Приключения : Путешествия и география : 16. Кошмарное путешествие : Виктор Норвуд

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16

вы читаете книгу

16. Кошмарное путешествие

Я понимал, что нужно пробираться обратно к реке. Это было единственным разумным решением. А уж что делать потом — это вопрос другой. Но делать что-то надо. У меня снова начался приступ лихорадки, и я пожевал немного листьев абатуа. Потом разыскал листья амапы — народное индейское болеутоляющее и антисептическое средство. Я привязал их к искалеченной руке, оставив два здоровых пальца свободными, но их малейшее движение вызывало острую боль в остальных пальцах, так что они оказались практически бесполезными. К ранам на голове я тоже привязал листья амапы.

Я отправился к берегу ручья, к тому месту, где оставил плот. Теперь в тростниках плескалась вода и мой плот снесло.

Травянистая лужайка кончилась, начались заросли тростника. Я, не раздумывая, пошел прямо сквозь них, уверенный, что иду в нужном направлении и что река должна быть где-то близко. Я брел по колено в воде и жидкой грязи, но через некоторое время илистая топь сменилась довольно твердой почвой. Я пробирался сквозь тростник, надеясь выйти к месту впадения ручья в реку. Местность все время повышалась, заросли тростника становились реже, но пушистые верхушки мешали смотреть вперед. Я продолжал свой путь, уверенный, что вот-вот выйду к воде. Но снова начался спуск, и почва постепенно делалась все мягче и мягче, пока под моими сапогами опять не зачавкала жидкая черная грязь.

Тучи комаров доводили меня до исступления. Я закутал голову рваной курткой, но это не очень помогло. В конце концов, я обмазал обнаженные участки тела вонючей грязью. Казалось, не будет конца этим проклятым тростниковым зарослям, и, чем глубже я в них забирался, тем болотистее становилась почва. Куда бы я ни повернул, всюду была лишь жидкая грязь да поблескивающая вода глубиной от нескольких дюймов до двух футов. Я понял, что безнадежно заблудился, и меня охватил панический ужас…

Над головой висело зловещее серое небо. Не было видно ни гор, ни деревьев, которые могли бы служить мне ориентиром. Я старался подавить свой страх и продолжал двигаться. Ведь должен же я куда-то выйти наконец. Речка стала глубже, и я решил, что приближаюсь к устью. Тростник поредел. Я шлепал между кочками растрескавшейся грязи с пучками тростника на вершинах и теперь уже видел деревья и сверкающую гладь воды.

Я с огромным трудом выдирал ноги из вязкой грязи и все же постарался прибавить шагу, радуясь, что кончаются эти кочки с тростником. Но ручей, вдоль которого я шел, впадал не в реку, а в какое-то мелкое озеро, разлившееся, насколько хватает глаз, среди перекрученных, изогнутых корней…

За этими причудливыми арками сплошной стеной вставали джунгли. Пробраться сквозь темные туннели в зарослях можно было только по узловатым предательским корням, и я начал карабкаться, оступаясь, скользя и отчаянно цепляясь за них. Меня гнал вперед страх перед змеями и аллигаторами. С жестких листьев взлетали стаи озверевшей мошкары, всюду стоял невыносимый запах гнили и плесени. Я снова обмазал лицо и руки грязью, но ведь глаза не залепишь. Это был настоящий ад.

Вскоре стали попадаться огромные деревья, а когда начался постепенный подъем, воздушные корни заметно поредели и потом вообще затерялись среди свисающих пальмовых листьев и густого кустарника. Я брел по щиколотку в воде, забираясь все глубже и глубже в лабиринт серовато-зеленых стволов, пробивая и прорубая себе дорогу сквозь мокрую листву, которая живой стеной смыкалась за мной. Я потерял всякую ориентировку. Со всех сторон меня окружали хмурые стволы, а сплетенные ветви и фестоны лиан совсем закрывали небо.

Куда бы я ни посмотрел, всюду блестела неподвижная, темная вода, и, если я останавливался, чтобы передохнуть, жуткое молчание джунглей нарушали только звуки падающих в воду стручков да стук скатывающихся по листьям капель. Волокна светлого тумана медленно проплывали в этом царстве мрака. Без компаса я был совсем беспомощным. Наш старый способ определения севера по мху, растущему на затененной стороне деревьев, в джунглях неприменим. Мхи и паразиты растут здесь везде, где только могут зацепиться, облепляя дерево со всех сторон. Даже сильный ветер, ломающий верхушки деревьев, сюда вниз почти никогда не проникает. Трава вокруг спутанных корней здесь так же неподвижна, как и вода в темных лужах между кочками.

Я уже не знал, где ручей, где река и совсем не представлял, в каком направлении двигаюсь. Но все же не терял уверенности, что рано или поздно выйду к реке. Положившись на волю случая, я старался подавить тревогу и привыкнуть к мысли, что мне предстоит пробираться через эти дебри. Я пробьюсь, я должен пробиться. И я продолжал двигаться, рубить ветки, карабкаться, ругаться, падать до тех пор, пока не спустилась ночь, слившаяся с тусклым полумраком дня. И вместе с темнотой пришел страх. Где найти пристанище на ночь, как выбраться на сухое место, пока еще видно хоть что-нибудь?…

Все же я нашел себе «берлогу» среди корней огромного дерева. В стволе было дупло, куда могли бы втиснуться три человека. К моему удивлению, здесь оказалось довольно сухо. Мох и прелые листья поднимались над водой, так что можно было устроиться даже с некоторым комфортом, если не считать обилия насекомых. Прежде чем забраться в дупло, я проверил, нет ли в нем змей и сороконожек. Казалось, что этой ночи не будет конца. Со всех сторон неслись какие-то таинственные всплески и громкое ворчание, а страшный рев аллигаторов не смолкал почти до утра. Среди кривых корней вокруг моего убежища носились летучие мыши.

Потом ненадолго показалась луна, посеребрив неподвижную воду между стволами деревьев. Лягушки квакали не умолкая. Но под утро бледное небо затянуло тучами, поднялся ветер и загудел высоко в ветвях. Во всю силу хлынул дождь, неизбежный, безжалостный дождь. Он застучал по плотной листве и, пробившись сквозь нее, капал в болото и бесчисленными струями стекал на дно дупла, пропитав насквозь пористую подстилку из мха и листьев.

Когда дождь кончался, с листьев и с веток еще долго капала вода, так что трудно было понять, когда идет дождь, когда нет. Но я спал, несмотря ни на что, свалившись от изнеможения. Пробуждение было безрадостным. Все мое тело онемело и ныло. Рука, покрытая коркой запекшейся крови и густо усеянная насекомыми, кошмарно болела. При каждом движении с лица и бороды отваливались куски растрескавшейся сухой грязи. Я снова обмазался грязью и двинулся по мрачному лесу, подгоняемый ужасной мыслью, что я долго не протяну в таком состоянии — без пищи и все время мокрый.

Но эта адская ночь была лишь началом, за ней последовало много таких ночей. Я брел, пробивался, падал. На следующую ночь я снова отыскал пристанище, если его можно было так назвать, и наконец-то выбрался из сплошного болота на твердый грунт. Но мои мучения только начинались. Я буквально умирал от голода. Меня терзала лихорадка и боль. Бесконечные дожди загнали почти всю живность в самую гущу леса. Я видел лишь нескольких жалких птичек, но поймать их было невозможно.

Все последующие дни я жил, как дикий зверь, испытывая совершенно звериный голод. Я выкапывал разные корни: ямс, маниоку, танья. Здесь не было ни фруктов, ни ягод, ни орехов. Если мне встречались озерки и ручейки, я часами безрезультатно пытался пронзить заостренной палкой юркую рыбу, но все мои усилия сделать это левой рукой выглядели просто смехотворными. Иногда я ухитрялся поймать несколько крошечных рыбешек, но это случалось очень редко. Если мне удавалось найти какое-нибудь прибежище на ночь, там всегда было полным-полно жуков или муравьев.

Чтобы не спать на голой земле, приходилось вбивать колья и делать настил. Эта, казалось бы, обычная и несложная работа превращалась для меня в постоянную пытку. Я обливался потом и почти терял сознание от боли.

Все мое путешествие было сплошным кошмаром, которому, казалось, не будет конца. Страдание, боль, промозглая сырость, страх и вечный мучительный голод. Меня без конца терзали крошечные красные клещи, которые забирались под кожу вызывая нестерпимый зуд. Я совершенно терял власть над собой и в кровь расчесывал тело, а кровоточащие ранки еще больше привлекали злобных насекомых. Как-то я нашел кремень. Теперь задолго до наступления темноты я принимался высекать огонь, ругаясь от досады, когда мои усилия оказывались бесплодными. Я подолгу сидел на корточках над кучкой сухих (или только по виду сухих) щепок и мха, которые мне с трудом удавалось извлечь из какого-нибудь дупла, и упорно старался высечь искру из лезвия мачете. Иногда мне это удавалось. Но обычно, если я даже и ухитрялся высечь огонь и раздуть крошечное пламя, с бесконечным терпением стругая и подкладывая тонкие щепочки, неожиданный ливень гасил этот слабый огонек, не оставляя даже следа…

Такие ночи, когда я оставался без огня в непроглядно черной тьме, почти сводили меня с ума. Каждый час казался вечностью, каждый звук — угрозой. Я лежал на своей постели из веток, устроенной на кольях, и страх сжимал мое сердце: я боялся змей, летучих мышей, притаившейся мучительной смерти. А днем были свои страхи, которые так же неотступно следовали за мной: страх свалиться от ужасной болезни, страх встретиться с каким-нибудь зверем. Пить приходилось любую воду, и часто я не мог найти ничего, кроме грязных дождевых луж, позеленевших от тины. Я старался пить поменьше и терпел до тех пор, пока жажда, вызванная лихорадкой, становилась совершенно невыносимой.

Бывали моменты, когда я просто бессмысленно блуждал от одного места к другому, не сознавая, что делаю. Иногда я устраивался на ночлег, а когда просыпался, вспотевший и дрожащий, то оказывался в совершенно ином месте. Однажды в минуту просветления я догадался привязать к рукоятке мачете петлю из тонкого, но необычно прочного волокна пиассавы и, ложась спать, надевал ее на запястье. Это выщербленное лезвие было в тысячу раз дороже всех алмазов и золота, вместе взятых.

Я не решался тревожить свою раненую руку, просто держал ее все время завернутой в листья амапы, а сверху время от времени наматывал новые куски рубашки, когда прежние становились черными от крови. Рука болела теперь не так сильно, если, конечно, я случайно не задевал ее. Вся кисть онемела, и временами я чувствовал дергающую боль. Я мог кое-как двигать двумя здоровыми пальцами, но делал это лишь в самых крайних случаях. Во время сна или просто отдыха я всегда закутывал голову курткой, а руки обертывал большими листьями, Да и на себя наваливал листьев. И все-таки просыпался я всегда искусанный, а по всему телу ползали всякие насекомые. Особенно терзали меня муравьи. И всегда я просыпался в страхе, гнетущем страхе, не укусила ли меня этой ночью зараженная летучая мышь — переносчик бешенства? Раны у меня на голове покрылись струпьями, но я все-таки не снимал с них повязок.

Однажды я убил обезьянку. Она сидела на дереве, под которым я нашел яйцо, выпавшее из гнезда на мягкий мох и, кажется, не разбившееся. Обезьяна, одна из стаи тех красных ревунов, которых я слышал предыдущей ночью, сидела на высоте футов двадцати и сквозь листву внимательно разглядывала яйцо. Я мгновенно схватил его и уже собирался выпить, как вдруг мне в голову пришла счастливая мысль. Я положил яйцо на место и отошел в сторону. Когда обезьянка, как я и предполагал, с ужимками спустилась вниз, я с силой бросил в нее мачете и попал прямо в голову. Весь остаток утра я потратил на то, чтобы разжечь костер, и только к вечеру отодрал последний кусок волокнистого мяса от зажаренной, пахнущей дымом тушки. Я съел все до крошки, оставив лишь обглоданные кости да кишки, которые в тот же миг густо облепили муравьи.

Иногда я вдруг выходил к заросшему тростником берегу какого-нибудь более или менее широкого потока, и тогда мне казалось, что я наконец выбрался к реке. Но меня всегда ждало горькое разочарование… Несколько раз, когда я на мелком месте пил воду или просто с наслаждением смачивал лицо, на меня чуть не напали аллигаторы. Нередко пирайя пыталась вцепиться мне в щиколотку, но это не представляло опасности, так как я никогда не снимал сапог. Зато пиявки забирались внутрь через рваные голенища. Когда я еще раз наткнулся на стайку пирайи, я решил использовать раздувшуюся от крови пиявку и добыть себе пищу. Я срезал тонкий стебель лианы и привязал к его концу кусок тряпки, пропитанной кровью пиявки, вернее сказать, моей собственной. Когда я опустил эту леску в поток, к ней молнией метнулась пирайя. Я быстро выхватил леску из воды вместе с тремя рыбками, которые вцепились в тряпку своими острыми зубами. Четвертая сорвалась в воду и не успела упасть, как еще одна пирайя впилась ей в брюхо…

Все трио билось у моих ног, издавая какие-то странные хрюкающие звуки. Я раскроил им головы. Одной из них я отрезал голову совсем, но и после этого страшные челюсти продолжали щелкать… Часть рыбы я съел в сыром виде. Ведь если два дня питаться только корешками, не приходится быть привередливым. Голод, вообще, не знает ни границ, ни брезгливости, ни жалости. Один раз я заметил повис, сидевшую на поваленном стволе, и метнул в нее мачете. Когда она свалилась на землю, я увидел, что от птицы остался почти один скелет да перья, а остальное было сильно изъедено муравьями. Я стал разыскивать мох и сухие ветки и потом принялся за обычную нудную процедуру разжигания костра, но на этот раз мне повезло. Собирая ветки, я нашел бутылочную тыкву с начисто выеденной сердцевиной. В ней поселился громадный паук, но я тщательно прополоскал ее и наполнил водой. У меня получился неплохой котелок. Я ощипал перья с жалких останков повис и положил в тыкву, добавив несколько листиков танья и кусочки ямса. Этот «суп» влил в меня новые силы.

На следующее утро у меня сильно начала болеть рука, а под мышкой я заметил небольшую опухоль. К вечеру она стала размером с яйцо, и начались такие страдания, каких я еще не знал. Когда боль стала совсем невыносимой, я принялся разжигать огонь. Теперь я всегда устраивал над костром навес из листьев. Это спасало пламя от внезапного дождя и от постоянно сыпавшихся с ветвей капель. Я нагрел воды в котелке и начал снимать с кисти повязку. Листья амапы и первый слой материи пришлось отмачивать в горячей воде, и, когда они отстали, я был просто потрясен, увидев руку. Разрубленные пальцы страшно распухли и воспалились, а из ран сочился желтый гной. Кончики пальцев стали серовато-белыми… Меня бросило в жар от страшной мысли, что началось заражение крови, возможно, даже гангрена. Пока я промывал воспаленные, гноящиеся ткани, я испытывал и душевные и физические муки. Наложив на раны припарку из свежих листьев амапы, я снова забинтовал кисть пригнув искалеченные пальцы к ладони, а потом сварил порцию тонизирующего средства

из листьев йоко.

Как-то в полдень, когда я медленно брел по узкой извилистой тропке, проложенной дикими свиньями по самому краю болота, я вдруг увидел рой золотисто-коричневых пчел, облепивших поваленный бурей ствол какого-то дерева. От полного падения его удерживали высохшие ветки других мертвых деревьев, наклоненных во все стороны под разными углами. Белые призраки с ободранной пятнистой корой и расщепленными скрученными стволами. Гниющие стволы лежали в спутанной массе погибших и погибающих лиан и были покрыты плесенью и грибами. Надежда получить сладкую концентрированную энергию ободрила меня, и я двинулся через трясину, утопая по колено в грязи. Мед…

Я принялся откалывать сухие щепки от растрескавшегося бревна. Древесина внутри была такой гнилой и высохшей, что крошилась на мелкие куски. Я сгреб порядочную кучу листьев, положил сверху щепки, собираясь устроить костер прямо под широкой трещиной, расколовшей ствол поваленного гиганта. Теперь я уже не боялся, что мне не удастся разжечь огонь. Больше мне не приходилось бесконечно возиться с кремнем и щепками. Я стал применять другой способ, о котором, несомненно, вспомнил бы с самого начала, не будь мой мозг одурманен лихорадкой. Теперь у меня была трутница — коробка из-под табака, в которой лежала обугленная тряпочка. Искру надо был высекать по-прежнему, но все это уже не представляло сложной проблемы. Достаточно было нескольких искорок, чтобы поджечь тряпочку, а потом я без особых трудностей переносил огонек на пучок травы или лучинку, осторожно дуя на тлеющий трут.

Мох и щепки вскоре запылали и закрутились, потом огонь охватил крупные ветки. Когда языки пламени стали лизать ствол мертвого дерева, я подбросил в огонь мокрых прелых листьев. Густо повалил едкий желтый дым, окутал ствол и стал проникать в трещину.

Оттуда выскочила двенадцатидюймовая многоножка и мгновенно скрылась в трещине другого бревна. Откуда-то сорвалась небольшая сова и стала кружиться среди путаницы неподвижных ветвей. Из грязи выпрыгнула огромная зеленая жаба, уселась на кривом корне и уставилась на меня своими выпуклыми глазами. Ее горло бурно вздымалось, она закрывала при этом глаза и громко квакала. Ярким пламенем вспыхнули поднимавшиеся со дна трясины струйки болотного газа, охватив корни поверженного гиганта. Потревоженные дымом пчелы сердито загудели и заметались в нерешительности. Вереницы муравьев отчаянно забегали во все стороны.

Вдруг почти весь золотистый рой поднялся, отлетел на несколько ярдов и опустился на другое дерево с подветренной стороны. Из трещины все еще вылетали отдельные пчелы по одной, по две и, одурманенные дымом, падали иногда в воду. Я принялся рубить ножом ствол у самого «улья». После нескольких ударов гнилое дерево просело и изнутри с гудением вылетело еще несколько пчел. Одна забралась мне под рубашку, но, не ужалив, вылетела через дырку обратно. В клубах дыма я уже видел груду медовых сот. Они влажно поблескивали, когда их охватил жар пламени, и со ствола стали стекать капли растопленного воска и меда.

Я воткнул мачете в золотистую массу и начал выламывать куски. Глаза у меня слезились от едкого дыма, но я все же добрался до этого сладкого чуда. Обугленный ствол прогнулся и осел в илистую топь. В воду упал кусок горящего дерева и погас с громким шипением, окутываясь клубами пара. Я отправился дальше, наслаждаясь захваченной добычей. Мед был жидкий, грязный, смешанный с воском, но я с жадностью пожирал кусок за куском, пока меня не замучили насекомые, и я должен был смыть с лица и бороды липкие остатки.

Вокруг носились мухи кабури. Укусы их были похожи на укол раскаленной иглы. Я зачерпнул из трясины немного глины и обмазался ею.

Меня стали беспокоить ноги. Левая пятка была стерта, а между двумя пальцами чувствовалась сильная боль. Сапоги мои порвались и потрескались, подошвы стали тонкими, как бумага, и в некоторых местах протерлись до дыр. Но все же эти сапоги оказались удивительно прочными. Любая другая обувь при таком тяжелом пути давным-давно разлетелась бы в клочья. Если регулярно смазывать их специальным составом, сапоги продержались бы всю обратную дорогу до Джорджтауна без серьезной починки. Но после длительного пребывания в сырости кожа позеленела от плесени и отстала от рантов.

Ведь я не снимал сапог с самой Эссекибо… Когда я в конце концов с трудом стянул их с ног, мне в лицо ударил невыносимый едкий запах. Носки все протерлись, пятки были совсем голые, а остатки шерсти свалялись в твердые комки. Между болевшими пальцами на левой ноге отложили свои яички тропические песчаные блохи «чиго». Это место распухло и представляло собой белый волдырь размером с горошину, с черным пятнышком в середине. Аккуратно выковырять их оттуда щепочкой было нелегко, хотя и не особенно мучительно. После удаления волдыря на ноге осталась кровоточащая глубокая ранка.

Я срезал верх «носков» и натянул на лодыжки, стараясь прикрыть и пятки. Из какой-то щели выскочил одинокий муравей понопонари и устремился прямо на меня по бревну, где я сидел. Я раздавил его каблуком сапога, который держал в руке, и воздух наполнился сильным запахом муравьиной кислоты. Я нее знал, сколько миль уже прошел. Мне казалось, что сотни. Я брел уже много дней, утратив всякое представление о времени и направлении. От меня исходило ужасное зловоние, запах моего собственного тела и грязных лохмотьев вызывал тошноту. Борода свалялась клоками.

Дождь принимался лить через каждые несколько часов с удивительным постоянством. Иногда он продолжался всю ночь и большую часть дня. Часто за весь день мне не попадалось ни одного живого существа, даже птицы. Эти насквозь мокрые, угрюмые джунгли казались необитаемыми, но каждую ночь я слышал хриплый рев обезьян. Днем я почти никогда не видел ни одной обезьяны. Я брел по тропинкам, пробитым в подлеске тапирами, оленями и свиньями, но ни разу мне не повстречался ни олень, ни кабан, хотя несколько раз я довольно близко слышал пронзительный визг свиней и громкий хруст кустарника и видел много их следов в тех местах, где они объедали нежные побеги.

Однажды буквально в ста шагах от меня по мрачному «туннелю» среди сплетения густых ветвей проходил тапир. Животное взглянуло на меня и, словно тяжелый танк, ринулось в чащу… Несколько раз я натыкался на дымящиеся кучи помета. Но обычно я видел только ящериц. Я ставил силки на агути и лаббу, да и вообще на всякую живность, но за все время изловил только молодого дикобраза и розовую крысу. Бывали у меня и сытые дни, бывали и очень скудные. Как-то раз я лежал на берегу мелкого ручейка, наполняя котелок, как вдруг прямо у меня под носом из воды выпрыгнула пятифунтовая рыбина и любезно разлеглась на груде плавающих корней. Я проткнул ее мачете, прежде чем она успела броситься обратно в воду. А поднимаясь вверх по берегу, я чуть не споткнулся о черепаху…

Но зато в последующие двое суток я не встретил даже жабы. Казалось бы, пять фунтов рыбы и черепаху можно растянуть надолго, но ведь здесь все так быстро портится, что оставлять, впрок ничего нельзя. Черепаху я съел за один присест, сварив ее в собственном панцире. В следующий раз я уничтожил порядочную часть рыбы, а остатки закоптил. Но даже в таком виде уберечь ее от муравьев и мясных мух было невозможно Муравьи сожрали, пожалуй, больше, чем досталось мне. Я видел, как они уволакивают кусочки рыбы, неся их на себе, как они это обычно делают, но помешать им не мог. От муравьев нет, защиты, кроме разве стеклянных банок или бутылок, закупоренных чем-нибудь более надежным, чем обычная пробка.

У меня все время было то густо, то пусто. Чего не удавалось утащить муравьям, приканчивали огромные жуки или жирные тараканы. Я снова надел сапоги и отправился дальше. Я всегда старался идти по линии наименьшего сопротивления, всячески экономя силы. Если тропинка, по которой я шел, обрывалась, я продирался сквозь заросли до тех пор, пока не натыкался на новую, но никогда не пытался прорубить себе дорогу через чащу, если можно было идти по тропинке, даже когда она уходила в сторону от избранного мной маршрута. Меня устраивало любое направление, если в общем это был север, северо-запад или северо-восток.

Рано или поздно я все же должен был выйти к реке, будь то Кассикаитью, Эссекибо или Бурро-Бурро. Когда у меня начинался приступ лихорадки и затуманивалось сознание, я совершенно бесцельно плутал по лесу, но я знал, что если только не начну бесконечно кружить по своим же собственным следам, то, безусловно, когда-нибудь выберусь отсюда. Лохмотья теперь болтались на мне свободно. Штаны в поясе стали велики дюймов на двенадцать, и конец тонкого ремешка, рассчитанного на талию в сорок восемь дюймов, свисал теперь от пряжки чуть ли не до колена. Вероятно, за время моих отчаянных скитаний я сбросил не меньше шестидесяти фунтов…

Найти съедобный корень было не так просто. То, что торчало над землёй, быстро попадало на зубы мелким грызунам, а всякие роющие зверьки приканчивали остальное. Кроме того, основные питательные корни, такие, как ямс, маниока и танья, растут далеко не всюду. Ягоды попадались только на самых верхушках высоченных деревьев и были доступны лишь птицам да обезьянам. А те, которые росли внизу, уцелели лишь потому, что были ядовиты. Бредя по извилистым тропкам, я редко находил орехи или ягоды, а в стоячей воде не было даже пирайи, чтобы хоть как-нибудь утолить голод.

Я лежал, потеряв всякое представление о времени, забыв о насекомых, голоде, о непрерывном шуме бьющего по листьям дождя. Я ничего не помню из того, что происходило той ночью. Помню лишь, что очнулся среди густого леса колышущихся тростников, недоумевая, как попал сюда. Я лежал вниз лицом среди бурой грязи и сломанного тростника. Я чувствовал слабость, необычайную слабость, но мысль работала четко и голова не болела. Под ложечкой сосало, должно быть, от голода или дизентерии или от того и другого вместе. Мухи облепили мою замотанную руку и жужжали вокруг головы. Когда я пошевелился, в сторону шмыгнула зеленая ящерица.

Надо мной было небо, по-прежнему серое и зловещее, но сквозь густые облака силилось пробиться солнце. На опушке леса перекликались и щебетали птицы. Я встал на ноги. Лес был футах в пятидесяти от меня. За высоким тростником ничего не было видно, но я уже понял, что там не просто ручеек или речушка. У меня закружилась голова и потемнело в глазах. Но это быстро прошло. Я сделал несколько шагов. Затрещал тростник, под ногами захлюпала вода. Я заходил все глубже и глубже, раздвигая тростник руками.

И вдруг заросли кончились. Передо мной катила свои бурые воды река, широкая и стремительная, в легкой дымке тумана. Она текла с запада на восток. Это была Кассикаитью. Наконец-то…

Шагах в пятидесяти от меня у самого берега под сенью нависших ветвей в лодке из древесной коры сидела толстая полуобнаженная негритянка и индеец. Они мирно удили рыбу…


Содержание:
 0  Один в джунглях. Приключения в лесах Британской Гвианы и Бразилии : Виктор Норвуд  1  1. Алмазная лихорадка : Виктор Норвуд
 2  2. Через Вест-Индию : Виктор Норвуд  3  3. Джорджтаун : Виктор Норвуд
 4  4. Я отправляюсь в путь : Виктор Норвуд  5  5. Смерть на реке : Виктор Норвуд
 6  6. Летучие мыши Курупунга : Виктор Норвуд  7  7. Под желтой луной : Виктор Норвуд
 8  8. Индеец Чарли : Виктор Норвуд  9  9. Морские раковины в джунглях : Виктор Норвуд
 10  10. Ручей смерти : Виктор Норвуд  11  11.Золото джунглей : Виктор Норвуд
 12  12. Алмазное счастье : Виктор Норвуд  13  13. Катастрофа : Виктор Норвуд
 14  14. Яд болот : Виктор Норвуд  15  15. Двуногие волки : Виктор Норвуд
 16  вы читаете: 16. Кошмарное путешествие : Виктор Норвуд    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap