Приключения : Путешествия и география : 11.Золото джунглей : Виктор Норвуд

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16

вы читаете книгу

11.Золото джунглей

К берегу с лаем и визгом подлетела стая свирепых псов, но, когда Чарли вышел из лодки и ногой пнул вожака под ребра, так что тот взлетел в воздух на добрых три фута, собаки поджали хвосты и разбежались… Сквозь деревья я увидел несколько хижин и дым костров, но не заметил ни одного индейца. Это меня встревожило. Кого бы я раньше ни расспрашивал о ваи-ваи, никто не мог сказать о них ничего определенного, и я знал, что невидимый индеец может быть опасен, но Чарли улыбался по-прежнему. Он что-то громко крикнул, потом присел на корточки и закурил трубку.

За деревьями началось заметное оживление, и вскоре оттуда показалось несколько индейцев. Все они были обнажены, и только полоски хлопчатобумажной ткани наподобие фартуков свисали спереди и сзади. Их было шестеро: два старика, один мужчина средних лет и трое молодых. Руки их были украшены ситцевыми лентами с перьями тукана и орла гарпии, а бронзовые тела выкрашены красной краской арнотто и желтой охрой. Их талии были обвязаны плетеными веревками, с которых свешивались пучки ярких перьев. У троих индейцев постарше ситцевыми ленточками были обвязаны и ноги ниже колен, а от мочек ушей свисали крылья черных жуков и желтые стручки, нанизанные на нитку.

Но удивительнее всего была у них прическа. Длинные черные с блестящим отливом волосы были зачесаны назад и пропущены через деревянные трубочки дюймов десяти длиной и около дюйма в поперечнике. Трубочки тоже были украшены птичьими перьями, крыльями жуков, зубами акури и пекари. У всех молодых индейцев были луки из дерева уашиба и по пучку пятифутовых стрел с костяными наконечниками. Длина луков была не меньше восьми футов. Один старик держал в руках духовую трубку, другой — ржавый мачете, а индеец средних лет — копье с широким железным наконечником с зубцами.

Молодые парни были крепкого сложения, и все шестеро — коренасты. Чарли что-то им быстро сказал, старший морщинистый индеец с большим животом и ужасно худыми руками ему ответил, а затем обратился к кому-то в зарослях. Я увидел, как улыбка мгновенно сбежала с физиономии Чарли. Лишь гораздо позднее я узнал, что старик сообщил скорбную весть о смерти жены Чарли из племени ваи-ваи, которая всего лишь занесколько дней до нашего появления умерла от укуса бушмейстера — одной из самых ядовитых змей в Британской Гвиане, да и вообще во всей Южной Америке.

Я видел, что Чарли чем-то расстроен и подавлен, однако он не захотел мне сказать, что случилось. Из чащи нерешительно вышла молодая, совершенно голая, приземистая, полногрудая женщина. Она остановилась и с любопытством стала нас разглядывать. Для индианки у нее была удивительно светлая, почти белая кожа. Талия обмотана куском ткани шириной в два дюйма, на шее — ожерелье из чучел колибри, очень искусно выделанных. Эти миниатюрные птички сохранили все свое великолепие. Их перышки совсем не потеряли ярких красок, и даже клювы и лапки были в прекрасном состоянии.

На ее плече, покрытом татуировкой, на плетеном шнуре висел «пегол» — небольшая сумка, сплетенная из волокна кокоритовой пальмы. На другом плече сидел маленький зеленый попугай. За женщиной из леса вышли два малыша, оба — мальчишки, голые и чумазые. Цепляясь за ее крепкие ноги, они пытливо глядели на нас и терли глаза кулачками. Вскоре к этой группе присоединились еще две женщины. Одна — морщинистая старуха с вылинявшей шкурой ягуара на костлявых плечах и в короткой красной ситцевой юбке, украшенной стеклянными бусами. Другая — девушка лет пятнадцати с развитой не по возрасту грудью.

Девушка застенчиво улыбалась, обнажая черные зубы. В руках она держала лук длиной в пять футов и угрожающе острые стрелы с костяными наконечниками. Все это казалось просто нелепым рядом с ее застенчивой робостью и прелестью ее наготы. На ней был лишь маленький бисерный передничек размером в восемь квадратных дюймов, и я мог ощущать терпкий аромат ее тела даже на расстоянии десяти футов. Она была дика, как зверек, и свободна, как лесная птичка. Из зарослей робко вышел мальчик лет десяти и остановился за спиной девушки. Его живот был в мелких белых волдырях, а кожа между пальцами сильно потрескалась, и из ранок сочился желтый гной…

Из хижины вышла еще одна девушка и остановилась на краю берегового откоса. Она была на несколько лет старше первой, и я заметил, что она беременна. Ее маслянистая кожа блестела, а волосы были связаны на затылке скрученной полоской красной ткани. Из хижины донесся громкий плач, и девушка исчезла за деревьями. Через минуту она появилась снова, держа на руках полнощекого малыша, который сосал ее левую грудь.

За нею выполз еще один ребенок и уселся между ее широкими голыми ногами.

Я подождал еще, но больше никто не появлялся. Чарли сплюнул, когда я спросил его, где же остальные жители.

— Больше нет, — сказал он коротко. — Все умерли. Скоро никого не останется.

Он отвернулся и с подчеркнутым усердием стал разгружать лодку. И тогда я понял, что вижу последних представителей еще одного вымирающего народа, еще одного легендарного племени. Менее ста лет назад к северу от Амазонки жили сотни племен. Это были гордые араваки, свирепые карибы, уаррау, насчитывающие сотни тысяч человек. А теперь во всей Британской Гвиане осталось всего лишь шесть племен, и их численность катастрофически падает. Менее трех лет назад грипп уничтожил последних индейцев племени тарума. И теперь, видимо, настал черед ваи-ваи. Это обособленное племя, верное до сих пор своим древним обычаям, скоро должно уйти во тьму неписаной истории…

В костер подбросили веток, и все индейцы столпились вокруг Чарли, который вынимал из лодки разные вещи и складывал все это в кучу на прибрежный песок. Я достал плиточный табак, куски соли, рыболовные крючки и спички и раздал их мужчинам. Они взяли все охотно, но без особого восторга. У меня было несколько ярдов яркого ситца, стеклянные бусы, зеркальца, гребни, которые я вез специально для ваи-ваи. Я надеялся, что сумею уговорить нескольких индейцев сопровождать меня за Мапуэру, после того как Чарли уйдет обратно. Но я совсем не представлял, что их осталось так мало.

У меня было немного молочного шоколада в особой тропической упаковке, и я угостил им ребятишек. В десять секунд они вымазались шоколадом от подбородка до бровей. Старшим тоже захотелось отведать лакомства, пришлось немного уделить и им. Они наверняка съели бы и обертку, если бы я не остановил их. Пожилые индейцы беседовали друг с другом, с удовольствием жуя крепкий табак. Я привез этот табак для курения, но если им нравилось его жевать — пожалуйста, а не возражаю. Вообще индейцы — большие любители табака. Они умели выращивать и использовать табак задолго до того, как Уолтер Рэли открыл его для европейцев.

Появилось кашири. Над огнем подвесили большой железный котел и положили в него вонючую смесь из сушеной рыбы, протухшей свинины, корней танья и жесткого мяса попугая. Рядом поставили греться еще один котелок поменьше, наполненный темно-бурой жидкостью кассарип — вареным соком маниоки. Кассарип считается очень питательным, но сырой сок маниоки — настоящий яд. Во всяком случае так говорят порк-ноккеры, и не мне с ними спорить.

На мой взгляд, это коричневое варево выглядело довольно противно. Я добавил в большой котел две банки бобов и несколько кубиков приправы «Оксо». Старуха индианка все это время подозрительно следила за мной. Она взяла одну пустую банку, понюхала ее и слизала томатный соус, капавший с зазубренных краев. Молодой индеец схватил другую банку и с интересом стал ее разглядывать. Между ним и двумя другими парнями началась перебранка. Старуха прекратила ссору, отобрала у них банку и унесла в ближайшую хижину.

Я подумал, что не плохо было бы подлечить ноги старшему мальчугану, и начал рыться в аптечке. На зависть остальным малышам он получил еще одну плитку шоколада и не издал ни единого звука, пока я осматривал и ощупывал его ранки и смазывал их потом антисептической мазью. Старуха сидела рядом, следя своими маленькими блестящими глазками за каждым моим движением. Один из стариков подобрал тюбик из-под мази, понюхал его, потом с отвращением отшвырнул и заковылял к костру, где Чарли и вождь племени, индеец средних лет, расправлялись с кашири.

Молодые индейцы устроились на корточках вокруг котла и стали в него заглядывать, но тут старуха высунула из хижины свою высохшую голову и принялась их громко бранить. Тогда двое ребят взяли свои луки и стрелы и направились к зарослям тростника, а третий, у которого через все лицо, от самого лба до полных губ, тянулся шрам, присел на бревно и вытащил из-под хижины какой-то обрубок дерева.

Этот чурбан имел размеры два с половиной фута на полтора и толщину дюйма три. Углы его были слегка стесаны. В нем виднелось несколько рядов отверстий, половина из них была заполнена кусками кварца, турмалина и кремня. Индеец вывалил из большой плетеной сумки целую кучу острых осколков и с изумительной ловкостью стал заколачивать их плоским камнем в маленькие дырочки. К тому времени, когда была готова пища, он кончил эту работу и теперь покрывал чурбан смолистым беловатым клеем, который, как я знал, схватывал не хуже цемента и еще прочнее закреплял осколки в отверстиях.

Пока обсыхал клей, индеец приготовил целую тыквенную бутыль густого черного «мушиного мора» — дурно пахнущей жидкости, которой смазывают терку для маниоки, чтобы предохранить ее от муравьев-древоточцев. Молодая женщина и обе девушки ткали грубую бумажную пряжу на примитивном ткацком станке. На женщине был теперь надет расшитый бисером передник. Ребенок старшей из девушек ползал в пыли; вокруг его пухлой измазанной шоколадом мордочки жужжали мухи. Других детей не было видно.

Здесь было всего четыре хижины. Одна из них использовалась как склад, а та, в которой умерла жена Чарли, стояла пустая. Она будет пустовать до тех пор, пока не появятся благоприятные признаки, что ею не владеет злой дух. Если же этих признаков не будет, хижину, сожгут. Итак, всего две хижины на семнадцать человек. Я мог себе представить, какая мне предстоит веселенькая ночь, но все же это было интересно. Я не хотел устраиваться на ночлег отдельно, боясь обидеть индейцев.

Чарли указал мне на хижину, которая была побольше, и я повесил там свой гамак, стараясь не обращать внимания на всевозможные ароматы. По стенам были развешаны различные украшения, которые индейцы надевают на себя лишь в редких торжественных случаях. Здесь были тиары из подрезанных маховых перьев повис, красно-желтые перья из хвоста и крыльев попугая ара и перья из груди орла гарпии, прикрепленные ситцевыми ленточками к плетеному ободку из прутьев. Здесь были ожерелья из целых тушек птиц — иволги, колибри, ара, нанизанные вместе на одну веревку, пелерины из вплетенных в ткань перьев колибри, отделанные по краям стеклянными бусами.

… Великолепные красочные изделия. Изумительное мастерство! На возвышениях в корзинах из пальмового волокна лежали гребни из шипов дерева, вставленных в большую берцовую кость паукообразной обезьяны, шарики черной смолы карамани, применяемой для починки стрел, тыквенные бутылки с красной, черной, желтой и голубой краской. Я увидел флейты, сделанные из бедренной кости оленя, и свирели из стволов птичьих перьев; скребки для кожи из зубов пекари, вставленные в бамбук и украшенные пучками красных и черных перьев; замысловатые браслеты, вырезанные из верхней оболочки бразильских орехов кастанья.

Я попытался выменять у индейцев что-нибудь из этих богатств, но они соглашались расстаться далеко не со всяким предметом. Мне удалось приобрести ожерелье из передних зубов акури, связку зубов ягуара и клыков пекари, два ожерелья из птичек и пелерину из перьев колибри. Но я никак не мог уговорить их отдать мне хоть какую-нибудь ритуальную маску. Лишь после долгих споров и вмешательства Чарли мне удалось обменять на нож небольшой обрядовый барабан. Они охотно отдавали разные мелкие украшения, флейты, сумки из волокна пальм, но не хотели расставаться с луками, стрелами и особенно с духовыми трубками и копьями.

Но я был очень доволен и тем, что мне удалось получить. Сверх всего я подарил вождю рубашку цвета хаки, несколько маленьких напильников и мотки медной проволоки. Сделка была скреплена пущенной по кругу тыквенной бутылью кашири. Уже опьяневший Чарли немного оживился и стал забывать о своей тяжелой утрате. Вскоре была принесена и гордо выставлена на всеобщее обозрение его губная гармоника, и все, включая старуху, принялись дуть в нее. Просто удивительно, как она не рассыпалась на части.

Два молодых индейца вернулись с речки, таща двадцатифунтовую хаймару и огромную черепаху. Рыбину они бросили старухе, а черепаху повесили на шест, обвязав панцирь веревкой. Потом мы все уселись вокруг кипящего котла и в несколько минут разделались с обедом. Как известно, пальцы были придуманы задолго до ложек и вилок и, по мнению ваи-ваи, мыть их после еды совсем ни к чему, их просто надо облизать как следует.

После обеда Чарли растянулся в тени, надвинув на глаза свою старую шляпу, а я решил сделать несколько снимков. Старуха наблюдала за мной с большим подозрением, а вождь просто испугался, увидев сверкающие линзы, когда я вынул свой фотоаппарат. Чарли смачно сплюнул и что-то произнес. Послышались негромкие возгласы удивления, и все заулыбались. Даже старуха обнажила в улыбке свои беззубые десны.

Чарли хорошо знал, что такое фотоаппарат. По крайней мере знал его основное назначение, хотя и не имел понятия о том, как он действует. Да он и не стремился загружать этим свои мозги. Мясо — это мясо, кашири — это кашири, аппарат — это аппарат. Первое — продукт природы, второе — продукт индейцев, третье — выдумка белых людей. Она не имеет к Чарли никакого отношения и не входит в понятия индейцев. Но я не был первым белым, пришедшим к ваи-ваи с фотоаппаратом. Их снимал Ла-Варре, когда в племени было раз в десять больше народа, а в джорджтаунском музее есть цветные фото ваи-ваи, сделанные экспедицией Хокинса в начале 1945 года.

Но в общем белые люди попадали в отдаленные земли ваи-ваи очень редко. Может быть, именно удаленность поселений ваи-ваи затрудняла проникновение к ним. Индейцев это вполне устраивало. Видимо, я не был желанным для них гостем, хотя они и согласились взять подарки и оказывали мне гостеприимство. Я чувствовал, что они обрадуются, когда я отсюда уберусь. Не знаю, что сказал им Чарли, но они не стали больше обращать внимания на аппарат, да и ко мне не проявляли особого интереса. Чарли улегся снова, и так как солнце стало припекать сильнее, индейцы повалились в свои матерчатые гамаки, подвешенные под крышей длинных хижин. Я был предоставлен самому себе.

Как я и предчувствовал, ночь оказалась не из легких. Вождь, два старика и старуха спали в меньшей хижине, а все остальные были втиснуты во вторую хижину длиной в двадцать, а шириной в пятнадцать футов. Три молодых парня, женщина и обе девушки расположились на нарах, покрытых сухой травой и шкурами животных. Ребятишки копошились в гамаках. Посередине хижины был разведен костер, обложенный со всех сторон камнями, и едкий дым от него заполнял все помещение. Вдобавок ко всему откуда-то несло сушеной рыбой.

О сне для меня не могло быть и речи. Парни храпели, Чарли храпел, десятилетний мальчишка тоже храпел. Постоянно просыпался грудной младенец и надрывно орал до тех пор, пока не поднималась заспанная мать, давая ему грудь. Вторая девушка все время вертелась и крутилась, хлопая себя по голому животу. Когда костер стал угасать, в хижину пробралось несколько собачонок. Они начали шнырять по хижине, пока не разыскали вонючую рыбу, и тут же устроили из-за нее свалку. Тогда поднялась старшая девушка, схватила палку и что есть силы огрела по спине ближайшую собачонку.

За стеной звучали голоса джунглей. Я тихо покачивался в гамаке, обливаясь потом, чутко прислушивался к звукам и, проклиная этот дым, эти запахи, с нетерпением ждал рассвета. К утру я почти ослеп и задохнулся, ломило все кости. Когда я выбрался из хижины, солнечные лучи уже пробивались сквозь кроны деревьев и разгоняли стелющийся над землей туман. Чарли, очень угрюмый с покрасневшими глазами, взял дробовик и вместе с двумя молодыми индейцами отправился в лес. Все трое растворились, словно призраки, во влажной чаще, и вскоре я услыхал выстрел, затем другой.

Я даже не заметил, как они вернулись. Они появились так же тихо, как и ушли. На бронзовых телах индейцев блестели капли росы, одежда Чарли промокла насквозь. На его плече болталась туша небольшого оленя. Из груди и спины животного сочилась кровь, забрызгивая листву. Один юноша нес лаббу и гроздь зеленых бананов, у другого в руках была жирная повис, пронзенная тонкой двенадцатидюймовой стрелой, выпущенной из духовой трубки, и еще какое-то животное, похожее на большую серую крысу.

Я направился к ним, чтобы сделать снимок, но только стал наводить аппарат, как вдруг индеец бросил на землю лаббу вместе с бананами и поднес к своим толстым губам духовую трубку. Все это была так быстро и неожиданно, что я невольно пригнулся. Я услышал, как он дунул в трубку и затем легкий визг стрелы, попавшей в цель. Что-то упало с дерева прямо за моей спиной. Я обернулся и увидел на земле большую зеленую ящерицу.

Она была похожа на какое-то доисторическое чудовище в миниатюре, но это оказалась всего лишь игуана. Такую ящерицу трудно разглядеть на фоне листвы, однако стрела вонзилась ей прямо в горло. Все ваи-ваи, включая стариков, стреляют с невероятной меткостью. В тот же день я видел, как десятилетний мальчик на лету сбил птицу трехфутовой стрелой.

По словам Чарли, молодая девушка была его дочерью и теперь он должен задержаться в деревне, чтобы приготовиться к предстоящей свадьбе: она выходит замуж за одного из юношей. Судя по размерам ее живота, церемония казалась мне несколько запоздалой, но Чарли явно не видел в этом ничего плохого. Только через три дня мне удалось уговорить его отправиться дальше. Я ругался, выходил из себя, умолял — все было напрасно.

Наконец на четвертый день утром он принялся спокойно нагружать лодку и объявил, что готов отправиться в путь и что скоро может начаться дождь… Индейцам, казалось, было все равно, плывем мы или остаемся, но все же в глазах старухи, жевавшей маниоку, я уловил чувство облегчения. Ребятишки возились в пыли, старики присев в тени, молча курили. Двое молодых индейцев с самого утра ушли в лес и еще не вернулись, третий принялся за вторую терку для маниоки.

Женщина расчищала участок у реки, а девушки терли маниоку и пропускали кашицу сквозь сито, выдавливая сок. Сито представляло собой длинный сетчатый мешок, называвшийся матапи, и было подвешено к крыше хижины. К его нижнему концу была приделана крепкая петля, через которую продевалась толстая палка с тяжелым чурбаном на одном конце. Старшая девушка села на другой конец палки, растягивая таким образом ячейки сетки, и собрала целую тыквенную бутыль белого сока. Она вылила его в котел над огнем и оставила младшую девушку наблюдать за ним, а сама вынула из мешка оставшуюся там массу, положила ее на плоский камень и с силой начала колотить по ней дубинкой.

Затем она оставила все сушиться на камне. Эту массу потом размалывают, получая грубую муку, и пекут из нее плоские лепешки, довольно безвкусные, но, говорят, питательные. А если лепешку помазать маслом, то получается совсем неплохо. Сливочное масло, которое я взял с собой в дорогу, кончилось уже много недель назад, да и растительного масла у меня осталось совсем немного, поэтому, когда мне случалось есть маниоку, я приправлял ее сардинами или джемом. А Чарли нередко замешивал маниоку с настоящей мукой, и получался вполне съедобный хлеб. Но все же во время путешествия мы чаше всего ели печенье.

Я покинул поселение ваи-ваи без особого сожаления. Вверх по речке недалеко отсюда были пороги, и пришлось завести мотор, чтобы справиться с сильным встречным течением. Мы пробились сквозь густую завесу низко нависших над водой лиан и вытащили лодку на песчаный берег. Пройти в этом месте речку было невозможно. В ста ярдах отсюда, зажатый между стенами узкого ущелья, бушевал и кипел стремительный поток. Над водой в хаосе пены и брызг выступали острые камни.

Впервые за все время поездки нам пришлось перетаскивать лодку волоком (потом это уже бывало часто). Там, где было необходимо, мы прорубали сквозь чащу дорогу и тащили по ней лодку. Это была медленная, убийственная работа, но только так мы могли преодолеть взбесившийся поток. Порожистый участок, по словам Чарли, тянулся на несколько миль и заканчивался целой серией водопадов. Преодолев еще один волок, полумертвые от жары и усталости, мы оказались на берегу тихой речки, катящей свои воды на юго-восток. Когда мы выбрались из густых зарослей, я увидел вдали горы — неприступные скалы темного, мрачного хребта Акараи, вздымающегося над джунглями.

До них оставалось еще не меньше тридцати миль, но казалось, что они были совсем близко. За два дня нам удалось пройти не больше трех миль, при этом дно нашей лодки оказалось пробитым в нескольких местах. Позднее, когда лодка была уже починена, мы причалили к берегу под сень поникших папоротников и с удовольствием принялись за еду. Я сидел, разглядывая речку, и вдруг подумал, что в том месте, где она делает резкий поворот, вполне может быть скопление россыпного золота. Мне уже встречались такие участки, и я добыл там около семнадцати унций золота и больше двадцати семи каратов алмазов, не считая массы алмазных обломков и циркона. Все это доказывало, что я выбрал верный маршрут.

Все гвианские реки зарождаются в горах Пакарайма и Акараи, поэтому вполне логично сделать вывод, что золото и алмазы, которые находят или находили по рекам и речкам близ морского побережья, были когда-то принесены с этих гор, разрушающихся в течение многих тысячелетий. Где-то там в горах непременно должна быть алмазная «трубка», и, если только я располагал верными сведениями, до нее оставалось уже совсем немного миль.

В месте излучины реки мы устроили запруду, работая по грудь в воде. Футах в восьми от берега, там, где он делает резкий изгиб, из воды выступала песчаная гряда. Мы вогнали в мягкий грунт дна два ряда кольев, соединив концы гряды с берегом, и таким образом получили огороженный участок в пятьдесят квадратных футов. Правда, это была ненастоящая плотина, но все же она достаточно задерживала воду, так что за какой-нибудь час мы вычерпали почти весь подпруженный участок. На дне осталась лишь грязная лужа глубиной всего в несколько дюймов.

Я накопал беловатой глины и наполнил ею лоток, однако никаких следов золота или алмазов там не оказалось. Я стал копать в других местах, но тоже безуспешно. Со злости я уже готов был бросить это дело, как вдруг Чарли, копавший футах в десяти от меня, удовлетворенно хмыкнул и своими короткими пальцами начал разламывать куски глины и бросать их в лоток. Он тщательно промыл глину, а когда слил побелевшую воду, я увидел, как в лотке сверкнуло золото.

Я выудил из лотка самородок. Он весил унции три! Чарли вытащил еще один, потом опорожнил лоток и снова наполнил его глиной. Скоро он вымазался до самых плеч, да и я выглядел не лучше. Вода здесь была мутно-белой, и при каждом нашем движении со дна поднималось еще больше глинистой мути. Но нам было на все наплевать. Следующий лоток принес нам дюжину самородков и целую кучу золотого песка, а всего в этой ямке, разрытой Чарли, мы откопали тридцать унций золота. Мое предположение оказалось верным. Эта излучина была настоящей ловушкой для тяжелых минералов, и все, что тут оседало, прочно застревало в глине.

Потом мы перерыли весь огороженный участок и у самого берега в трех глубоких ямах нашли скопления поменьше.

Намыв еще двадцать унций золота, мы наконец решили, что тут уже больше ничего не возьмешь, и стали счищать с себя грязь. Время здесь было потрачено не зря! Но это место сразу потеряло для меня привлекательность, когда я обнаружил у себя под брюками множество пиявок. Несколько штук прицепилось также к худым ногам Чарли. Мы избавились от пиявок, посыпав их солью, и снова пустились в путь. Река была спокойной, и мы могли не включать мотора.

Вскоре речка начала суживаться. Теперь в отдельных местах ее ширина почти не превышала двадцати футов. Джунгли смыкались все плотнее, и наконец ветви деревьев сплелись в сплошной полог, через который с трудом пробивался дневной свет. Мы пробирались сквозь такой жуткий лабиринт, какого мне еще не доводилось видеть. Нередко нам приходилось прорубаться сквозь петли лиан и плотную завесу ветвей, полностью преграждавших путь потоку воздуха, насыщенного парами. Везде стоял запах гнили и разложения.

Над водой угрожающе наклонились огромные стволы с гнилой сердцевиной. От некоторых осталась лишь оболочка, скрипучая шелуха, готовая рассыпаться на куски и рухнуть при первом же порыве ветра. Прежде, на открытом пространстве, мухи и комары не так уж докучали нам, но теперь они носились целыми тучами, а наша противомоскитная сетка сильно изорвалась, цепляясь за разные сучки и колючки, и теперь мало помогала. Воздух был гнилой и нездоровый, пропитанный ароматом каких-то противных растений, поднимающихся из илистой грязи.

Мы проплывали по безрадостным местам, где погибшие деревья, словно унылые бесцветные скелеты, поднимались из ила и песка. Неподвижные ветки без листьев, перекрученные корни. Иногда поваленные стволы перегораживали речку. Молодые деревца изнемогали под тяжестью лиан. Их стволы, покрытые белыми струпьями, были изъедены сыростью и гнилью и усеяны муравьями. С высохших ветвей клочьями свисала кора, а внизу, у мертвых корней, из липкой грязи с тихим звуком поднимались разноцветные пузырьки газа. На поверхности они лопались, и тогда мелкие затхлые лужи окрашивались всеми цветами радуги.

Над самой водой, словно клубок питонов, свисали ветки с жесткими темно-зелеными листьями, над которыми роилась злая мошкара. Кривые корни были погружены в слегка колышущуюся отвратительную жижу. Из нее поднимались пузырьки газа, производя какие-то странные булькающие звуки. С пестрых красновато-коричневых ветвей в илистую грязь падали спелые стручки и лопались, едва коснувшись земли. Временами из-под какого-нибудь поваленного ствола срывались стайки небольших серых летучих мышей и тут же уносились в чашу, где мгновенно исчезали, сливаясь с пятнистой корой и лишайниками.

Мухи кабури сплошь облепили противомоскитную сетку. Они без особого труда проникали сквозь ее истлевшие ячейки и кусали до крови. Тогда в отчаянии мы накрывались с головой брезентом и включали мотор, не обращая внимания на затопленные стволы и предательские плавучие обломки и сучья. Мы направляли лодку через проходы, а там, где пути Сквозь заросли не было, мы его прорубали. Гул мотора разносился по зловещим безмолвным джунглям на многие мили и, отраженный со всех сторон эхом, постепенно оживлял берега. Зашевелились аллигаторы, почти незаметные среди травы, покрытой пеной.

Сквозь густые и темные заросли скользили, разворачивая свои кольца, змеи. По берегу, извиваясь, ползла лабария, а в реке среди плавающих растений показалась черная водяная змея. На покрытом слизью камне, свернувшись в клубок, неподвижно лежала настороженная линария, сверкая своими маленькими глазками. Эта змея такая опасная и быстрая, что ее боится даже смертоносный бушмейстер.

Когда открытый участок реки кончался и впереди был непроходимый хаос перекрученных ветвей, мы вытаскивали лодку на берег и начинали прорубать себе путь, пока снова не появлялась открытая вода. И так было десятки раз. Нам гораздо чаще приходилось брести по колено в воде и грязи, чем плыть в лодке. Это был ад! Теперь я уже не был обнажен до пояса, несмотря на духоту. Я надел куртку, а к полям наших шляп мы прикрепили накомарники, сделанные из противомоскитной сетки, и обвязали их вокруг шеи. Только так можно было спасти глаза от мух кабури.

С утра до ночи я не просыхал от пота и не мог уберечь руки и плечи от синяков и ушибов, да и Чарли был весь истерзан, несмотря на его загрубевшую кожу. Я потерял всякое представление о времени. Мы тащили, волокли, брели, рубили ветки, потели и ругались. Каждый пройденный ярд был победой, и мы все же двигались вперед. Но приходилось больше перетаскивать лодку волоком, чем тянуть ее по воде на веревке, прорубаясь сквозь сплетение ветвей. Нам случалось переваливать через возвышения, используя корни деревьев как ступеньки. Но они нередко оказывались гнилыми, а земля вокруг них была размыта последними дождями, так что корни не выдерживали, и мы скатывались вниз.

Часто нам приходилось ползком пробираться под стволами поваленных деревьев, и, если лодка там не проходила, надо было подвешивать блок и переволакивать ее через бревно. Мы ощупью пробирались по узким лощинам среди густого кустарника и папоротника чуть ли не в рост человека. А в тех местах, где извилистые речки, по которым нам время от времени удавалось плыть, впадали в долины с крутыми склонами, нам снова приходилось доставать блок и веревки. Иногда веревка лопалась или слетал блок, лодка с грохотом падала в густые заросли, мы падали вместе с ней, образуя клубок из рук, ног и колец верёвки. И всегда здесь оказывались лианы или скрытые корни, за которые мы непременно цеплялись, особенно я. А тут еще постоянный страх, как бы не наступить ногой на змею.

Иногда мы по пояс проваливались в ямы с застоявшейся водой. Они были скрыты густым кустарником, так что их нельзя было заметить вовремя. Местами нам приходилось ползти. Мы скользили по бурому ковру мокрых прелых листьев, откуда выползали тысячи свирепых муравьев и кусали нас. Острая трава резала руки, а сломанные сучья рвали одежду и тело. Если, поскользнувшись, ты необдуманно хватался за свисавшую лиану, она тут же рвалась, и тебе лишний раз приходилось падать в грязь или колючий кустарник.

За что бы мы ни схватились, все было гнилым или кишело муравьями и многоножками. Однажды скорпион укусил Чарли в левую пятку, но его жало не смогло проникнуть сквозь толстую, жесткую кожу. А ведь он мог вцепиться не только в пятку… Но все это было не так уж страшно. Нужно было напрячь все силы, ведь такая трудная дорога не будет длиться вечно. Добираясь до воды, мы наскоро латали лодку, спускали ее на воду и шли следом за ней, потому что в речке бывало слишком мелко и мы не могли увеличивать осадку суденышка. А когда мы достигали более глубоких мест и могли наконец-то сесть в лодку, содрав с себя отвратительных пиявок, почти всегда оказывалось, что русло реки так сильно забито водяной растительностью, что нельзя было воспользоваться мотором. И мы принимались грести.

В воде я все время боялся нападения ската, не забывая того случая на Курупунге. А пока я думал о скате, меня раза два ударил током электрический угорь! Все это очень выматывает нервы, когда не знаешь, какое очередное потрясение тебя поджидает: ужалит ли тебя в ногу змея, или из сумрачного леса вдруг появится анаконда и обовьет тебя своими кольцами. Не знаю, беспокоило ли все это Чарли. По его виду этого нельзя было сказать. Он ко всему относился спокойно и, не задумываясь, брел босиком по воде.

Наконец мы вышли к такому участку, где речка намного расширялась, но, видимо, где-то поблизости она была просто подпружена. После бесконечного мрака джунглей открытая вода дала нам хотя и короткую, но очень приятную передышку. Спокойная гладь реки сверкала под лучами солнца, гигантские стрекозы парили в воздухе или стремительно носились над водой, слегка касаясь ее крыльями. Но дальше снова надо было прорубать себе дорогу, потому что деревья здесь стояли сплошной стеной, и мы никак не могли протащить лодку. Иногда между могучими стволами не мог бы протиснуться и худой человек, а я был не таким уж худым, хотя и сбросил уже больше тридцати фунтов, если судить по болтавшимся брюкам.

Спустя некоторое время мне все же удалось включить мотор, и, когда его гул нарушил относительную тишину, впереди за возвышением послышались громкие всплески и неожиданный рев аллигаторов… Но когда мы туда подъехали, я увидел, что это со дна реки поднимается огромная скала, покрытая зеленым мхом. Она разделяла поток на две струи, и течение в этом месте становилось угрожающе быстрым. Сильное течение неожиданно подхватило нашу лодку, завертело ее и мгновенно понесло по узкому проходу мимо скалы навстречу затягивающему водовороту!

Мы включили мотор на полную мощность и стали отчаянно грести, чтобы не попасть в этот бурлящий котел. Нам удалось выбраться в спокойные воды, но дальше речка опять сузилась и деревья снова сомкнулись над нашими головами, почти не пропуская солнечных лучей. Аллигаторов в этом месте было видимо-невидимо. Они были повсюду. На илистой пойме среди корней деревьев и в узком русле речки. Сотни аллигаторов, напуганные гудением мотора, с ревом выползали из прибрежной слякоти и, налезая друг на друга, спешили к воде.

Нельзя сказать, что меня радовала перспектива плыть среди аллигаторов, но, судя по всему, нам больше ничего не оставалось. Крикнув Чарли, чтобы он убавил обороты, я достал винтовку и стал пробираться к носу лодки. Но вместо того чтобы сбавить ход, Чарли неожиданно включил мотор на полную мощность, и лодка рванулась вперед. Повернувшись к нему, я осыпал его всеми ругательствами, какие только существуют на свете, а лодка в это время врезалась носом в барахтающуюся массу. Я чуть не свалился за борт. Теперь Чарли сбавил ход и схватил весло. Он вскочил и стукнул по спине ближайшего аллигатора, отчего лодка угрожающе запрыгала. Уже не было времени прицелиться как следует. Я разрядил всю обойму в ревущих чудовищ, стараясь попасть в сверкающий белый живот. Скопление стало рассеиваться. Аллигаторы метались во все стороны, они были буквально и под нами и над нами. Одни подныривали под лодку, а другие пытались забраться в нее. Колотя хвостами по воде, они обливали нас с ног до головы, а одно чудовище ухватилось своими челюстями за планшир у носа лодки, угрожая раздавить его, как яичную скорлупу.

Я выстрелил ему в глаз, и, когда аллигатор перевернулся вверх брюхом, все остальные бросились разрывать его тушу. Высоко в воздух взлетали брызги, окрашенные в малиновый цвет. Вода вокруг кипела. Но вот в массе аллигаторов появился какой-то просвет, Чарли оттолкнулся веслом о спину одного из них и дернул за пусковой шнур. Когда заревел мотор и лодка ринулась вперед, я растянулся на скамье. Но передышка была недолгой… Сидевший на руле Чарли, на лице которого снова появилась улыбка, объезжал нависшие над водой кусты, мешавшие нам смотреть вперед. В этот момент с раздирающим треском начало валиться какое-то дерево, однако на полпути было задержано лианами и повисло на их узловатых нитях. Но оно всем весом навалилось на другое дерево, сломав его у самых корней. Дерево резко наклонилось, его ветви, свисавшие в воду, взметнулись вверх. Мы не успели предотвратить опасность, и лодка врезалась в массу ветвей. Толстая упругая ветка хлестнула меня по груди. Лодка продолжала двигаться вперед и прижимала меня к ветке все больше, отгибая ее назад. Мне надо было или пригнуться, или выпрыгнуть за борт. Я пригнулся, стараясь не выпускать ветку из рук, чтобы не хлестнуть Чарли, но она была слишком упругой и тут же вырвалась из моих влажных ладоней. Чарли заметил ее и быстро пригнулся, а ветка просвистела у него над головой и ударила по бензобаку мотора!

С чмокающим, раздирающим звуком часть борта, к которой крепился мотор, откололась, мотор шлепнулся в воду и исчез, оставляя за собой пузыристый след! О том, что мы когда-то обладали механическим транспортом, теперь напоминал только полупустой бидон с бесполезным уже бензином да расходящиеся по воде блестящие маслянистые пятна…


Содержание:
 0  Один в джунглях. Приключения в лесах Британской Гвианы и Бразилии : Виктор Норвуд  1  1. Алмазная лихорадка : Виктор Норвуд
 2  2. Через Вест-Индию : Виктор Норвуд  3  3. Джорджтаун : Виктор Норвуд
 4  4. Я отправляюсь в путь : Виктор Норвуд  5  5. Смерть на реке : Виктор Норвуд
 6  6. Летучие мыши Курупунга : Виктор Норвуд  7  7. Под желтой луной : Виктор Норвуд
 8  8. Индеец Чарли : Виктор Норвуд  9  9. Морские раковины в джунглях : Виктор Норвуд
 10  10. Ручей смерти : Виктор Норвуд  11  вы читаете: 11.Золото джунглей : Виктор Норвуд
 12  12. Алмазное счастье : Виктор Норвуд  13  13. Катастрофа : Виктор Норвуд
 14  14. Яд болот : Виктор Норвуд  15  15. Двуногие волки : Виктор Норвуд
 16  16. Кошмарное путешествие : Виктор Норвуд    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap