существует только два резко различных способа попасть из Индии в Катманду: либо пешком, либо на самолете. Но уже через горы прокладывают шос­се, и скоро впервые можно будет проехать на авто­мобиле. Намечается также соорудить большую пло­тину в южном течении Коси. Правда, она будет рас­положена в Индии, но окажет большое влияние на земледелие Непала. Пришел черед и Непалу изме­ниться, подобно всему остальному миру. Однако до Соло Кхумбу все еще далеко, и я думаю, что прой­дет много лет, прежде чем туда протянется авто­страда.

Моя родина сурова и камениста, суров и климат, тем не менее у нас есть земледелие и скотоводство. Пшеница выращивается до высоты 2400—3000 мет­ров (главным образом в Соло), ячмень и карто­фель – до 4200 метров. Важнейшая культура – картофель, он составляет основную часть нашего питания, вроде как рис у индийцев и китайцев. Часть земли находится в общинном владении, есть и частные земли. Многие семьи имеют землю в раз­ных местах и переезжают по мере смены времен го­да с одних высот на другие, чтобы сеять и собирать урожай. Переезжать приходится также и за стада­ми, которые состоят из овец, коз и яков. Як – ос­нова существования не только шерпов, но и всех жителей Гималайского высокогорья. Он дает почти все необходимое для того, чтобы накормить челове­ка и согреть его: шерсть для одежды, кожу для обуви, навоз для топлива, молоко, масло и сыр для питания, а иногда даже и мясо – хотя мне, возмож­но, не следовало говорить об этом, потому что более строгие буддисты осудят нас.

Соло Кхумбу вполне обеспечивает себя продук­тами питания и не нуждается в большом привозе. К тому же по лесным тропам на юг и через высокие перевалы на север идут торговые караваны. Самый большой из этих перевалов – Нангпа Ла, пересе­кающий цепь Гималаев на высоте 5700 метров, не­сколькими километрами западнее Эвереста; по нему проходит знаменитый древний торговый путь. И по сей день, как я уже говорил, здесь вверх и вниз идут караваны. В Тибет они везут ткани, пряности и разные промышленные товары из Индии и Непа­ла, а из Тибета доставляют соль, шерсть, иногда гонят стада яков. Жители Соло Кхумбу покупают нужные мелочи у проходящих купцов и странствую­щих торговцев. Но постоянных магазинов или рын­ков в нашем краю нет.

Нет в Соло Кхумбу и городов, даже больших сел. Самая большая деревня в Кхумбу – Намче Ба­зар, она стала знаменитой в связи с последними эк­спедициями на Эверест. В окружающих долинах лежат другие селения: Кхумжунь, Паньбоче, Дам­дань, Шаксум, Шимбунь, Тами. Дома выстроены из камня, с драночными крышами. В окнах и дверях деревянные рамы, стекол, конечно, нет. Большинство домов двухэтажные. В первом этаже помещается скот и разные запасы, а на втором, куда попадают по внутренней лестнице, находятся общие помеще­ния, спальни, кухня, уборная. Так живут шерпы се­годня. И так было, когда я был мальчиком и когда все мои предки были мальчиками до меня.

Часто пишут, что я родился в деревне Тами, но это не совсем верно. Моя семья жила в Тами, и я вырос там, но родился я в селении, которое назы­вается Тса-чу и лежит близ большой горы Макалу, всего в одном дневном переходе от Эвереста. Тса-чу означает «Горячие источники», это святое место, о котором рассказывают много историй и легенд. Моя мать ходила туда вместе с другими паломниками в монастырь Ганг Ла (если вы помните, наша фами­лия, или родовое имя, тоже Ганг Ла). Возле мона­стыря есть высокая скала, похожая на голову Буд­ды, и говорят, что если праведный человек прикос­нется к скале и прочтет молитву, то из камня побежит вода. Но если это же сделает дурной человек, безбожник, скала останется сухой.

А еще в этих местах растут разные травы, кото­рым приписывают большую целебную силу. Кру­гом много озер. Самое крупное из них называется Тсония, или «Рыбное озеро»; в другом озере, поменьше, вода напоминает по цвету чай. Говорят, что по его берегам ходил Будда, а когда ему хотелось освежиться, он останавливался и пил воду из озе­ра – для него она была настоящим чаем.

Много еще рассказывают про Тса-чу и Ганг Ла. В одном предании говорится, что в древние времена здесь произошло большое сражение между двумя войсками – гяльбо (короля) Ванга и гяльбо Кунга. Согласно преданию, мои предки сражались на стороне Кунга и служили ему так хорошо, что он после победы даровал им землю в этой местности. А так как местность называлась Ганг Ла, они взяли себе это имя и оно сохранялось потом всеми их по­томками.

Как бы то ни было, но именно здесь я родился. Отец и мать решили, что это к счастью; так решили и ламы. Родители рассказали мне, что ламы совето­вали им особенно беречь меня первые три года: если я останусь жив после этого возраста, то вырасту и стану великим человеком.

Но если место моего рождения установить легко, то год рождения определить гораздо труднее. В Со­ло Кхумбу пользуются тибетским календарем, а он не знает счета годам, только названия – год Лоша­ди, год Тигра, Быка, Птицы, Змеи. Таких названий двенадцать, по названиям животных, из которых шесть мужского и шесть женского рода, а когда они кончаются, цикл начинается снова. Большую часть жизни я не знал, сколько мне лет, знал только, что родился в год Йоа (Зайца); но недавно, сравнив ти­бетский и западный календари, я высчитал, что по­явился на свет в 1914 году. Конечно, с учетом двена­дцатилетнего цикла, это событие могло произойти и в 1902 или в 1926 году. Но я надеюсь, что я не так стар, как в первом случае, и боюсь, что не так мо­лод, как во втором. Все говорит за то, что мне было тридцать девять лет, когда я взошел на Эверест.

Время года, когда я родился, оказалось легче установить. Судя по погоде и состоянию посевов, это был конец мая. Теперь, оглядываясь назад, я вижу в этом хорошее предзнаменование: самые важные события моей жизни всегда случались в конце мая. Прежде всего мое рождение. Далее, именно в это время стоит наиболее благоприятная погода для восхождений. 28 мая я был почти на вершине Эвереста вместе с Ламбером; 29 мая – год и один день спустя – я взошел на нее вместе с Хил­лари. Поскольку у нас нет точных записей, шерпы не отмечают день рождения. Но годовщины взятия Эвереста я готов праздновать до конца жизни.

Мою мать зовут Кинзом, отца звали Ганг Ла Мингма (как я уже говорил, дети шерпов не носят фамилии родителей). Нас было тринадцать чело­век детей, семеро мальчиков и шестеро девочек, но, так как жизнь в Соло Кхумбу всегда была тяжела, а смерть близка, в живых остались только я и три мои сестры. Две из них живут с мужьями и детьми в Дарджилинге, третья, младшая, в Соло Кхумбу.

Ни отец, ни мать не видели никогда по-настояще­му внешнего мира. Самое дальнее их путешествие было в Катманду и в Тибет, в Ронгбук, где брат ма­тери был когда-то верховным ламой. Отец умер в 1949 году. Но моя мать – она теперь очень ста­ра – еще жива. Во время экспедиций на Эверест в 1952 и 1953 годах я увиделся с нею в Тами после многих лет разлуки, а в 1955 году она пересе­лилась ко мне.

Теперь я должен снова сказать о своем имени. Когда я родился, меня назвали не Тенцингом, а Намгьял Вангди. Но однажды меня принесли к важному ламе из Ронгбука. Он посмотрел в свои священные книги и объявил, что в меня воплотился дух одного очень богатого человека, который незадол­го перед этим умер в Соло Кхумбу, и что поэтому мое имя нужно изменить. Он предложил назвать меня Tenzing Norgay (или Norkay, или Norkey, как часто писали это имя) и сослался, как и ламы в Тса-чу, на то, что мне предстоит совершить великие дела. Норгей означает, как я уже говорил, «богатый» или «счастливый». Тенцинг значит «приверженец рели­гии» – так звали многих лам, в том числе и того ламу, который дал мне это имя. Как бы то ни было, родители решили, что «Богатый-Счастливый-Приверженец Религии» – подходящее имя на все случаи жизни, и переименовали меня, надеясь, что это при­несет мне счастье.

Когда я подрос, было решено, что я должен стать ламой. Меня послали в монастырь, обрили мне голову и одели послушником. Но скоро один из лам (а они не всегда такие уж святые!) рассердился на меня и ударил по голове дубинкой. Тогда я убежал домой и сказал, что больше не пойду туда. Мои ро­дители всегда любили меня – они не послали меня обратно в монастырь; но иногда я задумываюсь, что бы случилось, если бы я вернулся. Кто знает, возможно я был бы сегодня ламой. Бывает, когда я рассказываю эту историю, мои друзья говорят: «А, вот из-за чего ты помешался на горах – стукну­ли по черепу!»

Единственными в Соло Кхумбу, кто умел читать и писать, были несколько лам. Однако писали они, разумеется, не на шерпском языке (ведь у нас нет пись­менности), а на классическом тибетском, который яв­ляется языком северного буддизма. Как бы то ни бы­ло, убежав из монастыря, я потерял единственную на­дежду получить образование. Теперь в Намче Базаре есть небольшая светская школа, не ахти какая, но все-таки школа, а в мою юность никакой не было, так что я проводил время подобно всем моим сверстникам: играл и работал. Конечно, я многое успел забыть с тех пор, но кое-что запомнилось очень хорошо. Помню, как я катался верхом на старшем брате, которого теперь давно уже нет в живых… Скот теснился зимой в первом этаже нашего дома, и я запомнил запах па­ра, который стоял густым облаком вокруг животных, когда они приходили с холода. А сами мы теснились почти так же в маленьких каморках на втором эта­же – шум, гам, с кухни проникает дым и чад, но мы счастливы и довольны, потому что другой жизни не знаем.

Некоторые отцы обращались с детьми сурово и же­стоко. Не таков был мой отец. Я был очень привязан к отцу и любил приносить ему что-нибудь или делать для него что-то даже тогда, когда меня об этом не про­сили. Еще я любил сидеть рядом с моей старшей се­строй, когда она доила яков; она давала мне пить теп­лое парное молоко.

Сестру звали Ламу Кипа, она была для меня вто­рой матерью. Позднее она стала «ана ла» (монашкой) в монастыре в Тьянгбоче, где оставалась семь лет. Помня, как она жалела меня, когда я был совсем ма­леньким, я часто приносил ей еду. Там Ламу Кипа познакомилась с одним монахом, ламой Нванг Ла, и в конце концов они вместе ушли из монастыря и поженились. Наша религия не видит ничего предосу­дительного в том, чтобы монах и монахиня пожени­лись, только они не могут оставаться в монастыре. С тех пор Нванг Ла стал своего рода «домашним ла­мой» нашей семьи. Много лет он жил с Ламу Кипа в Соло Кхумбу. После экспедиции 1953 года я забрал их к себе в Дарджилинг, где они и живут теперь со своими детьми. Их сын, Гомбу, ходил со мной в том году на Эверест и дважды поднимался до Южного седла; хотя ему всего двадцать лет, он один из лучших молодых шерпов-восходителей.

Однако сейчас я рассказываю о том, что происхо­дило задолго до рождения Гомбу, когда я еще и не слыхал слова «Эверест». В детстве я, конечно, не раз видел на севере вершину, которая возвышалась в не­бе надо всеми остальными горами, но тогда она назы­валась не Эверест. Она называлась Чомолунгма. Обычно говорят, что Чомолунгма значит «Богиня – мать вселенной», иногда «Богиня – мать ветров». Но когда я был мальчиком в Соло Кхумбу, это слово означало ни то, ни другое, оно означало «Гора, такая высокая, что через нее ни одна птица не может пере­лететь». Так рассказывали своим детям все шерпские матери, так рассказывала мне моя мать, и это имя го­ры, которую я люблю, по-прежнему нравится мне больше всех.

Для меня, как и для всех детей, мир был поначалу очень мал. Он включал отца и мать, братьев и сестер, наш дом, нашу деревню, поля, пастбища и яков. На севере высились могучие вершины, на востоке и западе – другие горы, на юге терялась в лесах Дуд Коси, а о том, что лежало за всем этим, я ничего не знал. Но по мере того как я рос, я все больше узнавал о внешнем мире. Прежде всего о Тибете и о его свя­щенном городе Лхасе, о котором много говорили мои родители и ламы. Искренне верующие люди, отец и мать мечтали совершить паломничество в Лхасу, но путь был слишком долог и дорог, и они так и не по­пали туда.

Уже взрослым я понял, что кое в чем отличаюсь от большинства людей моего народа. Думаю, это от­личие зародилось еще в детстве. Помню, что я был очень застенчив и сторонился сверстников. Когда другие мальчики бегали друг за другом или играли глиной и камнями, я сидел один и мечтал о далеких краях и больших путешествиях. Я представлял себе, что пишу письмо одному знатному человеку в Лхасе, потом он приезжает и увозит меня с собой. Или, что я иду туда во главе большой армии. Иногда я сме­шил отца, прося его дать мне лошадь, чтобы я мог отправиться в путь. Всегда – ребенком, юношей, взрослым я хотел путешествовать, двигаться, путеше­ствовать и видеть, путешествовать и открывать; оче­видно, это стремление и определило весь ход моей жизни.

Мечты о Лхасе относятся к ранним годам моего отрочества. Потом я услышал и стал думать о других местах. Уже много лет шерпы из Соло Кхумбу ходили через горы и через лес в Дарджилинг, чтобы работать на чайных плантациях, или носильщиками, или рик­шами; возвратившись домой, они рассказывали о ви­денном. А затем началось нечто еще более интересное. Англичанин Келлас, путешественник и альпинист, нанял несколько шерпов в Дарджилинге сопровождать его в горы; несколько позже генерал индийской ар­мии Брюс тоже брал с собою шерпов в свои экспеди­ции, и вскоре большинство дарджилингских шерпов стали постоянно работать носильщиками и рабочими в экспедициях на гималайские вершины. Уже тогда, хотя в то время я, конечно, еще не знал об этом, наш народ стал приобретать славу лучших среди всех горцев, и эту славу мы с тех пор с гордостью сохра­няем.

В 1921, 1922 и 1924 годах состоялись первые три знаменитые экспедиции на Эверест, и в них участво­вали многие шерпы из Дарджилинга и Соло Кхумбу. Сколько было потом рассказов о чилина-нга – так мы называем людей из далеких краев – и о восхож­дениях почти до небес! Многие приходили в необыч­ной одежде и больших ботинках, каких мы никогда не видали до тех пор. Все это до того увлекало меня, что однажды я даже заплатил деньги, чтобы мне только позволили надеть такие ботинки, но они ока­зались настолько тяжелы и велики, что я не смог сту­пить в них и шагу… Эверест, Эверест – все говорили об Эвересте; тогда я и услышал впервые это слово. «Что такое Эверест?» – спросил я. «Это то же, что Чомолунгма, – отвечали они, – только мы были по ту сторону ее, в Тибете. Чилина-нга говорят, что это самая высокая гора в мире».

В 1922 году семеро шерпов погибли во время вос­хождения; все наше племя тяжело переживало это ужасное несчастье. Однако в 1924 году в горы пошло больше людей, чем когда-либо. Как раз в этом году альпинисты Меллори и Ирвин пропали недалеко от вершины. Я узнал их имена от возвратившихся домой солокхумбских шерпов-носильщиков и запомнил на­всегда. Двадцать девять лет спустя, когда мы с Хил­лари взошли на вершину, мы осмотрели все кругом, чтобы проверить, удалось ли им добраться туда перед гибелью. Мы ничего не нашли.

Никто из моей семьи не участвовал в этих первых экспедициях. Сам я отдал бы все, чтобы участвовать, но был слишком молод. Затем на некоторое время экспедиции прекратились, и в Соло Кхумбу все потек­ло по-старому. Я уже достаточно подрос, чтобы рабо­тать вместе с отцом и старшими братьями, а дел всегда было много. Мы выращивали картофель, яч­мень и немного цампы (своего рода кукуруза), смот­рели за своими овцами и яками, которые давали нам молоко, масло и грубую шерсть для одежды. Прику­пать нам приходилось только соль, иногда немного вяленого мяса из Тибета. Убой скота в Непале осуж­дается, так как большая часть страны хиндская. Да и у большинства буддистов существует такой запрет, поэтому мы не забивали своих яков. Правда, зато иногда выпускали немного крови из шеи яка, не уби­вая его, и смешивали эту кровь с пищей. Мы чувство­вали, что это укрепляет нас – вроде переливания крови, которое делают теперь больным в госпитале. Помню, что такие кровопускания делали обычно осенью, с наступлением холодов, причем не только ради нашего здоровья, но и для самих яков. После то­го как яки все лето хорошо отъедались на пастбищах, они часто становились задиристыми и дрались между собой или убегали, и кровопускание только успокаи­вало их.

В прежние времена моя семья была очень бедной. Но, видно, я и в самом деле родился счастливым, по­тому что после моего рождения все стало меняться к лучшему. В тот же год яки принесли сто телят, и пос­ле этого у нас бывало до трехсот-четырехсот яков од­новременно. Как я уже говорил, наш дом был невелик и перенаселен. Мы ели самую простую пищу. Зато ее всегда было достаточно, и я не помню, чтобы мне при­ходилось ходить голодным; а из шкур и шерсти яков – мы снимали с них шкуры, когда они умирали есте­ственной смертью, – мы делали теплую одежду, ко­торая согревала нас в течение долгой холодной зимы. В отличие от других народов Востока, живущих в бо­лее теплом климате, в Соло Кхумбу носят обувь – сапоги из войлока и кожи, вроде тех, которые можно увидеть в Тибете. Я не помню, чтобы мне хоть раз в жизни пришлось ходить босиком. Непальцы и индий­цы ходят без обуви по самой колкой земле, но для ме­ня это было бы такой же задачей, как для жителя Запада.

Мальчиком я больше всего любил ходить с яками и бродить на воле по горным склонам. Зимой нельзя было забраться очень высоко из-за сильных морозов и глубокого снега, но в другие времена года склоны покрывались густой травой, какую я увидел много лет спустя в Швейцарии. Эту траву мы обычно скашивали для зимнего корма. Намче Базар лежит на высоте 3000 метров, Тами – примерно 3600 метров, но я поднимался с яками до высоты 5400 метров. Здесь, около ледников, у подножья обрывистых стен самых больших гор проходит верхняя граница травы, кото­рую едят яки.

Именно здесь обитает йети, известный на Западе под наименованием «ужасного снежного человека». Я слышал о йети с самого детства; у нас в Соло Кхум­бу о них рассказывали множество историй. Когда ме­ня еще не было на свете, мой отец встретился с одним йети лицом к лицу. Сам я никогда не видал их, и мне было уже больше тридцати лет, когда я впервые уви­дел след йети. Однако мальчиком я иногда находил на каменистых склонах и ледниках помет незнакомого животного, содержавший остатки крыс и червей, – я не сомневался, что это помет йети.

Конечно, я немного побаивался йети, однако любо­пытство было еще сильнее, чем страх. То же самое чувство испытывал я в отношении молчаливых камен­ных громад, окружавших меня. Ламы много расска­зывали об ужасах, подстерегающих человека в зоне снегов, о богах и демонах и чудовищах, куда страш­нее йети, которые охраняют вершины и карают всяко­го, кто осмелится проникнуть туда. Но я знал также, что были люди, в том числе из моего собственного народа, которые поднимались очень высоко по той стороне Чомолунгмы. Пусть некоторые погибли – другие вернулись домой живыми, и таких было гораз­до больше. Мне хотелось увидеть самому, проверить самому. Это было моей мечтой, сколько я помню себя.

Вот они высятся надо мной, великие вершины: Макалу, Лхотсе, Нуптсе, Ама Даблам, Гаурисанкар, Чо Ойю и сотни других. А надо всеми ними – Чомо­лунгма, Эверест. «Ни одна птица не может перелететь через нее» – говорит предание. А человек? Человек, окрыленный мечтой?..

Мир был так велик, Соло Кхумбу так мал. И когда я подрос, то понял, что должен покинуть деревню. Однако, покинув ее первый раз, я направился не в го­ры, даже не в Дарджилинг, а в Катманду, столицу Непала. Мне было всего тринадцать лет, открыто уйти я не мог, а поэтому бежал из дому и чувствовал себя потом очень виноватым. Я знал от Ламу Кипа, что всегда был любимцем родителей. Я и сам очень любил их и не хотел причинять им огорчений. Но слишком велика, слишком сильна была тяга. Я двинулся в Катманду кружным путем мимо Макалу; поначалу один, потом встретил попутчиков. Весь путь занял не­многим больше двух недель. Впервые в жизни я уви­дел город, и он показался мне странным и непонятным, особенно потому, что наш народ исповедует буддий­скую веру, в то время как жители Катманду в боль­шинстве держатся индуистской веры. В конце концов мне удалось найти буддийский монастырь, принимав­ший странников; там я и остановился.

Около двух недель ходил я по городу: смотрел на толпы людей, на базары, большие здания и храмы и многое другое, чего никогда не видел до тех пор. У непальцев хорошая армия, составленная в основном из знаменитых гуркхов, живущих в Центральном и Западном Непале, и мне больше всего нравилось смотреть, как они маршируют, и слушать их музыку. Очень интересными казались мне люди хиндской ра­сы: их лица, одежда и поведение так отличались от всего, что мне приходилось видеть. Однако я ощущал не только любопытство, но и тоску по дому. Встретив знакомых из Соло Кхумбу, которые как раз собира­лись домой, я решил пойти с ними. На этот раз мы шли более коротким путем – по той самой дороге, по которой мне предстояло много лет спустя идти со швейцарцами и англичанами на Эверест. Я пробыл в отсутствии шесть недель, и, когда вернулся в Тами, мои родители так обрадовались, что кинулись меня обнимать.

Правда, потом они поколотили меня.

После этого я оставался дома в течение пяти лет. В эти годы не было никаких экспедиций на Эверест, иначе соблазн оказался бы, вероятно, слишком велик. И все-таки я знал, что не смогу остаться в Соло Кхум­бу навсегда, что не рожден быть земледельцем или пастухом. В конце 1932 года, когда мне было восемнадцать лет, я ушел снова, на этот раз не в Катманду, а в Дарджилинг. И хотя казалось, что я опять пово­рачиваюсь спиной к Чомолунгме, я чувствовал, что на самом деле иду к ней: как раз в это время прошел слух о новой экспедиции, намеченной на 1933 год, и я твердо решил пойти с альпинистами, если только это окажется возможным.

И на этот раз я ушел, не сказавшись родителям. Это было нехорошо; они были добры ко мне, и я лю­бил их. Они были очень простые и набожные люди, особенно моя мать, которая за всю свою жизнь нико­гда не носила хорошей одежды и не ела хорошей пи­щи, потому что отдавала все ламам и монахиням в монастыри. Всегда она была мне настоящей ма­терью – моя ама ла… И я знаю, что своими успехами во многом обязан ее преданности, ее вере, благослове­ниям и молитвам.


Содержание:
 0  Тигр снегов : Тенцинг Норгей  1  1 ПУТЬ БЫЛ ДОЛОГ : Тенцинг Норгей
 2  вы читаете: 2 НИ ОДНА ПТИЦА НЕ МОЖЕТ ПЕРЕЛЕТЕТЬ ЧЕРЕЗ НЕЕ : Тенцинг Норгей  3  3 В НОВЫЙ МИР : Тенцинг Норгей
 4  4 ДВАЖДЫ НА ЭВЕРЕСТ : Тенцинг Норгей  5  5 СТАНОВЛЕНИЕ „ТИГРА : Тенцинг Норгей
 6  6 ВОЕННЫЕ ГОДЫ : Тенцинг Норгей  7  7 ГОРЫ СТОЯТ НА СВОИХ МЕСТАХ : Тенцинг Норгей
 8  8 ПОРАЖЕНИЯ И ПОБЕДЫ : Тенцинг Норгей  9  9 В СВЯЩЕННУЮ СТРАНУ : Тенцинг Норгей
 10  10 МОЯ РОДИНА И МОЙ НАРОД : Тенцинг Норгей  11  11 ПО ГОРАМ И ПО ДОЛАМ : Тенцинг Норгей
 12  12 ГОЛАЯ ГОРА : Тенцинг Норгей  13  13 СВЯТАЯ ГОРА : Тенцинг Норгей
 14  14 НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ВЕСНОЙ) : Тенцинг Норгей  15  15 НА ЭВЕРЕСТ СО ШВЕЙЦАРЦАМИ (ОСЕНЬЮ) : Тенцинг Норгей
 16  16 ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА : Тенцинг Норгей  17  17 В СЕДЬМОЙ РАЗ : Тенцинг Норгей
 18  18 МЕЧТА СТАНОВИТСЯ ЯВЬЮ : Тенцинг Норгей  19  19 ТЕНЦИНГ СИНДАБАД! : Тенцинг Норгей
 20  20 С ТИГРОВОГО ХОЛМА : Тенцинг Норгей  21  Использовалась литература : Тигр снегов
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap