Приключения : Путешествия и география : Клады в Городе нечистых духов : Владимир Обручев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Клады в Городе нечистых духов

Зимой пришлось опять побывать в Семипалатинске с сырьём и за товаром, а также по особому делу. Приказчик московских купцов Первухин был очень недоволен моей конкуренцией, так как я предлагал лучшие товары, которые сам выбирал, и продавал их дешевле, чем он. Ему приходилось торговать тем товаром, который ему присылали из Москвы, и продавать по ценам, которые ему назначали, да ещё с надбавкой в свою пользу. Поэтому он сообщил своим хозяевам в Москву, что вот в Чугучаке некий Кукушкин, не имея звания и прав купца, торгует с монголами, сбивает московские цены и вредит русской торговле.

Московские купцы на основании его письма просили консула обратить внимание на эту «недозволенную конкуренцию» и запретить Кукушкину самостоятельную торговлю в Монголии.

Консул пригласил меня, показал мне это заявление и посоветовал получить в Семипалатинске временное свидетельство и права купца хотя бы второй гильдии. Тогда он сможет ответить в Москву, что Кукушкин – купец, а не самозванец и имеет право вести торговлю с монголами. Он же выдал мне отзыв о пользе моей торговли и моей добропорядочности, что должно было помочь мне получить права временного купца.

В Семипалатинске я всё выполнил и вернулся с правами купца, а Лобсын, который, для защиты от начавшихся посягательств монгольского князя на его имущество, уже принял русское подданство, я заявил своим компаньоном.

Весной этого года Лобсын приехал как-то ко мне и говорит:

– Прошлым летом мы с немцами ездили в Турфан, работали как землекопы в развалинах, а много ли получили? Ведь всё что мы выкопали из земли, немцы увезли.

– Это потому, что они знали про эти развалины, знали, что возле Турфана имеются древние города, в которых разные клады сохранились. Это было их открытие, а нас они наняли для этой работы, – ответил я.

– А ты знаешь ли, Фома, что развалины очень старого города совсем недалеко от Чугучака стоят. Там, наверно, тоже разные сокровища остались.

– Неужели? Откуда ты узнал?

– Я зимой разных калмыков и киргизов при случае расспрашивал, нет ли в наших горах каких-нибудь развалин. И мне не один человек, а несколько и каждый в отдельности рассказывали, что они такие развалины знают.

– Где же они, далеко, близко ли?

– Немного дальше старых рудников Чий-Чу, где мы три года назад золото выкопали. Уркашар-хребет помнишь?

– Как же, помню хорошо.

– Из Уркашара большая речка Дям в полуденную сторону течёт и в озере Айрык-Нур кончается. Так вот, не доезжая этого озера на восток от реки, развалины большого города стоят. По низовью речки большие рощи и пастбища хорошие имеются. С калмыцких зимовок развалины видны – разные башни, стены, улицы, гораздо больше, чем в Турфане.

– И никто в этом городе не живёт?

– Нет, в самом городе ни воды, ни подножного корма, никакой зелени нет. Место совсем голое, песок сыпучий, солончак. Волки и дзерены водятся, а калмыкам там делать нечего.

– Давно ли этот город разорён?

– С незапамятных времён, говорят. Никто не знает, когда там люди жили и какие люди. А город большой, версты три поперёк, пожалуй пять вёрст вдоль реки Дям и развалины до чёрных гор Хараарат доходят. Эти горы – тоже пустое место: ни воды, ни травы нет и никто в них не живёт. А за чёрными горами настоящая пустыня Гоби, Сырхын-Гоби называется. Она почти до Семистая протянулась, до того хребта, который мы из долины Кобу видели, когда на Алтын-Гол на запрещённый рудник ездили.

– Это ты всё расспросил, а сам по соседству не бывал?

– В Сырхын-Гоби бывал и Хараарат издалека видел. Только город не мог видеть, его Хараарат заслонил.

– Что же, я вижу ты подбиваешь меня ехать туда, сокровища раскапывать?

– Почему бы нет? Мы каждый год в это время куда-нибудь ездим, новые места смотрим, отчего не поехать в этот город. Не так далеко, отсюда езды пять-шесть дней только. Долину Мукуртай между Джаиром и Уркашаром помнишь? По ней мы проедем до реки Дям, а потом вниз по этой реке. Приедем, попробуем покопать в развалинах. Если найдём что-нибудь хорошее – останемся, а не найдём – вернёмся скоро назад.

– Так! Что же, если мы что-нибудь найдём – можно будет каждый год туда ездить и понемногу добывать. Только вот что! Ты говоришь, что на реке Дям недалеко от развалин живут калмыки. Они увидят, что мы копаем развалины, арестуют нас и потащут на расправу к своему князю. Помнишь, как нас таранчи повели из турфанских развалин?

– На Дяме стоят только калмыцкие зимовки, и в конце весны калмыки откочёвывают в горы, потому что на реке летом жарко, да и траву нужно беречь на зиму, не травить её летом.

– Ну, хорошо! Поедем, когда станет теплее, заготовим сухарей и баурсаков на целый месяц.

– Повезём лучше муку и сало, баурсаки сами будем жарить, всегда будут свежие. Палатку возьмём с собой и твоего парнишку приёмыша.

– А его зачем?

– Палатку поставим в роще на окраине развалин, в тени. Коням корм нужен, в городе ни травы, ни воды нет. Парнишка будет стеречь коней и палатку, пока мы работаем в городе.

– Ты, вижу, всё уже обмозговал!

– Само собой, дело не мудрёное.

– Парнишке скучно будет одному сидеть по целым дням и даже жутко.

– Собачку, конечно, возьмём. А если хочешь, и я своего парнишку возьму. Он чуть моложе твоего. Пусть оба приучаются к работе. Ты своего уже обучил русской грамоте, он поучит моего. Оба будут нам чай и ужин варить.

– Значит, поедем вчетвером и на четверых нужно провиант заготовить. Пожалуй два вьючных коня не поднимут всего.

– Двух коней мало. Парнишки ведь поверх вьюков сядут. Возьмём трёх вьючных коней, у меня их достаточно, золото мы не зря добывали.

Итак, мы сговорились окончательно, что в конце мая Лобсын с сыном, пятью лошадьми, запасом масла, вяленого мяса и сухих пенок приедет в Чугучак. Я к тому времени заготовлю сухари, муку, чай, сахар, соль, посуду.

Когда я рассказал консулу, что мы опять собрались путешествовать, он спросил:

– Новую авантюру задумали? В каком роде и далеко ли поедете, неусидчивый человек?

– Если такие раскопки, которые мы с немцами вели в развалинах возле Турфана, можно назвать авантюрой, Сергей Васильевич, вы угадали.

– Неужели вы в Турфан собрались? Немец, поди, там всё дочиста обобрал!

– Нет. Лобсын узнал про развалины древнего города в наших горах гораздо ближе, на реке Дям. Вот мы а хотим попробовать, нет ли там чего интересного.

– Что же, это хорошо. Только условие – всё, что найдёте, покажете мне. Такие древности нельзя разбазаривать по мелочам. Наша Академия наук и музей Эрмитажа всё купят с удовольствием. Я им напишу, приложу список находок, и они пришлют знатока, который всё оценит, заплатит вам и вещи отправит в Петербург. Сосунок ведь для германской академии раскапывал, а вы будете для нашей искать.

– Правильно, Сергей Васильевич! И нам тоже приятнее будет поработать для отечественной науки и отсылать добытые древности нашим учёным людям для изучения и выставки в русских музеях.

– У немца вы научились раскапывать. А он, наверно, записывал, где, что и на какой глубине найдено. Не так ли?

– Да, всё записывали и профессор, и его секретарь, но что писали – не знаю, они вещи по-немецки называли. Секретарь ещё план каждого здания снимал и где что найдено отмечал.

– Вот и вы делайте так же. Я дам вам клетчатую бумагу, линеечку с масштабом, циркуль и покажу, как нужно план здания снимать. А если на стенах найдутся какие-нибудь раскрашенные картины, которые фресками называются, – вы их не пытайтесь сбивать, – испортите. Попробуйте срисовать, хотя бы грубо, примерно. Я дам вам цветные карандаши. Всякие статуи, лепные фигуры большие, карнизы, украшения на стенах, – не трогайте, только отмечайте на плане. Все такие вещи требуют знатока, чтобы их снять без порчи и уложить для увоза.

– Ну, такие вещи мы на вьючных конях и увезти не могли бы.

– То-то же. За такими вещами, если окажутся, потом пришлют особую экспедицию.

– Понимаю! Мы будем только раскапывать землю внутри зданий и возле них. Всё, что выкопаем, привезём вам, а также планы и все записи и рисунки, если выйдут.

– А вдруг откопаете какую-нибудь большую статую, тяжёлую вазу или большой сундук?

– Увезти такие вещи мы не сможем.

– Конечно. Оставляйте на месте, только засыпав опять землёй и отметив на плане и в описи.

Консул назначил мне день, когда я должен был прийти к нему, чтобы поучиться снимать план и взять обещанные инструменты.

Собственно я посетил его приличия ради, чтобы сообщить о своей отлучке, а вышло очень хорошо. Он научил, что делать, а я нашёл в нём советчика и даже посредника по сбыту древностей. Без его советов мы могли бы много напортить, а теперь сделались с его ведома и благословения разведчиками по древностям для родины.

Два раза я побывал у консула, научился снимать план здания консульства снаружи и внутри. Для измерения длины он велел мне взять с собой тонкую верёвку, отметив на ней узлами сажени, а краской аршины и вершки. Для обмера глубины при раскопках он велел взять из лавки складной аршин, выдал бумагу, циркуль, мерную линеечку и цветные карандаши.[7]

В конце мая Лобсын приехал на пяти лошадях с своим сыном, собакой и заготовленной провизией. Мои сборы также были закончены; я взял пару лопат и пару кайл, а для перевозки мелких, но хрупких вещей, которые могли попасться в развалинах, заказал столяру пару небольших вьючных сундучков, которые послужили для размещения запасов муки, сахара, крупы, чая и пр.

Консул пришёл проводить нас и принёс паспорт, выданный амбанем, и разрешение раскапывать развалины старых городов, подобное тому, которое амбань в Урумчи выдал немцам. Таким образом мы ехали уже в качестве разведочной русской экспедиции.

За первые два дня мы прошли по знакомой уже дороге по долине реки Эмель и чёрным ветреным холмам до степи Долон-Тургень между Уркашаром и Джаиром, а на третий день повернули на восток по широкой долине Мукуртай. Она представляет сначала неровную степь, а далее появляются рощи тополей, тала, тамариска и разных кустов с лужайками, занятыми зимовками киргизов и калмыков. Слева долину окаймляли крутые склоны Уркашара то чёрного, то красного цвета, разрезанные короткими ущельями. В одном месте бросалась в глаза отвесная стена огромной высоты. У подножия её лежала кучка громадных глыб, а на вершине видно было маленькое здание вроде буддийской часовни. На дне долины против этого места был небольшой калмыкский монастырь.

– Это скала Кызыл-гэген-тас (камень красного гэгена), – пояснил Лобсын. – С её вершины когда-то гэген монастыря бросился вниз. Он уверил лам, что Будда поддержит его в воздухе за его подвижническую жизнь и он встанет внизу на ноги живой и невредимый. Все ламы поднялись вместе с ним в большой процессии по длинной окольной дороге на вершину скалы и совершили там богослужение. Внизу к подножию скалы съехалось много калмыков и киргизов из окрестностей, чтобы видеть чудесный прыжок гэгена. После богослужения гэген в своём красном халате, расправив его широкие рукава, подобно крыльям, прыгнул вниз и, конечно, разбился насмерть. С тех пор эту скалу и называют Кызыл-гэген-тас, а в память события на её вершине построили часовню.

Я с интересом смерил на глаз высоту скалы и определил, что она не менее полуверсты.

– А другие говорят, – продолжал Лобсын, – совсем не то. В этом монастыре жил одно время молодой гэген, который влюбился в красавицу калмычку. Жениться ламы и тем более гэгены не могут, а взять себе любовницу, как теперь нередко делают ламы и даже гэгены, в те времена ещё нельзя было. И вот гэген долго тосковал, наконец, ушёл из монастыря тайком, поднялся на скалу и спрыгнул вниз.

– И ещё рассказывают, – закончил Лобсын, – что сами ламы сбросили гэгена вниз потому, что он был очень строптивый, не желал им подчиняться, а хотел управлять монастырём по-своему. Как-то случился сильный падёж скота у калмыков и ламы уговорили гэгена совершить богослужение на вершине скалы, откуда молитва скорее доходит до Будды. После службы ламы и сбросили гэгена вниз, а людям рассказали, что он прыгнул сам, похваляясь поддержкой Будды.

– Какому же рассказу верить? – спросил я. – Ты ведь жил в этом монастыре и знаешь, что делают ламы и как они управляют.

– Жил я не в этом монастыре, Фома, а в том, который стоит в долине Кобу, – вспомни, мы ехали мимо него на запрещённый рудник. Но в этом я бывал позже и тут слышал первый рассказ о прыжке гэгена. А я думаю, что последний рассказ о том, что его сбросили, будет самый правильный.

Высокий склон Уркашара особенно привлекал внимание, хотя и Джаир, ограничивавший долину Мукуртай с юга, имел живописный вид. Сначала там тянулась зубчатая цепь Кату, которая напомнила нам о золотом руднике и фанзе, которую мы искали, руководствуясь засечками на вершины этих гор, и о жуткой ночи с нападением волков, хранителей клада.

– Знаешь, Фома, – сказал Лобсын, указывая на восточный конец этой цепи, – в Кату есть ещё одно место, где добывали много золота; оно называется Бель-Агач. Нам нужно как-нибудь посмотреть его.

– Какой ты жадный стал! – воскликнул я. – Мало у нас золота, что ли? Вот найдём древний город и выкопаем в нём клады. Это интереснее, чем ковырять золото в старой шахте, в темноте и сырости.

Горы Кату кончились, их сменили более низкие и плоские, конец Джаира превращался в холмы. А впереди, ближе к рощам Мукуртай, поднимались широкие и плоские увалы.

– Это место Темиртам называется, – пояснил Лоб-сын. – Тут китайцы копают земляной уголь для амбаня, в Чугучак возят, чтобы его кан зимой топить. А прежде на этом угле железо плавили, в старину мечи и копья ковали, как люди рассказывают. Отсюда и название этого места Темиртам, это значит – железный завод.

Холмы, поднимавшиеся в этом месте над долиной Мукуртай, показались мне очень интересными. На их склонах ясно выступали разноцветные слои горных пород – жёлтые, красноватые, серые, местами чёрные – и можно было видеть, как один и тот же слой поднимается по склону холма вверх, потом изгибается дугой и опускается вниз. А все другие слои выше и ниже его повторяют тот же самый изгиб. И глядя на этот склон, я понял, что такое складки горных пород, о которых читал в книжке. До этого дня мне не приходилось видеть в горах подобные складки. На Алтае и здесь при наших путешествиях случалось видеть, что в одном месте слои горных пород лежат плашмя друг на друге с наклоном в одну сторону, в другом месте наклонены в другую сторону, в третьем даже поставлены на голову.

Я показал Лобсыну этот изгиб слоёв и объяснил ему, как мог, что такое складки и как они образуют целые горные хребты. Лобсын внимательно слушал меня и говорил: – Так, так, понимаю теперь, как из-под земли поднимаются маленькие и большие горы, словно земля морщится, как одеяло на постели, когда его толкаешь ногами в одну сторону.

– А вот, – вскрикнул он, указывая пальцем на чёрный слой, делавший такой же изгиб, – это, должно быть, земляной уголь, который в этой же горе, но в другом месте, добывают для нашего амбаня.

Вместе с холмами, на которых видны были изгибы слоёв, кончились рощи Мукуртая, и мы выехали на открытое место. Слева до подножия Уркашара расстилалась равнина, почти совершенно голая, густо усыпанная мелкими чёрными камешками. К Уркашару она поднималась полого, а на восток уходила до горизонта, где чернели низкие горы. Я впервые видел такую полную пустыню. Лучи солнца, близкого к закату, отражались яркими огоньками на чёрных камешках, блестящих, словно маленькие зеркальца, и вся пустыня впереди нас сверкала. Я был поражён этим зрелищем и спросил Лобсына, что это за странное место.

– Это Сырхын-Гоби начало! Эта гоби уходит на восток почти до речки Хобук. А там вдали слева – горы Харасырхэ и справа горы Хараарат.

– И гоби эту следовало бы называть Кара-Гоби, потому что она такая же чёрная, как и эти горы, – заявил я.

– Сырхын-Гоби её называют потому, что среди неё стоят горы Харасырхэ, а она их окружает, – пояснил Лобсын.

Справа от дороги видны были ещё холмы, которыми кончался Джаир. Они также были чёрные, сплошь усыпанные чёрными камешками, совершенно голые и округлённые, похожие друг на друга, как близнецы. Но вдоль их подножия виднелись рощицы тополей и заросли чия на песчаных бугорках.

Мы выбрали лужайку с травой и остановились на ночлег. Парнишки с визгом соскочили с коней и побежали собирать аргал, радуясь возможности размять ноги после долгой езды на вьюке. Мы раскинули палатку, развели огонь, сварили ужин. Ночь прошла спокойно, даже волков не было слышно. Чёрная гоби и чёрные холмы Джаира очевидно не представляли удобств для волчьих нор.

Вода ручья своим однообразным тихим журчаньем убаюкивала нас. Почти полная луна ярко освещала чёрную гоби, расстилавшуюся от самой палатки на север. Бесчисленные гладкие камешки, усеивавшие её поверхность, отражая лучи ночного светила, блестели синеватыми огоньками. Я долго любовался этой слабо светящейся пустыней, за которой на севере невысокой стеной поднималась цепь гор Салькентай, составляющая пониженное продолжение Уркашара. Слабый и тёплый порыв ветра доносил по временам оттуда какой-то глухой ровный шум.

– Это шумит Дям, который вырывается ущельем из Салькентая и течёт поперёк Сырхын-Гоби, – пояснил Лобсын, сидевший рядом со мной у входа в палатку возле потухшего огонька.

– И разве ночью здесь не лучше, чем в юрте, где возле тебя сопят и храпят женщины, поблизости чешутся бараны, ворчат и перекликаются собаки, топчутся и вздыхают коровы, – прибавил он, помолчав.

Я не мог не согласиться с ним. Обаяние пустыни, освещённой луной и погрузившейся в ночную тишину, очаровало и меня. Наши ребята, уставшие за день, давно уже спали, обнявшись в глубине палатки.

На следующий день мы пошли дальше по чёрной гоби вдоль ручья, окаймлённого зарослями чия, кустов и отдельными деревьями. Последние холмы Джаира, видневшиеся за кустами, вскоре кончились и там началась та же чёрная гоби, убегавшая на юг до горизонта. Теперь, когда солнце было ещё не высоко на востоке и светило нам в глаза, гоби при взгляде вперёд казалась совсем чёрной и мрачной. Но, оглянувшись назад, я опять увидел, как её поверхность сверкала синими огоньками, отражёнными зеркальцами камешков. Я обратил внимание ребят на это зрелище, и они долго оглядывались и восхищались видом пустыни.

Часа через два ручей начал врезаться в почву гоби, и мы по зарослям кустов незаметно спустились к реке Дям. Её широкое русло, усыпанное галькой и валунами, было окаймлено рощами тополей, джигды, тальника и разных кустов, зарослями чия, лужайками. Местами густые заросли камышей окружали какую-нибудь старицу в виде озерка или полностью занимали её место.

Эта широкая лента зелени вдоль реки не была видна издали и не нарушала мрачного величия чёрной пустыни, так как она была врезана на несколько сажён в поверхность гоби и окаймлена крутыми обрывами. Река проложила свою долину и питала своей водой её растительность, создав этот оазис среди пустыни и поддерживая его существование.

Мы ехали теперь на юго-восток вниз по этой долине Дяма. Тропа шла то по рощам, то по голым площадкам, усыпанным галькой, изредка пересекала русло реки, переходя в её извилинах с одного берега на другой. В кустах и на деревьях пели и щебетали мелкие птички; несколько раз мы вспугивали фазанов, которые ютились в зарослях; красиво оперённые самцы с длинными хвостами взлетали с своим характерным криком. Ребята, никогда не видевшие этих птиц, очень интересовались ими, но ещё больше изумились, когда мы, огибая заросли камыша, наткнулись на нескольких диких свиней с поросятами, которые разлеглись на песчаном откосе у воды и при виде нас с визгом вскочили и скрылись в зарослях так проворно, что я не успел снять с плеча свой дробовик.

Долина Дима мало-помалу расширялась и достигала уже почти ста сажён в ширину. Ограничивавшие её обрывы стали выше, сажён до семи-восьми, и в них видны были слои светло-розовых, жёлтых и зеленоватых пород. Обрывы изредка разрывались узкими и крутыми промоинами, по которым можно было пешком, а иногда и верхом, выбраться на поверхность пустыни.

Через несколько часов езды слева над обрывами показались чёрные и голые холмы цепи Хараарат, а немного далее долина быстро сузилась. С обеих сторон вместо пёстрых обрывов подступили тёмные скалы, и Дям, собрав свои воды в узкое глубокое русло, скрылся в маленьком ущелье, заваленном крупными глыбами, среди которых пробивалась вода. Ущелье было непроходимо, и тропа поднялась на левый берег и обогнула ущелье по холмам Хараарата. Дям здесь прорывался через одну из гряд этого кряжа, выдвинутую дальше всего на запад.

Спустившись опять в долину, мы в тени рощицы остановились на обед. Пока Лобсын разводил огонь и варил чай, я пошёл с ребятами назад к ущелью, в конце которого между глыбами камней русло реки представляло достаточно глубокие места для купанья. Хотя монголы вообще никогда не купаются, но ребята последовали моему примеру и с удовольствием полезли в тёплую чистую воду.

Отдохнув часа три, мы поехали дальше. Долина реки с рощами и зарослями была опять ограничена справа полосатым розово-жёлто-зеленоватым обрывом, а слева холмами Хараарата. Долина имела здесь уже больше полуверсты в ширину, русло и рощи тянулись вдоль обрыва, а остальная площадь была занята зарослями чия и голыми галечными или глинистыми площадками. Слева же долину ограничивали чёрные холмы Хараарата, по которым шла тропа.

Через некоторое время с высоты этих холмов мы увидели впереди довольно большое озеро, по берегам которого кое-где зеленели заросли камыша.

– Эго озеро Улусту-Нур, – сказал Лобсын, – в него впадает один рукав Дяма, а другой идёт дальше в озеро Айрык-Нур.

– И вот уже видны развалины древнего города, – прибавил он, указывая на восток.

В эту сторону озеро уходило довольно далеко, и вдали за ним видны были желтоватые массивные здания, плоские башни и между ними улицы. Я думал, что мы повернём на восток вдоль берега озера, но Лобсын, огибая озеро с запада, повёл нас дальше на юг.

– В, озере вода солёная, – пояснил он, – а подножный корм на берегах плохой. Мы едем к зимовкам калмыков, где корм хороший и вода имеется в колодцах.

Мы поехали вдоль западного берега мимо песчаных холмов, поросших кустами тамариска. На озере не видно было никаких плавающих птиц, а вдоль берега тянулась белая лента густых выцветов соли. Хотя в озеро впадала часть воды Дяма, но стока оно не имело, и вода, испаряясь в нём, мало-помалу осолонялась. Верблюды, вероятно, стали бы пить эту воду, но каши лошади попробовали её и отвернулись.

Немного дальше озеро кончилось: оно имело около версты в ширину и вдвое больше в длину. Мы перебрались через песчаные холмы, окаймлявшие озеро с юга, и пошли дальше по долине реки Дям, которая была здесь ещё шире и представляла сплошные луга с рассеянными среди них рощами и зарослями. Справа долину ограничивал всё тот же высокий обрыв с слоями розоватых и желтоватых пород, а слева вдали видны были стены древнего города, над которыми кое-где поднимались башни, острые шпицы. А вдали эти развалины как будто взбегали на плоскую гору, сливаясь в целое кружево карнизов, башен, лестниц, похожее на старинную крепость, стены которой уже сильно рассечены и изъедены промоинами, щелями и другими углублениями.

Лобсын повёл нас наискось по лугам к восточному краю долины, где в одном месте видна была порядочная роща. На её окраине мы увидели голые круглые площадки, вокруг которых трава была почти выбита. Обилие мелкого помёта баранов и коз на этих площадках показывало, что здесь зимой стояли юрты калмыков, а следовательно, поблизости должна быть вода. Река Дям по-прежнему держалась правого берега долины, и до неё отсюда было далеко.

Действительно, недалеко от этого места на окраине рощи мы нашли колодец – просто яму, глубиной сажени две с отвесными стенками, вверху закреплёнными плетнём.

У нас, конечно, была с собой верёвка и порядочное ведро, служившее для варки чая. Мы зачерпнули воды – она оказалась пресной, но немного затхлой и мутной, неприятной на вкус.

– Это ничего, – заявил Лобсын. – Калмыки укочевали отсюда уже недели две-три, воду из колодца никто не брал, и она застоялась. Мы вычерпаем всю воду сегодня, и за ночь набежит свежая.

Роща была на окраине долины, совсем близко от развалин; корм в изобилии, топлива в виде аргала и сухого хвороста достаточно, вода тут же, – следовательно, место для нашего лагеря прекрасное. Мы раскинули в роще палатку. Солнце уже садилось. Среди кустов недалеко от юрт наши парнишки при сборе топлива обнаружили выдолбленную из тополёвого ствола колоду, из которой обычно поят скот, спрятанную калмыками в тени. Мы притащили её к колодцу, так как без неё пришлось бы поить лошадей из нашего ведра для варки чая и супа.

Настроение за ужином у всех было радостное. Нашли прекрасное место у самых развалин, где парнишки и собака будут пасти и стеречь лошадей, пока мы ведём раскопки. Но с наступлением темноты в развалинах в разных местах начали завывать волки, и пришлось привязать лошадей вблизи палатки и поочерёдно поддерживать огонь и караулить.

Утром, оставив ребят, трёх лошадей и собаку у палатки, мы вдвоём с Лобсыном верхом направились в древний город для его общего осмотра. Миновав неширокую впадину с редкими зарослями тростника, в которой оканчивалось сухое русло, тянувшееся в глубь города, мы поехали вверх по нему. Вскоре с обеих сторон потянулись стены массивных зданий, частью уже прорезанные промоинами или даже превращённые в холмы. То тут, то там между ними в обе стороны уходили улицы или узкие переулки, прямые и извилистые. В одном месте мы увидели на высоком фундаменте высеченную из камня статую какой-то странной птицы с длинной шеей и головой, сильно обветренную. В другом месте возвышалась острая игла, вероятно остаток сторожевой башни. Ещё дальше высоко поднимались две башни, внизу соединённые друг с другом, напоминая большое седло. Затем выехали на площадь, среди которой стояли три башни разной высоты и формы, обмытые дождями; по соседству мы с удивлением заметили башню, которая накренившись угрожала падением. За площадью опять пошли стены, улицы, переулки, и мы выехали на северную окраину города. Здесь нас поразила огромная квадратная башня, а возле неё большое изваяние какого-то лежащего зверя. Упомяну, что зимой, заинтересовавшись после раскопок в Турфане древними городами, я выпросил у консула описание древностей Египта и видел там снимки пирамид, сфинксов, обелисков и огромных статуй фараонов. Изваяние возле башни было похоже на огромного сфинкса; хотя оно очень обветрилось, но ещё различимы были лапы, туловище и голова.

С этой окраины мы опять повернули в глубь города и по одной из улиц выехали на обширную площадь; её песчаная почва была усыпана разноцветными полированными камешками, а с одной стороны тянулось огромное высокое здание с башенками, выступами, карнизами, размытыми дождями, но совсем без оконных отверстий. Мы остановились и долго смотрели на это здание.

– Думаю, что это был главный дворец начальника города или даже владетельного хана всей этой земли, – сказал Лобсын.

– Почему не видно оконных отверстий, – заметил я. – Это, пожалуй, главная крепость среди города, в которой мог проживать и какой-нибудь царь.

У подножия этого здания, вдоль которого мы ехали довольно долго, стояла огромная квадратная башня. Хотя она имела сажён 20 высоты, но казалось маленькой по сравнению с зданием, которое было раз в пять выше.

Потом мы стали огибать конец этого сооружения, сильно разрушенный и занесённый, как будто, песком, и здесь увидели огромное изваяние сидящего человека, также очень пострадавшее, а далее – длинную низкую стену, оканчивавшуюся сторожевой будкой.

Повернули в другую сторону за площадью перед дворцом. Опять пошли улицы и переулки, стены с выступающими башнями. В одном месте отдельная башня поразила нас своей формой, – она походила на женщину на коленях, закутанную в широкий халат и с чепцом на голове. Но, может быть, это было огромное изваяние.

Потом мы выехали на другую окраину города, и я не мог не воскликнуть:

– Вот здесь городское кладбище!

Среди обширного пустыря с редкими кустами возвышались в разных местах надмогильные камни – саркофаги разных форм, то в виде больших лежащих животных, то в виде массивных плит. А по соседству возвышалась низкая башня, напоминавшая часовню.

Прошло уже несколько часов, солнце пекло, мы устали и повернули назад к своей стоянке. Нужно заметить, что все улицы и переулки были покрыты толстым слоем пыли, в которую ноги лошадей погружались выше копыта. На этой пыли, очевидно снесённой дождями и ветрами со зданий, ничего не росло – поверхность была совершенно голая. После нашего проезда оставались глубокие следы коней. Местами мы заметили следы дзеренов и волков. Но некоторые улицы вблизи залива озера Улусту-Нур представляли солончаки с бугорками вокруг кустиков хармыка и солянок.

Мы заметили также, что в стенах зданий кое-где торчали круглые каменные ядра разной величины, очевидно город когда-то подвергался обстрелу из пушек. А у подножия стен иногда попадались осколки довольно толстого белого стекла, очевидно из прежних окон, хотя оконных отверстий в зданиях мы нигде не видели. Может быть, они были маленькие и заплыли, засыпались? Эти ядра в стенах указывали, что город не очень древний. Ведь порох изобретён только в XV веке, а пушки, стрелявшие каменными ядрами, позже. Впрочем, я вспомнил, что китайцы знали порох гораздо раньше, чем в Европе, а греки и римляне бросали каменные ядра из особых машин – катапульт – при осаде городов.

Выехав к палатке, мы долго за обедом обменивались впечатлениями о виденном и рассказывали ребятам об этом городе, лишь часть которого мы успели объехать за несколько часов. Потом стали обсуждать вопрос, в каком месте начинать раскопки.

– Видели мы много зданий, стен, башен, проехали много улиц и переулков, а нигде не заметили отверстий прежних окон и дверей, – отметил я.

– Оконное стекло мы кое-где видели, – сказал Лоб-сын. – Может быть, в то время окна делали очень маленькие и они заплыли.

– Положим, что так. Но двери-то не могли же быть такие же маленькие, – возразил я. – Неужели жители этого города лазили в свои дома и башни сверху, через крыши по приставным лестницам?

– Боялись постоянных нападений врагов, потому не делали дверей, сидели смирно в своих домах, убрав лестницы!

– А враги стреляли из пушек каменными ядрами, чтобы развалить дома и выгнать жителей? – предположил я.

– Так ли было дело здесь? Ничего больше не придумаешь!

– Я читал в какой-то книжке, что в старинных замках рыцарей окон было очень немного и все маленькие, но двери всё-таки были, хотя бы одна на весь замок. А иногда бывали только потайные подземные выходы из замка в какой-нибудь овраг, в лес или в кусты.

– Ну, вот так, очевидно, было в этом городе, – воскликнул Лобсын, ухватившись за этот пример.

– Только тут место ровное, оврагов нет, – продолжал я рассуждать. – Впрочем, и потайные ходы могли завалиться, видел ты, сколько песку на улицах?

– Как же быть? Лестницы у нас нет, чтобы приставить к какой-нибудь стене дома или к башне и посмотреть, что внутри, есть ли пустота или же всё завалилось.

– Не попробовать ли пробить стену в какой-нибудь башне, чтобы забраться внутрь? Я подметил, что дома построены не из тёсаного камня или обожжённого кирпича, а из мягкого материала слоями – жёлтого, зелёного, розового, который, вероятно, тут же по соседству копали. Пробить ход через мягкий грунт кайлой и лопатой, может быть, не трудно будет.

– А сначала не попробовать ли нам покопать прямо на улице возле какого-нибудь дома. Должны найтись какие-нибудь вещи, осколки посуды, монеты, кости. В Турфане такое место на улице мы раскопали, немец нам указал его. Это будет легче, чем стены пробивать.

– Пожалуй, попытаемся, – согласился я, – с этого и начнём.

Отдохнувши часа три после обеда и дождавшись, что сильный жар этого дня немного спал, мы вдвоём опять поехали в город, захватив кайлы и лопаты. Хотели выбрать место недалеко от стоянки, но увлеклись и браковали одно место за другим. Возле стены поверхность улицы очень поднималась, очевидно от осыпи материала сверху, так что пришлось бы глубоко копать. Наконец, отъехав примерно с версту в глубь города, наткнулись на узкий тупик между двумя зданиями, как будто более ровный.

– В таком тупике, пожалуй, скорее откопаем что-нибудь, – сказал я. – Сюда наверно выбрасывали какой-нибудь мусор.

– И не так жарко копать, весь тупик в тени, – отметил Лобсын.

Спешились, поставили коней друг возле друга в тени в глубине тупика и принялись за работу. Пошли канавкой вдоль стены, глубиной в лопату, друг другу навстречу. Грунт оказался рыхлый, кайла не понадобилась. Прошли каждый по две сажени, встретились; ничего не попалось, сплошь мелкий пыльный песок, совсем сухой. Вернулись назад и пошли вторично ещё на лопату глубже; опять ничего, только копать было труднее, песок твёрже, видно очень слежался. Повторили то же ещё раз, и пришлось взять кайлы, лопата врезалась на 1 – 2 пальца с трудом. Всё-таки провели канавку во всю длину и опять на глубину лопаты, в общем, значит на ¾ аршина и ровно ничего не нашли.

– Ну, знаешь ли, – заявил Лобсын, утирая пот, – это грунт не насыпной сверху, а коренной и глубже копать незачем.

– Попробуем у противоположной стены, – предложил я.

Перешли на другую сторону, но стали копать канавку покороче, чередуясь друг с другом, так как изрядно устали. И снова на глубине третьей лопаты грунт пошёл твёрдый коренной. Ничего, кроме мелкого песка, не обнаружили. Смотрим друг на друга, отдуваясь и разочарованно.

Увлекшись работой, мы не заметили, что тучи заволокли небо. А теперь услышали свист ветра, и на нас с высоты зданий посыпался песок и мелкие камешки.

– Смотри, что там делается! – воскликнул Лобсын, который стоял лицом к улице; тупик был длинный – шагов 30. Я повернулся. По улице неслась сплошная туча песка и пыли, поднятых бурей с рыхлой почвы. В тупике воздух также заполнялся пылью. Лошади храпели и начали пятиться. Пришлось их взять за поводки, чтобы они не удрали.

Продолжать работу было невозможно – нечем было дышать. А ехать домой против пыльной бури, налетевшей с запада, также немыслимо. Пришлось стоять, зажмурив глаза и закрывая рукой рот и нос, чтобы не дышать пылью, а другой рукой держать лошадь, которая старалась засунуть морду между моими ногами.

Так продолжалось минут двадцать, а потом сразу хлынул ливень. Во время работы мы сбросили верхнее платье и стояли в рубашках, которые промокли в несколько секунд. Зато воздух очистился, дышать стало легче. Со стен тупика полились мутные ручейки, срывавшиеся водопадами с карнизов и обдавшие нас грязью. В обеих вырытых нами канавках быстро накопилась грязная вода.

– Вот, смотри, Лобсын, – сказал я. – Канавки мы дорыли до твёрдого грунта. В рыхлом навале вода бы ушла.

Ливень минут через десять сменился мелким дождиком, а ещё немного и небо очистилось. Мокрые до нитки, мы вскочили на коней и поехали к стоянке. Сухая пыль улиц превратилась в липкую грязь, которая налипала на копыта и комьями разлеталась по сторонам; но под ней на глубине копыта почва оставалась сухой. По главной улице, полого спускавшейся к нашей стоянке и представлявшей перед тем сухое русло с мелкой галькой, тёк грязный ручей, впадавший в ложбину, превратившуюся в целое озерко жёлтой воды, которое пришлось объехать. Солнце уже ярко освещало рощу, и мы заметили, что нашей палатки нет и не видно ни ребят, ни лошадей. Это заставило нас погнать коней, объезжая озеро.

В роще мы увидели, что палатку порывом ветра сорвало с колышков и снесло в сторону. Ребята не догадались укрепить её, когда начался ветер. Все наши пожитки были основательно промочены и испачканы, так как перед ливнем их засыпало пылью.

– Где же ребята и кони? – вскрикнул я. – Неужели они перепугались бури и ускакали в город к нам?

– Вот они, едут сюда, – ответил Лобсын, указывая на соседнюю рощу.

Оттуда действительно ехали оба верхом, без сёдел, и вели третью лошадь. Подъехав, скатились с коней и начали, перебивая друг друга, рассказывать. Когда налетела пыльная буря, они спрятались в палатку. Сильный порыв снёс её через их головы, и они увидели, что лошади, которые паслись недалеко, ускакали, хотя и с путами на ногах, по ветру, под защиту соседней рощи. Они побежали за ними, а в это время разразился ливень, который они вместе с лошадьми пережидали под деревьями. А потом долго возились, снимая намокшие путы с лошадиных ног, чтобы вести их назад. Промокли они, конечно, с головы до ног, но были в восторге от этого приключения и от того, что вернули лошадей.

Бранить их за то, что они оставили все пожитки под дождём вместо того, чтобы покрыть их палаткой, конечно, не пришлось. Но Лобсын объяснил им, что в другой раз, видя приближение пыльной бури, нужно укрепить палатку, забив глубже колышки и придавив полы сёдлами со стороны ветра. А лошадей нужно было тогда же пригнать к стану и привязать к деревьям в роще.

Вечер этого неудачного дня ушёл на просушку вещей. Баурсаки, пропитанные салом, не пострадали от ливня, но сухари в мешке намокли и превратились в кашу, которую пришлось разложить тонким слоем для просушки, иначе они бы заплесневели через 2 – 3 дня. Кошмы, на которых мы спали, и халаты, которыми укрывались, досушивали у большого костра.

Неудача раскопок в тупике заставила нас на следующий день попытаться пробить отверстие в стене одной из башен города, чтобы пробраться внутрь её и покопать там. Мы выбрали одну из трёх башен, стоявших вблизи друг друга среди площади, именно квадратную, которая имела сажени три в стороне квадрата и казалась менее разрушенной, чем две другие круглые. Одну из стен расчистили от поверхностного выветренного слоя и начали пробивать отверстие в пол-аршина в квадрате, чтобы можно было пролезть внутрь. Пришлось работать кайлой обоим поочередно. До глубины в ладонь материал поддавался довольно хорошо, кайла крошила его на крупные куски, но затем он стал твёрдым, кайла погружалась в него с трудом на глубину пальца и отрывала маленькие кусочки. Проработав без отдыха часа два, мы углубили отверстие только на четверть и сели в тени отдыхать.

– Ну, и прочный же камень строители этого города клали, – сказал Лобсын. – Стена наверно в аршин толщины, и мы до вечера не пробьём её. Чем дальше, тем труднее бить кайлой.

– Придётся увеличить высоту отверстия или укоротить ручку у кайлы, – заметил я. – Но ты посмотри, как они делали кладку. Швов между камнями нигде нет, а всё идёт слоями, то жёлтыми, то розоватыми кругом всей башни. Они как будто делали из этой глины с песком густое тесто и клали его по всем четырём стенам слой за слоем.

– Ну, китайцы строят свои фанзы так же, если не из сырого кирпича, то слоями из глины с песком и мелким камнем, – ответил Лобсын. – Но только их стены проламывать кайлой гораздо легче, чем эти.

Отдохнув, мы укоротили ручку кайлы до пол-аршина и до полудня в поте лица углубились ещё на четверть. Но кайла уже изрядно иступилась.

Поехали на стоянку обедать усталые и недовольные. Отдыхали часа три и вернулись к башне на других конях, чтобы первых пустить на корм; привезли новую кайлу. До заката солнца пробили ещё пол-аршина.

– Скоро должен быть конец! – сказал Лобсын. – Не может быть, чтобы стены были толще аршина.

– Если бы конец был близко – было бы слышно по стуку кайлы, – заметил я. – Но на сегодня хватит. Завтра со свежими силами попробуем ещё.

Мы вернулись на стан усталые. Вечером я осмотрел обе кайлы и сказал:

– Завтра кайл нам хватит не надолго, и если стена толстая, мы не пробьём её.

– А я надумал вот что, – заявил Лобсын. – Попробуем покопать на кладбище, которое мы видели. Там легче будет подрыться под какой-нибудь могильный камень. Увидим, кого там хоронили, и найдём какие-нибудь вещи.

– Отлично! – воскликнул я. – Как это раньше не пришло нам в голову. Мы бы за день успели две-три могилы раскопать вместо того, чтобы ковырять толстую стену и притупить свои кайлы.

На следующее утро мы поехали прямо на окраину города, где находилось кладбище с различными изваяниями на могилах и маленьким зданием вроде часовни. Осмотрели все изваяния. Они стояли на подножиях аршина в 2 – 3 высоты из такого же слоистого камня, из которого были сложены здания города, и представляли крупные фигуры, похожие на сфинксов, на странных птиц без крыльев, на лежащих людей, но все сильно обветрились, облупились. Некоторые представляли массивные гробницы, т. е. обтёсанные камни формы большого гроба или прямоугольного ящика. А в промежутках между этими большими надмогильными изваяниями, очевидно поставленными на могилах знатных людей и начальников города, были разбросаны маленькие холмики в 2 – 3 четверти высоты, большею частью поросшие кустами хармыка, тонкие и колючие ветви которого, уже одевшиеся мелкими свежими листочками, не скрывали могильную насыпь. Попадались также могилы, на которых лежала нетолстая плита камня, целая или распавшаяся на куски. Это, очевидно, были могилы простых граждан.

Чего-нибудь, напоминающего кресты христианских кладбищ или отвесные плиты еврейских и мусульманских кладбищ, мы не нашли. Не было также никаких надписей, букв, чисел, вообще знаков на саркофагах и постаментах изваяний. Можно было думать, что жители города сплошь были неграмотные, не имели никакой письменности.

Для раскопки мы выбрали могилу с нетолстой плитой, так как могилы с простыми холмами внушали некоторое подозрение. Дело в том, что в Монголии в обширных впадинах нередко встречаются такие холмики, поросшие хармыком, занимающие в общем целые десятины и очень похожие на могильные насыпи, но представляющие просто скопления сыпучего песка под защитой этого куста. Следовательно, и здесь, наряду с могильными насыпями, могли быть и такие холмики, которые раскапывать, конечно, не имело смысла. Могильная же плита из камня гарантировала, что работа наша не будет бесполезна.

Мы сдвинули плиту в сторону и, взявшись за лопаты, начали раскапывать могилу. Но лопаты не уходили в грунт глубже чем на 2 – 3 пальца, и, выбросив этот верхний слой, пришлось взяться за кайлы и разбивать грунт, очевидно сильно слежавшийся за несколько сот или тысяч лет со дня похорон. Ещё на четверть удалось углубиться довольно быстро, но следующая четверть досталась уже с трудом. Грунт, заполнивший могилу, оказался таким же твёрдым, как и образовавший стену башни; только работать кайлой в яме было удобнее, чем в отверстии стены.

Прошли ещё четверть и присели на краю могилы передохнуть.

– Здорово отвердела земля с тех пор как могилу засыпали, – сказал я, отдуваясь.

– А ты взгляни-ка Фома, – заявил Лобсын. – В стенках могилы такие же слои, как в стене башни, – жёлтые, розовые, зелёненькие, одни в два, другие в три, иные в четыре пальца толщиной. Неужели они и могилы такими слоями закладывали? Чудно что-то! Понять не могу, как и зачем они это делали!

– Да, совсем непонятно, – согласился я. – Может быть, это только сверху так делали, чтобы волки не могли свежую могилу раскопать и покойника сожрать. Попробуем пройти глубже!

Отдохнув, углубились ещё на две четверти с таким же трудом. Выемка имела уже почти полтора аршина глубины, а слои разных цветов продолжались.

– Знаешь ли, Лобсын, – сказал я, утирая обильный пот с лица, – попробуем раскопать самую простую могилу. Может быть знатных людей так прочно закапывали, а бедняков засыпали рыхлой землёй.

– И то правда! – согласился калмык.

По соседству был холмик с хармыком; лопатами мы живо разбросали песчаный грунт холмика, и только корни куста немного затрудняли работу. Но под холмиком грунт оказался такого же качества, как под плитой, и опять пришлось взяться за кайлы. Углубились на четверть и убедились, что те же цветные породы идут слоями. Лобсын бросил кайлу и воскликнул:

– Везде тот же грунт! Я думаю, что это шайтан нас морочит. Где бы мы ни начали копать, он превращает мягкий грунт в камень. Может быть, весь этот город заколдован нечистой силой. Больше не стану копать! Смотри, опять пыльная буря надвигается с заката.

Я взглянул на запад. Там горизонт, действительно, потемнел, серая мгла затянула его.

– Да, пожалуй, что так!

– Вчера шайтан мешал нам работать, засыпал нас пылью, полил ливнем, и сегодня то же будет. Этот город заколдованный!

– Ну, поедем скорее назад!

Мы подошли к коням, которые стояли поблизости, спрятав головы от солнца и мух в куст тамариска, возле гробницы. Поехали назад. Проезжая мимо часовни, Лобсын остановил коня и сказал:

– А это башня низкая! Встав на седло, я взберусь на крышу и посмотрю, есть ли внутри пустое место.

– Молодчина! Это выяснит нам что-нибудь.

Мы подъехали к самой часовне. Я спешился и взял коня Лобсына под уздцы, а калмык взобрался стоймя на седло и, пользуясь выбоинами в стене, взобрался наверх. Часовня была круглая, в поперечнике сажени две. Первоначально она должна была иметь хотя бы плоскую крышу, которая, конечно, давно разрушилась.

Лобсын прошёлся взад и вперёд, вернулся к краю и крикнул:

– Никакой пустоты нет, сплошной камень неровный, буграми. Ни одной щели или провалины нет.

Он слез с часовни, и мы поехали рысью, чтобы до бури выбраться из города. Буро-серая туча заняла уже половину неба, но солнце ещё ярко светило. Было часов одиннадцать. Через четверть часа мы достигли уже окраины, объехав ложбину с тростником и подскакали к палатке. Ребята уже развели огонь, повесили котёл и были заняты укреплением палатки. Лошади стояли в роще, привязанные к дереву.

Пыльная туча скоро закрыла солнце, которое чуть виднелось в виде красного круга. Но было так же тихо, как и раньше.

Обедать мы уселись в палатке, Потому что ветер уже налетал порывами. С лужаек и рощ долины Дяма он поднимал немного пыли, но над городом пыль уже вилась столбами, там ведь не было растительности, а рыхлая почва улиц, обветренные стены зданий из песчаного камня давали много материала для ветра. Но в этот раз ветер был менее сильный и дело обошлось без дождя, только покрапало минут пять.

– Ну, как думаешь, Лобсын, – начал я после обеда, – что нам делать дальше? В башне стену не пробили, две могилы до дна не раскопали, а часовня оказалась не часовней, а простым столбом без сердцевины. Выходит, что наша поездка ни к чему! Что же, завтра уедем домой, что ли?

– Не торопись, Фома, очень ты прыткий, – ответил Лобсын. – Обсудим дело не спеша. Мы осмотрели уже весь город или ещё нет?

– Большую часть осмотрели как будто.

– И осмотрели очень наскоро. А ту часть, что за кладбищем лежит, совсем не видели. Там, может быть, в домах окна и двери найдутся и мы, покопавши, найдём что-нибудь.

– Правильно! Нужно съездить и туда, посмотреть весь город и только тогда решать, что делать дальше.

– И ещё вот что. Часовня оказалась не часовней, а столбом. Часовней мы сами назвали её, по её форме. А она, может быть, такой же памятник над могилой, как другие там звери разные, или без могилы, для украшения просто.

– Нам нужно ещё проверить в самом городе, не башню, а два-три дома, пустые ли они внутри или нет. Башни в городе могли ведь быть строены не пустые, а как столбы, для караула что ли с высоты.

– Правильно, Лобсын, – сказал я, и стало мне немного стыдно, что я так скоро отказался от раскопок, а мой калмык обдумал дело со всех сторон. – Что же, попробуем пробить отверстие в какой-нибудь стене? Во дворце, например, очень он мне нравится по наружности.

– Нет, сначала попытаемся залезть наверх, на стену какого-нибудь здания. И если увидим, что внутри пусто – тогда спустимся внутрь или пробьём вход.

– Но лестницы у нас нет, а здания высокие, как же мы влезем на стену?

– Я приметил, что есть дома сажени в две-три высоты. Такую лестницу не трудно смастерить. Я съезжу к Дяму, там найдутся тонкие тополя, срублю и приволоку сюда. А завтра увезём в город и поглядим.

После отдыха Лобсын, захватив сына, поехал на конях к реке, а я взял двустволку и пошёл по рощам на охоту. Вяленое мясо, взятое с собой, очень приелось, да и немного осталось его у нас. Мой парнишка остался при палатке, а собаку я взял с собой.

Я направился из нашей рощи к следующей, дальше на юг, по лужайкам и зарослям кустов. В зарослях вдруг закричал и выпорхнул фазан. Я рассчитывал на зайца и не успел вскинуть ружьё. Но фазан, пролетев немного, опять сел в кусты. Теперь я шёл наготове и действительно, как только фазан взлетел, я выстрелил: собака нашла птицу в чаще.

В следующей роще я, к удивлению, увидел, что среди деревьев возвышается целое подворье в китайском стиле – довольно высокая, сажени в три, стена квадратом, с башенками по углам, но без зубцов. Китайские города всегда окружены такой стеной, но более высокой, с зубцами, по углам массивные башни. Ворота в стенах также защищены башнями, так что въезды в город идут через башни, а ворота у них двойные, снаружи и внутри. Иные селения также окружены стенами, но попроще, по углам башни не толстые и ворота без башни. Вокруг Чугучака отдельные фермы я также видел окружёнными стеной, внутри которой – фанзы, амбары, навесы для скота. И вот то, что я встретил в роще, напоминало такую защищённую ферму окрестностей Чугучака. Я обошел её кругом, но ни в одной из 4 стен не нашел ни ворот, ни даже чего-нибудь похожего на двери; окон, конечно, не было, но их нет и в городских стенах. Таким образом это сооружение было в том же роде, как и остальные в этом странном городе. Единственная разница, которую я заметил, состояла в том, что одна из стен вверху была украшена большим обо из хвороста. Его, конечно, нагромоздили там калмыки, обитавшие зимой в этой долине. Но как они попадали туда без лестницы?

В этой роще мне удалось подстрелить зайца, а на обратном пути другого, так что, считая фазана, мы были обеспечены свежим мясом дня на два. Собачка очень помогла при охоте на зайцев – она шныряла по кустам и выгоняла их на лужайку.

Вернувшись к палатке, я освежевал дичь и поставил в одном котелке суп из фазана, а в другом тушить зайцев. Парнишки утром, бегая по лужайкам, набрали дикого лука, что было очень кстати. Скоро вернулся и Лобсын с сыном; они ехали рядом, а в промежутке между конями волокли два тонких тополя, сажени три длиной, привязанные комлями к жерди, которую они положили на свои сёдла. У обоих тополей ветки были обрублены так, что оставались их основания длиной в четверть, и по ним, приставив оба ствола круто наклонно к стене, не трудно было взобраться наверх.

– Хорошую добычу привёз, Лобсын, молодчина, – сказал я. – Но и я пришёл не с пустыми руками, видишь, в двух котлах ужин готовится вкусный.

На следующий день мы поехали в город втроём, с сыном Лобсына, которому очень хотелось увидеть улицы и здания, а нам он, лёгкий и проворный, мог служить помощником. Вблизи тупика, где мы провели раскопки, нашлось здание, высотой в 2½ сажени. Мы приставили к стене оба ствола, соединив их вверху и внизу верёвкой, чтобы они не могли разойтись при лазаний. Мальчик легко вскарабкался наверх и побежал куда-то по крыше. Немного спустя он вернулся и сообщил:

– Никакой пустоты нет. Крыша идёт ступенями ещё вверх.

Это было не совсем понятно, и я решился слазить сам, что было не очень легко. Я давно забыл искусство лазить по деревьям, которым так хорошо владеют мальчишки, но всё-таки добрался до верхнего края стены. Наверху я увидел, что поверхность здания действительно поднимается плоскими ступенями ещё выше; никакой впадины, которая должна была бы быть, если это была постройка человека, не оказалось. А под ногами чувствовалось, что я стою не над пустотой внутри здания, а над сплошным каменным массивом. Мы захотели проверить это на других зданиях, поехали дальше и повторили то же ещё раза три на зданиях, доступных по высоте стен. Результат был такой же; поверхность была или ровная или с плоскими возвышениями в виде бугров. Один раз и Лобсын лазил наверх.

Теперь оставалось осмотреть южную часть города за кладбищем, куда мы и направились, захватив на всякий случай свою импровизированную лестницу. В этой части встретили сначала плоские бугры, кое-где сильно разрушенные башни, но также без пустоты внутри, а затем очутились среди более высоких холмов странного вида. Их жёлтые песчаные склоны местами были усыпаны совершенно чёрным щебнем, а на гребнях среди скал песчаной породы тянулась лентой то узкой в четверть, то широкой в 3 – 4 четверти, чёрная блестящая порода, похожая на каменный уголь. Местами было видно, что пласт этой породы, или жила, уходил круто в глубь холма. Мы спешились и стали осматривать эти холмы. Чёрные ленты по гребням можно было проследить в обе стороны на десятки шагов. Мы насчитали более десяти таких пластов или жил и заметили ещё, что песчаная порода по обе стороны каждой ленты была очень прочная и выступала гребнями, а местами выдвигалась на несколько аршин на седловины между холмами, подобно длинным плитам или балкам. В одну из гряд холмов врезалась вершина глубокой промоины, упираясь в целую стену этой твёрдой породы с выступами в виде плит из зубцов. Учёный человек сумел бы разъяснить эту странную картину, но мы остались в полном недоумении, решили только на обратном пути набрать побольше этого чёрного камня из пластов, чтобы испробовать на костре, горит ли он.

Впереди, за этими холмами, поднимались высоко длинной чередой большие здания, похожие на то, которое в другой части города мы назвали дворцом хана. Но здесь они были более неуклюжие, с меньшим числом карнизов, башенок, промоин. По пути к ним мы попали в ложбину, занятую буграми сыпучего песка, по которым и поднялись к подножию ряда зданий. Они были слишком высоки для нашей лестницы; оконных или дверных отверстий также нигде не было видно. Приходилось думать, что они также не пустые внутри, а сплошные, как в раннее осмотренной части города, и что нигде нет надежды на успех раскопок.

На обратном пути мы набрали целый мешок чёрного камня из разных жил, увезли его в стан, а стволы тополей за ненадобностью оставили у этих холмов.

У палатки мы застали нежданных гостей – двух калмыков, сидевших у огонька, на котором варился наш обед, и беседовавших с моим приёмышем; последний оказал мне по-русски (я уже выучил его родному языку):

– Они меня очень испугали! Прискакали к палатке и кричат: как ты смел остановиться на нашей зимовке и травить наш корм! Складывай свои пожитки и уезжай, откуда приехал. Грозили забрать лошадей. Насилу я уговорил их подождать, пока вы вернётесь к обеду. Я сказал им, что мы только вчера прибыли сюда и что русский купец поехал осматривать развалины города.

Мы спешились, поздоровались с гостями и ответили на обычные вопросы, откуда, куда и зачем. Я успокоил хозяев этой зимовки – следы их юрт мы и видели возле рощи – заявлением, что мы сегодня уезжаем.

– Вот мы захотели увидеть развалины этого большого старого города, – закончил я, указывая на его окраину.

Калмыки рассмеялись. – Никакого города здесь нет и никогда не было. Если бы когда-то здесь был город, мы бы это знали от наших предков и от лам нашего монастыря. Кто рассказал вам, что здесь был город, тот обманул вас.

– Но как же, – возразил я. – Ведь здесь много домов, башни, целый дворец, большое кладбище с памятниками.

– И оконные стёкла валяются везде, а в стенах сидят ядра, которыми стреляли неприятели, которые завоёвывали город и, вероятно, убили всех жителей, – прибавил Лобсын.

– Нет, люди здесь никогда не жили, – ответил один из калмыков. – Эти здания, башни, улицы, дворцы – всё это творения нечистых духов подземного мира. Мы живём близко и слышим, как эти духи воют и плачут, когда бушует ветер в зимнюю ночь.

– Ну, вот видишь, Фома, – заявил Лобсын. – Я вчера уже сказал тебе, что это нечистые духи сделали подобие людского города.

Неудача наших раскопок согласовывалась с объяснением калмыков.

Мы, конечно, угостили приезжих чаем и баурсаками, не поскупились даже на несколько кусочков сахара.

После угощения я вспомнил, что мы привезли с собой мешок чёрных камней из города, чтобы попробовать, не уголь ли это. Я принёс из палатки несколько кусков, показал их калмыкам и спросил, что это такое, знают ли они, что этих камней много в городе?

– Это мы знаем, – ответили они, – это горючий камень, такой же, как тот, который китайцы копают в Темиртаме. Но мы его не употребляем, он очень сильно дымит и воняет, когда горит в юрте; видно, что это тоже творение нечистых духов.

Я положил куски на костёр. Они очень скоро вспыхнули, загорелись длинным пламенем с густым чёрным дымом и при этом сами стали плавиться и растекаться. Запах дыма действительно был неприятный, но как топливо в печах этот уголь, конечно, годился. Я сказал это калмыкам.

– В нечистом городе этого камня немного, – ответил один из них, – а до Чугучака отсюда далеко. Если тебе нужен такой камень – копай его в Темиртаме, там его много, а возить в город гораздо ближе.

– А вот у южного подножия Джаира, недалеко от брода Тас-Уткель на реке Манас такого земляного угля целые горы, – сказал другой.

– Верно, верно, – подтвердил первый, – и там из этих холмов течёт что-то жидкое чёрное, вроде масла. Его наши ламы собирают для лекарства. Оно так же горит и воняет, как этот камень.

Лобсына это сообщение очень заинтересовало, и он расспросил гостей, как туда проехать. Оказалось, что до этой местности хороший день пути, а оттуда до Чугучака через Джаир всего 5 – 6 дней, т. е. даже ближе, чем от нашей стоянки на реке Дям.

– Ну, вот, Фома, – сказал Лобсын, когда гости уехали, получив обещание, что мы сегодня же оставим их зимовку – поедем теперь туда. Здесь в этом нечистом городе мы никаких кладов не нашли, только зря копали и время потеряли. Посмотрим там горы чёрного камня и чёрное масло – ведь это тоже клады. Горючий камень будем возить в Чугучак продавать и масло тоже.

Я, конечно, согласился. Времени у нас было ещё много, а неудачу раскопок возместить находкой чего-нибудь интересного, конечно, было заманчиво. Переждав жаркие часы, мы свернули свой стан и поехали. Лобсын повёл нас через луга и рощи долины Дяма прямо к её правому берегу, где, по указанию калмыков, в крутом обрыве был удобный подъём по глубокому оврагу. Поднявшись, мы очутились опять на чёрной щебневой Гоби; но здесь она была не так широка, как севернее, и через полчаса езды мы миновали её; начались заросли чия, кусты, кое-где рощицы, перемежаясь с сухими руслами.

– Это – низовье реки Дарбуты, – сказал Лобсын, – той самой речки, в верховьях которой стоят мои юрты и первый золотой рудник, где мы с тобой были. Эта речка течёт по всему Джаиру, сначала поперёк, а потом вдоль, и тут, выйдя из гор в Гоби, разливается по рукавам и пропадает. Вода здесь бывает только весной, когда снег тает, но ключи попадаются, и колодцы есть.

По такой местности мы к вечеру прошли до озера Айранкуль у восточного конца Джаира и остановились на его берегу, выбрав чистую площадку возле залива, окаймлённого большими зарослями тростника.

Вода в озере была пресная; в него впадала река Манас, знакомая нам по поездке в Урумчи; там это был могучий поток, через который брод был возможен только рано утром. Но на длинном пути поперёк широкой Джунгарской впадины он потерял много воды и впадал в озеро в виде небольшой реки. Но при этом небольшом притоке вода в озере должна была непременно стать хотя бы солоноватой, если бы не было стока в виде речки, текущей из этого озера дальше и впадающей в то же озеро Айрыкнур, в котором кончается река Дям. Это Лобсын узнал от калмыков, расспрашивая их о дороге к горам угля и масла.

На воде не видно было плавающих птиц, хотя из зарослей по временам доносилось кряканье уток. Очевидно, они уже сидели в гнёздах и выплывали на открытое место только рано утром. Зато в воде мальчики обнаружили много мелкой рыбы, и им удалось поймать с помощью мешка несколько штук. Я предложил было сварить уху, но Лобсын запротестовал – монголы не ловят и не едят рыбу. Мне пришлось поджарить рыбок, наткнув их на палочки, как шашлык; они оказались вкусными, но очень костлявыми.

После душных вечеров в роще у развалин, которые до полуночи дышали жаром, ночлег на берегу озера был очень приятен. Выплыла луна в начале ущерба, и вдоль всего залива потянулась серебристая лента вдаль. Лёгкий ветерок шелестел в камышах, окаймлявших тёмными стенками водную гладь, поднимая на ней мелкую рябь, и вся лента дрожала и переливалась. В зарослях порой крякали утки, а с холмов подножия Джаира, позади палатки, иногда доносилось заунывное завывание волка, на которое наши лошади, привязанные вблизи и жевавшие с аппетитом зелёный тростник, отвечали всхрапываньем. Где-то далеко чуть слышно кричала сплюшка, а ближе на озере ухала выпь. По небу в стороне от луны медленно плыла широкая пелена мелко-курчавых облаков, похожая на распластанную шкуру белой мерлушки. Мальчики после ужина скоро улеглись в палатке и что-то шёпотом рассказывали друг другу, пока не уснули, а я и Лобсын долго ещё сидели у потухшего огонька и любовались красотой тихой ночи на берегу озера. Собака, лежавшая вблизи лошадей, растянувшись и положив голову на передние лапы, избавляла нас от караула. При малейшей тревоге она подала бы сигнал, и Лобсын, по привычке спавший очень чутко, проснулся бы сразу.

Утром мы с сожалением расстались с этой стоянкой и поехали по горной тропе, вдоль подножия Джаира, на запад. Слева всё время, то отступая, то приближаясь к самой тропе, тянулись высокие заросли тростника, скрывавшие от взора русло реки Манас; кое-где среди них выдвигались отдельные деревья. Справа поднимались откосы невысокой террасы, представлявшей Чёрную Гоби, усыпанную щебнем и галькой; она уходила до высот Джаира, ограничивавших горизонт своими скалистыми голыми грядами.

Часа через два русло реки и заросли отступили подальше от тропы, и теперь слева от неё расстилались то голые площади такыров с серой почвой из глины, разбитой тонкими трещинами, гладкой и твёрдой, как паркет, то песчаные холмы, поросшие кустами тамариска; на некоторых тамариск уже засох, а самые холмы разрушались.

– Видишь, Фома, – сказал Лобсын. – Река от холмов отошла, зелень сохнет, а ветер раздувает песок.

Местами чий образовал густые заросли, в которых то и дело впереди нас выскакивали и быстро скрывались зайцы; местами попадались хаки – плоские впадины, в которых ранней весной стояла вода, а теперь красноватое глинистое дно их высохло, разбилось глубокими трещинами на пяти– и шестиугольники, по окраинам которых верхний слой глины загнулся вверх или даже завернулся трубками. Но вот показались большие кусты тальника, деревья, и тропа неожиданно приблизилась к самому берегу реки Манас; река текла здесь очень тихо и имела всего шагов 50—60 в ширину. Тропа уходила в воду и на противоположном берегу видно было её продолжение.

– Это должен быть брод Тас-Уткель, как описали калмыки, – воскликнул Лобсын, – единственное место, где можно перебрести на тот берег. А везде в других местах чаща камышей на болоте, нельзя проехать к реке, а вода в ней глубокая, выше седла.

– В камышах кабаны наверно живут? – спросил я.

– Много кабанов и тигры, говорят, попадаются.

– Что же ты мне не сказал вчера у озера, что тут тигры есть? А мы так спокойно ночевали там возле камышей!

– Мало ли что говорят люди! Может быть кто-то пять – десять лет тому назад видел этого зверя. А я вот сколько мест объездил и нигде не видел его. Только шкуру видел один раз у монгольского князя, красивый зверь, жёлтый с чёрными полосами поперёк.

– От этого брода, сказывали, нужно повернуть вправо в холмы и там скоро увидим горы с углём. Только здесь нужно напоить лошадей, там воды мало будет, – прибавил он.

Мы заехали в реку, и лошади напились. Затем нашли тропу, которая от брода потянулась в глубь холмов подножия Джаира. Скоро на их склонах появились светло– и темно-красные слои глин, чередовавшиеся с жёлтыми и зелёными, и около полудня мы увидели довольно высокий плоский холм серого цвета с неровными склонами, на которых в разных местах зеленели кустики, указывавшие на присутствие воды.

– Вот это должен быть холм из чёрного угля, – заявил Лобсын. – Таких, говорят, тут семь или восемь – один за другим недалеко. А вода, говорят, тут не в ключе или колодце на дне долины, а на самой вершине холма вытекает.

– Надо посмотреть! Если вода есть, мы тут же возле холма палатку поставим. Но только это чудно что-то, – вода на вершине холма, а не у подножия!

Мы спешились и полезли на холм. Он весь состоял из пластин почти чёрного камня, наложенных ступенями друг на друга, частью засыпанных песком, в котором укрепились зеленевшие кусты. На плоской вершине оказалась яма в 1½ – 2 аршина в поперечнике и в две четверти глубины, заполненная чистой водой, местами покрытой чёрной плёнкой. Мы, конечно, сейчас же зачерпнули горстью воду и попробовали. Она оказалась пресной, но только с заметным привкусом чего-то смолистого, с запахом сургуча.

– Сойдёт, – сказал Лобсын. – С кирпичным чаем пить можно. И лошади будут пить.

– А это что такое? – спросил я, указывая на поднимавшиеся в одном месте со дна ямы тёмные пузыри, которые на поверхности воды расплывались в густую чёрную плёнку. Я обмочил палец в эту плёнку и понюхал – она имела ясный запах керосина.

– Вот это, видно, тот жидкий уголь, который ламы на лекарство собирают, как монголы сказали, – заявил Лобсын.

– Какой же уголь керосином пахнет? И не слыхивал я про жидкий уголь. Уж не нефть ли это сырая, из которой керосин гонят? Вот так клад мы нашли! В Чугучак привозят керосин издалека, из Баку на Кавказе, а его можно получить поблизости. Это будет повыгоднее золота!

– Верно, Фома! Ты мне как-то рассказывал, как на Кавказе добывают эту самую нефтю, как из неё на заводах керосин выгоняют, и я тогда понял, почему это самое горючее масло в Чугучаке так дорого продают.

Обойдя яму с водой, мы увидели, что в одном месте её край был немного, ниже; сюда собиралась чёрная плёнка и медленно стекала ручейком в палец ширины на склон холма, который в этом месте был не темно-серый, а чёрный и блестящий. Ручеёк тёк еле-еле, расплывался и немного ниже застывал. Я ступил на это место, и подошва сапога прилипла точно к густому вару или дёгтю.

– А знаешь ли, Лобсын, я думаю, что весь этот холм не из угля сложен, как монголы говорят, а из этой застывшей нефти. Вот посмотри, по всей стороне, куда стекает эта нефть, камень не серый, а чёрный и гладкий, но идёт такими же ступеньками, как в других местах, и кусты на нём не растут. Это всё свежая недавно застывшая, затвердевшая нефть.

– А почему в прочих местах камень не чёрный, а серый и не гладкий, точно песком посыпан? – спросил Лобсын.

– Потому, я думаю, что там он очень старый, выветрел, а песком его ветры заносят. Вот мы попробуем на огне, как будет гореть свежий чёрный и серый старый. Если серый не уголь, а та же загустевшая нефть, – он будет гореть и пахнуть, как чёрный.

– Попробуем, Фома! Это интересно.

Спустившись с холма, мы выбрали поблизости ровное место на дне долины, поставили палатку и расседлали коней. Мальчики живо набрали сухих веток, чтобы развести огонь, а мы с Лобсыном, захватив кайлу и лопату, взобрались на холм и лопатой набрали чёрной густой нефти в том месте, где сочился ручеёк, а кайлой выломали в другом месте несколько пластин серого камня. Положили на огонь сначала чёрную густую массу, похожую на полузасохший дёготь; она быстро загорелась большим пламенем с густым чёрным дымом и запахом керосина, растопляясь и растекаясь по хворосту. Когда всё прогорело, положили куски серого камня. Они загорелись не сразу, но горели так же и плавились медленнее.

– Ну, вот видишь, Лобсын, это – не уголь, а та же нефть, затвердевшая с песком. И я вспоминаю, что такую затвердевшую нефть называют асфальт, или кир. Её растопляют в котлах, прибавляют песку и делают из неё полы в домах, даже заливают улицы в городах вместо мостовой.

– Вот хорошо бы, Фома, в Чугучаке все улицы так замостить! И тогда бы на них ни пыли в сухое время, ни грязи в мокрое не было.

– Понимаешь, какой клад мы нашли! И нефть для керосина и асфальт для полов и улиц. Даже ты в своей юрте можешь себе сделать асфальтовый пол вместо земляного. Будет всегда чисто, и блохи не будут водиться, а то у вас в юртах эти кровопийцы часто спать мешают.

– Но как же тогда огонь в юрте разводить? Ведь асфальт загорится под очагом!

– Под очагом и не делай асфальта, а только кругом, вот и всё!

На огонь мальчики захотели повесить котелок для чая; они уже сбегали на холм и набрали чистой воды в яме. Но Лобсын не позволил вешать котёл.

– Его кругом закоптит, и мы все перепачкаемся, как трубочисты, – поддержал я.

– Хворосту наберите, ребята, здесь кустов сухих много. А асфальт будем жечь ночью, в этих логах, наверно, волки водятся.

Коней мы пустили пастись, но корм в долине был плохой, кое-где мелкая трава небольшими щётками, кое-где пучки чия. Долго стоять на этом месте не приходилось.

После обеда мы пошли пешком дальше по долине, чтобы осмотреть другие холмы. Они тянулись в ряд на некотором расстоянии один от другого, одни были немного больше и выше, чем первый, другие меньше и ниже, но все того же в общем вида. На вершине двух или трёх мы также видели яму с водой и плёнкой густой нефти, стекавшей ручейком, а на других такой ямы не было, хотя они состояли из того же темно-серого асфальта. На них выделение воды с нефтью давно прекратилось, канал из глубины, по которому поднималась вверх вода с газом и нефтью, очевидно, закупорился, – они были мёртвые. На них не было и таких свежих зелёных кустов, как на тех, где выделение ещё шло, а только кусты обычного вида, как на дне и склонах долины.

Последний холм этой цепи, поднимавшийся там, где долина сильно расширилась и почти исчезла на пологом подножии Джаира, оказался очень плоским, но высоким, не менее 35—40 сажён высоты, тогда как остальные поднимались только на 5 – 7 сажён над дном долины. Он также был мёртвый, без выделений воды, но зато представлял огромный запас асфальта в сотни тысяч пудов.

Обойдя холмы, мы пошли назад к палатке. По дороге я заметил несколько дзеренов, которые паслись в боковом логу и при виде нас отбежали в сторону. Двустволка у меня была на спине, и я решил добыть свежего мяса. Место было удобное, чтобы подкрасться поближе. Я пошел быстро по следующему логу и взобрался на гребень, отделявший его от лога, в котором были антилопы, а Лобсын остался на прежнем месте, чтобы отвлекать на себя внимание животных. Их было пять. Они подвигались медленно, то пощипывая траву, то останавливаясь, чтобы посмотреть, не преследует ли их Лобсын. Я лежал на гребне за кустом и выжидал, когда они подойдут на верный выстрел. Ружье было заряжено крупной картечью. Когда передовой дзерен остановился против моей засады, я выстрелил; он подскочил, сделал несколько прыжков и упал. Остальные понеслись огромными скачками на противоположный склон лога и исчезли. Я подошёл к упавшему: это был старый самец с большими рожками. Скоро подбежал Лобсын, и мы потащили добычу к палатке. Ужин вышел на славу – густой суп и шашлык.

– Сегодня счастливый день для нас, Фома, – сказал Лобсын, – и клад нашли и мяса добыли на весь обратный путь до города.

Когда стемнело, мы развели большой костёр из кусков серого асфальта. Костёр пылал так жарко, что нам пришлось сидеть подальше от него, а весь холм, долина и её склоны были ярко освещены. Мальчики приняли большое участие в питании костра, выламывая и притаскивая новые куски асфальта. Было тихо, и столб чёрного дыма поднимался высоко вверх.

– А знаешь ли, Лобсын, – сказал я, – я полагаю, что чёрный камень, который мы взяли из жил в городе Нечистых духов, тоже асфальт. Он горит и дымит, как этот, и воняет точно так же. Это не уголь, как думают калмыки.

– Они ведь и этот называли земляным углём. И если этот будет асфальт, так и тот, конечно, также. Только там его немного и возить в Чугучак дальше, а здесь много и возить ближе, – заявил Лобсын.

– И там его нужно добывать из глубины горными работами, а здесь бери его прямо из холмов и наваливай в телеги или на верблюдов, – прибавил я.

– Пожалуй, караулить не нужно сегодня, Фома. Огонь такой, что волки близко не посмеют подойти. Только время от времени, нужно подбрасывать камень в огонь.

Я согласился с этим, и мы легли спать, мальчики в палатке, а мы вблизи костра, чтобы, просыпаясь, поддерживать огонь. И хорошо, что сделали так. После полуночи начался ветер; горевший спокойно костёр стало раздувать, и хотя он был шагах в пяти от палатки, но пламя, извиваясь, начало угрожать ей. И если бы Лобсын не проснулся от хлопанья палатки и не отбросил горящие плиты в сторону, – мы могли лишиться и палатки и всех наших вещей, а мальчики – обгореть.

Утром мы наломали ещё несколько плит, чтобы загрузить одну вьючную лошадь полностью асфальтом, и поехали вдоль цепи холмов на запад. Когда серые холмы кончились, местность стала более живописной; миновав ещё холмы с слоями ярко-красных, жёлтых и шоколадно-бурых цветов, мы выехали в широкое сухое русло, которое тянулось из Джаира, и повернули вверх по нему. Его окаймляли сначала длинные яры с теми же цветными слоями, а дальше бросились в глаза две отдельные скалы, похожие на башни, поднимавшиеся среди русла; на каждой из них виднелся ясный, довольно толстый чёрный слой, словно пояс.

– Смотри, Фома, ещё асфальт! – крикнул Лобсын, ехавший впереди каравана, тогда как я замыкал его.

Мы подъехали к башням, спешились и осмотрели чёрный слой.

– Это, пожалуй, настоящий земляной уголь, – сказал я, осмотрев кусок, выломанный из слоя. – Он не похож на тот, который мы взяли в городе; он не такой блестящий и легко щепится, как гнилое дерево.

Мы взяли несколько кусков этого угля на пробу.

– Только немного его! – заметил Лобсын. – Слой не толстый, всего две-три четверти, и много ли в этих башнях – десятка два-три пудов, не больше.

Дальше вверх по руслу пошли в берегах менее яркоцветные слои, которые, размытые водой и обвеваемые ветрами, образовали разные интересные формы – в одном месте косую башню жёлтого цвета, разные карнизы, фигурки, кочки. Мальчики восхищались разнообразием форм, но по сравнению с тем, что мы видели в Городе Нечистых духов, здесь всё было живописно, интересно, но мелко.

А затем эти пестрые яры сменились холмами самого Джаира, и в русле появился ручеёк, который привёл нас к небольшому оазису – роще тополей и кустов с зарослями тростника вокруг нескольких ключей, вытекавших из ямок среди зелени.

– Это – ключ Турангы-Бастау (т. е. топольный ключ), – сказал Лобсын. – Здесь я один раз был. Нужно остановиться – пообедать и подкормить коней, которые вчера у асфальта остались почти голодными. Дальше до позднего вечера ни воды, ни корма не будет.

Мы, конечно, остановились и развели огонь, развьючили коней, пустили их пастись. После сытного обеда мы развесили оставшееся мясо дзерена вялиться на солнце. Мальчики побежали по роще и по окружающим холмам в надежде увидеть зайцев или дзеренов. Когда они вернулись, мой приёмыш Очир сообщил:

– Видели только двух зайцев и ещё одно огромное обо. Его, вероятно, великаны или нечистые духи сложили из огромных камней. Пойди, посмотри, это недалеко.

Мы отправились втроём, сын Лобсына остался при палатке и лошадях. Среди холмов вблизи русла, ниже рощи, у ключей один холм действительно имел странный вид. На его склонах были рассеяны валуны, большей частью круглые, как шары, и в поперечнике около аршина, совершенно чёрные и слегка блестящие, а вершина холма представляла кучу из нескольких таких же валунов, похожую в общем на обо, которые монголы сооружают на перевалах и на вершинах некоторых гор и холмов. Каждый монгол, поднявшись на перевал или такую вершину, считает долгом увеличить кучу ещё одним камнем, поднятым поблизости, или воткнуть в кучу палку и навязать на неё или на торчащие уже палки тряпочку, оторванную от одежды, или пучок волос ив хвоста своей лошади. Всё это – жертва горным духам за благополучный подъём на перевал или вершину. Но это обо, конечно, не могли соорудить люди: каждый валун, из которых оно состояло, даже несколько человек не могли бы поднять, не то что унести на холм. И Лобсын подтвердил слова мальчиков, что это обо сложено нечистыми духами.

– Недаром же мы видели по дороге башни, карнизы, кочки странной формы, похожие на то, что было в том городе нечистой силы. И здесь нечистые духи шалили, чтобы смутить проезжего человека, – сказал он. А я не мог объяснить ему толком, как образовались это обо и эти формы камней.[8]

После отдыха мы поехали дальше вверх по тому же сухому руслу.

– Это русло, – объяснил Лобсын, – режет всю южную цепь Джаира, которую к востоку от него называют горы Чингиз, а к западу – горы Кыр. Последние тянутся до станции Сарджак на тракте из Чугучака в Шихо, по которому мы ехали с немцами.

Русло представляло ленту, усыпанную песком и галькой, шириной от 20 до 50 шагов, врезанную в горы Джаира, образовавшие его берега. По бортам русла местами росли мелкие и крупные кусты, но воды нигде не было. И казалось странным, как это длинное русло могло образоваться без помощи текучей воды.

– Неужели здесь никогда не течёт вода? – спросил я.

– Ранней весной, когда тают снега, здесь воды довольно много бывает, – ответил Лобсын. – И летом, если разразится очень сильный ливень, вода бежит бурным потоком, во недолго, сбежит вся и опять сухо.

Действительно, на пути по руслу я заметил, что некоторые кусты в его бортах повалены и частью засыпаны песком и галькой; это было доказательством того, что по руслу протекает вода с значительной силой.

Мы ехали часа три или четыре по этому руслу; наконец, оно кончилось вместе с южной цепью Джаира. Солнце уже садилось, когда мы добрались до небольшого ключа Ащилы-Бастау в верховьях русла между холмами, принадлежавшими уже второй средней цепи. Здесь был кое-какой корм для лошадей и топливо в виде кустиков по склонам гор.

– Ребята, нужно набрать побольше хвороста и аргала, – сказал Лобсын. – В этой местности могут быть волки. Сюда, говорят, иногда забегают куланы из равнины к югу от Джаира, а за ними может прийти к нам в гости и тигр.

– Зачем ты нас пугаешь! – заметил я. – У озера Айранкуль, где были большие камыши и где тигр действительно мог бы жить, ты ничего не сказал о нём. А здесь в эти голые холмы зачем он придёт?

– За куланами, он их очень любит, – оправдывался Лобсын.

– Ну, надеюсь, что ни куланов, ни тигра мы не увидим, – возразил я. – А костёр, конечно, ночью будем поддерживать по очереди. Волки могут напугать наших коней.

Мы так и поступили. До полуночи по очереди по одному часу караулили мальчики, а потом до рассвета по полтора часа один из нас. Огонь поддерживали небольшой, но когда вой волка раздавался ближе, лошади начинали похрапывать, а собака – лаять, подбрасывали топлива. Но в начале лета ночи короткие, и в три часа уже светает. Мне пришлось караулить с двух часов и через час я уже отпустил лошадей пастись, а сам оставался вместе с собакой вблизи них, имея наготове ружьё. Это оказалось не лишним, так как на вершине соседнего холма показался волк, подбиравшийся к лошадям. На посветлевшем уже фоне востока я различил его силуэт, собака залаяла. Я вскинул ружьё и выстрелил, но было далеко, и картечь, вероятно, только шлёпнула по шкуре на исходе полёта и волк скрылся.

На следующий день к вечеру прибыли к юртам Лобсына в верховьях этой реки Дарбуты. Лобсын оставил там сына и одну лошадь. Вся его семья и соседи целый вечер слушали его рассказ о наших приключениях, о городе и обо нечистых духов, возбудившем большой интерес и разнообразные объяснения, о холмах и жилах асфальта и жидкой нефти. Я забыл упомянуть, что пока мы ходили осматривать холмы, мальчики набрали бутылку этой нефти, терпеливо собирая ложкой чёрную плёнку, когда она всплывала на поверхность воды в яме на вершине первого холма. Эта бутылка теперь переходила из рук в руки, нефть нюхали и пробовали пальцем на вкус. Асфальт из города и из холмов также был осмотрен и опробован как топливо.

Два дня спустя по знакомой дороге мы прибыли в Чугучак и явились к консулу, чтобы рассказать о полной неудаче раскопок в городе и показать образчики асфальта и нефти. Описание города показалось ему сначала выдумкой, и он несколько раз переспрашивал и заставлял повторять некоторые подробности для проверки, пытаясь поймать нас на противоречиях. Но мы описывали так подробно и согласно, что ему пришлось поверить. Объяснение форм города силой нечистых духов он поднял на смех, чем очень смутил Лобсына, который, несмотря на многолетнее общение со мной и другими русскими, в глубине души всё ещё сохранял веру в добрых и злых духов и в их власть над человеком. Консул высказал предположение, что этот город – редкое по своеобразию создание сил природы, а не человека, чем вполне объясняется неудача наших раскопок.

Открытие асфальта и нефти его очень обрадовало, и он сказал, что в будущем оно получит большое значение. Он посоветовал мне испробовать, годится ли привезённый асфальт для заливки пола в моём доме. А в случае удачи обещал дать нам заказ на доставку партии асфальта, чтобы залить весь двор консульства и пол казармы его казаков.

Поэтому я раздобыл старый котёл вместимостью в два ведра и растопил часть асфальта из холмов, прибавив по совету консула ещё песка, покрыл расплавленной массой пол в моей кухне, предварительно выровняв его. Пол вышел не совсем ровный, так как мы не сумели выгладить массу как следует, пока она не затвердела. Но консул после осмотра остался доволен и заказал Лобсыну доставку асфальта. Так как лето было ещё в разгаре и времени до снаряжения нашего торгового каравана было достаточно, Лобсын нанял в Чугучаке несколько телег и проехал по китайскому тракту в Шихо до станции Сарджак, откуда вдоль подножия Джаира можно было пробраться к асфальтовым холмам. Это было дальше, чем наш обратный путь через Джаир, но зато по колёсной дороге. Проезд туда и обратно, включая добычу и нагрузку асфальта, занял две недели, и доставленного материала хватило на выполнение заказа консула. Когда у последнего вся работа была выполнена удовлетворительно, консульство посетил и амбань Чугучака, прослышавший о новом способе; он остался доволен и заказал Лобсыну доставку асфальта для двора и служб своего ямыня. Лобсын выполнил и это до отправки торгового каравана. Таким образом, наша «авантюра с раскопками», как её назвал консул, послужила на пользу Чугучака и Лобсыну дала хороший заработок.

Мы открыли довольно большое месторождение не совсем чистого (с примесью песка, нанесённого ветрами) кира, или асфальта, на южной окраине горной цепи Джаир и там же выходы густой жидкой нефти в нескольких местах на вершинах холмов, сложенных из этого кира, и второе месторождение жильного асфальта в городе Нечистых духов на берегу реки Дям. В обоих местах, как объяснил мне консул Соков, можно было предполагать присутствие нефти на глубине.[9]

Эти наши открытия асфальта, которые были сразу использованы для благоустройства города, а также нефти, которая могла обеспечить ему в будущем лучшее освещение, чем сальные китайские свечи, заставили меня задуматься над вопросом: а что же ты, Фома, до сих пор сделал для других за многие годы своей жизни? Много лет занимался ты развозом красного товара по улусам и монастырям Монголии и Синьцзяна, снабжал им бездельников лам и тружеников аратов и зарабатывал деньги московским толстосумам и, конечно, себе и семье своего компаньона Лобсына. Вот и вся твоя работа на пользу общую! Ну, ещё помогли мы немцам раскопать древности в развалинах близ Турфана и этим доставили какую-то пользу науке, хотя только немецкой. А вот для своей родной России, за лучшие условия жизни народа которой пострадал твой отец, сделал ты что-нибудь, Фома? Как будто ничего. Поселился на китайской земле и, кроме доставки красного товара и всяких житейских мелочей монголам, ничего ещё полезного не сделал. Только эту находку асфальта и нефти, которую консул так расхвалил! И впредь нужно будет не только древности раскапывать и развалинах древних городов и отправлять их в Академию на пользу отечественной науки, но и присматривать, не попадутся ли опять какие-нибудь клады разных ископаемых, асфальт, уголь земляной, руда железная или медная на благо людям.

Эта мысль меня успокоила, и я решил заняться при развозе красного товара собиранием сведений не только о древностях в развалинах, интересных для русской науки, но и об ископаемых всякого рода, которые пригодятся народу. А на старости лет – вернуться на родину и там устроить что-нибудь полезное, построить школу, что ли, или больницу на окраине Алтая, где их почти нет.


Содержание:
 0  В дебрях Центральной Азии (записки кладоискателя) : Владимир Обручев  1  Золото на старом руднике : Владимир Обручев
 2  Воскресшие рудокопы старого рудника : Владимир Обручев  3  Клады в развалинах древнего города Кара-Ходжа : Владимир Обручев
 4  вы читаете: Клады в Городе нечистых духов : Владимир Обручев  5  Клады в мёртвом городе Хара-Хото : Владимир Обручев
 6  Сокровища храма тысячи будд близ г. Дуньхуан : Владимир Обручев  7  Путешествие к озеру Лоб-нор и в пустыню Такла-Такан : Владимир Обручев
 8  Последнее путешествие по Долине ветров и паломничество Лобсына в Лхасу : Владимир Обручев  9  Письма Лобсына с дороги в Тибет и из Лхасы : Владимир Обручев
 10  Краткий пояснительный словарик : Владимир Обручев  11  Использовалась литература : В дебрях Центральной Азии (записки кладоискателя)
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap