Приключения : Путешествия и география : Клады в мёртвом городе Хара-Хото : Владимир Обручев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Клады в мёртвом городе Хара-Хото

До этого времени мы в компании с Лобсыном водили свой торговый караван не дальше городов Кобдо и Улясутай и продавали товар главным образом у монгольских монастырей, к которым постоянно приезжают монголы-богомольцы. Торговали также непосредственно в улусах, где и скупали сырьё для доставки на обратном пути в Чугучак.

Мы ездили обыкновенно вверх по долине реки Эмель, переваливали в долину Кобу, по которой шли до озера Улюнгур и затем вдоль реки Урунгу, за которой переваливали через Монгольский Алтай по большой караванной дороге в Кобдо. В рассказе о нашей поездке к закрытому золотому руднику я описал значительную часть этого пути, так как впервые увидел его днём. Это может показаться удивительным, но дело в том, что торговый караван совершает свои переходы главным образом ночью, так как короткие осенние и зимние дни почти полностью заняты пастьбой верблюдов. Выступает караван вскоре после заката и идёт всю ночь почти до рассвета; днём каравановожатые спят, готовят себе пищу, а верблюды после отдыха пасутся. Ночью в поисках корма они бы разбрелись далеко по степи, могли бы подвергнуться нападению волков или конокрадов, тогда как днём они всегда на виду и их можно быстро собрать для вьючки.

После доставки груза асфальта из открытых нами холмов в Джаире по заказу амбаня Чугучака Лобсын зашёл ко мне и сказал между прочим:

– Знаешь, Фома, надоело водить караван всё по тем же местам. Поведём его в этот раз ещё куда-нибудь.

– Ну, брат, водить караван с товаром по незнакомым местам и дорогам рискованно. Это не то, что наши поездки налегке, где мы рискуем только нашими конями.

– Ишь ты, какой боязливый! Мало мы с тобой объездили мест, всякие приключения испытали! – возразил Лобсын.

– Куда же ты надумал ехать?

– Поведём караван так: с большой дороги вдоль Алтая повернём через Гоби на юг в город Баркуль, а оттуда пойдём прямо на восход к реке Эдзин-Гол в кочевья торгоутского вана. Увидим много новых мест, заведём знакомства.

– На реке Эдзине, слышал я, живут очень бедные монголы, у них скота мало, а их ван захудалый. Мы наш товар не продадим там полностью.

– Видишь ты, это – монголы моего племени. Наши прадеды с Эдзина пришли сюда с Чингисханом; поэтому нас и называют калмыками. Мне охота свою настоящую родину посмотреть.

– Вот оно что! А я и не звал, что ты не из здешних монголов.

– Здешние все оттуда пришли. Но ещё я узнал, что вблизи Эдзина в пустыне, среди песков, развалины большого города Хара-Хото находятся.

– Полюбились тебе раскопки, что ли? Ведь на реке Дям в развалинах, куда ты меня водил, мы ничего не нашли. Может быть, и на Эдзине такой же обман окажется.

– Нет! Хара-Хото настоящим городом был. Это мне объяснил секретарь амбаня. В китайских книгах этот город описан, люди жили там лет шестьсот тому назад и из города шла большая дорога на восход к реке Хуанхэ и в Пекин. В книгах написано, почему город запустел. Он стоял на одном из рукавов реки Эдзин и во время какой-то войны неприятели запрудили реку и отвели воду в другой рукав. Город остался без воды, а население разбежалось или вымерло. Там, наверно, много хороших вещей осталось, которые люди не смогли унести с собой.

– Ну, что же, если так, рискнём. Часть товара продадим по дороге туда, остальное на Эдзине. Обратно повезём, что накопаем. А сколько времени пробудем в пути?

– Как всегда, месяца два с половиной, три, не больше. Возьмём с собой обоих парнишек, пусть приучаются к работе, а нам веселее будет.

Уговорил меня компаньон, любитель новых мест и приключений. Время было уже в конце июля, и можно было начинать сборы. Лобсын уехал домой с тем, чтобы недели через две прибыть с десятью верблюдами, провиантом и сыном.

Я побывал у консула и сообщил ему о нашем плане. Он напомнил о планомерности раскопок, отдал мне инструменты, которые я вернул ему после неудачи в городе на Дяме, посоветовал заказать пару бочонков для воды, чтобы иметь запас её для людей и коней.

– На вашем пути теперь безводные места будут, – сказал он, – придётся несколько раз ночевать без воды.

Десятого августа вернулся Лобсын, а пятнадцатого мы выступили. Но так как дни были ещё жаркие и длинные, мы решили переходить к ночному передвижению постепенно: выступать с ночлегов около полуночи и идти часов до 11 утра; таким образом, мы были в пути только в утренние, более прохладные, часы, чтобы не утомлять верблюдов, у которых в конце лета новая шерсть ещё короткая и при движении в жаркие часы с тяжёлыми вьюками на спинах легко образуются ссадины и затем раны.

Наш караван имел такой вид: впереди на лошади ехал Лобсын и вёл цепочку из одиннадцати хороших верблюдов. Девять из них были навьючены товарными тюками, десятый – головной – нёс бочонки для воды, палатку и одежду; на нём ехал сын Лобсына Омолон; последний верблюд вёз запас провианта и наши вещи в вьючных сундучках; на нём восседал мой приёмыш Очир. Я ехал на лошади то сзади всего каравана, то сбоку, то подъезжал к Лобсыну для беседы, – это днём, а ночью всегда ехал позади. На шее последнего верблюда висел большой колокольчик, так называемое ботало, издававший при движении верблюда равномерный нечастый глухой звон. Поэтому Лобсын всегда слышал, идёт ли за ним весь караван или же часть почему-либо остановилась, и тонкая шерстяная верёвочка, которая одним концом привязана к палочке, продетой через ноздри верблюда, а другим – к седлу идущего впереди него, оборвалась. Как только прекращается звон, вожак останавливается и ждёт, чтобы его спутник, едущий сзади или сбоку, восстановил связь. Время от времени вожак сам останавливается на несколько минут, чтобы дать верблюдам отдохнуть, чтобы перекинуться словами со спутником насчёт времени, дороги, погоды, близости остановки, выкурить трубку.

В таком порядке без особых приключений и затруднений мы шли день за днём по 40—50 вёрст в зависимости от характера дороги, прошли долины Эмеля и Кобу, обогнули озеро Улюнгур и вдоль подножия Алтая по долине реки Урунгу до речки Алтын-Гол, где остановились раньше обычного. Лобсын уговорил меня съездить вверх по этой речке к запрещённому руднику. Ему хотелось узнать, как вспоминают караульные ночное происшествие, которое мы устроили им три года тому назад, и какую легенду они сочинили.

Оставив мальчиков на стану у палатки, мы съездили к руднику. Караульные были уже новые, а вход в рудник закрыт не жердями, как раньше, а прочно и сплошь брёвнами. Угощая нас чаем, караульные рассказали, что те, которых они сменили год назад, с ужасом описали им воскрешение двух хищников, убитых когда-то в руднике и вышедших к ним ночью. Они были так напуганы, что два дня не возвращались к своим юртам, а ночевали со скотом у караванной дороги. Один из них ездил к монгольскому князю сообщить о происшествии и вернулся с приказом прочно заделать вход в штольню рудника. Поэтому им пришлось добывать брёвна, вырубая их в лесу в глубине Алтая на расстоянии целого дня пути, и вывозить их волоком по одной штуке к руднику. Эта работа заняла у них целый месяц.

– Теперь мертвецы уже не выйдут из рудника, чтобы пугать нас! – закончил рассказчик.

– А через верхний вход они разве не могут выбраться? – спросил я нарочно.

– Откуда ты знаешь, что в рудник можно попасть и с гребня горы? – с тревогой спросил караульный.

– Лет пятнадцать назад, когда караула ещё не было, я бывал здесь и лазил по всему руднику, сверху донизу. Видел много золота. Жаль, что оно лежит здесь без пользы для людей.

– Это золото принадлежит богдыхану, и он бережёт его на случай большой войны с иностранными чертями, – заявил монгол наставительно.

Он, конечно, прежде всего спросил нас, кто мы, откуда, куда и зачем едем и при прощании сказал:

– Вы едете по дороге в Гучен? А знаете ли вы, что недалеко от неё, а отсюда в одном переходе, лежит священный камень, упавший с неба. Многие люди, едущие по этой дороге, свёртывают с неё, чтобы поклониться этому камню.

Эти слова, конечно, очень заинтересовали нас, и мы расспросили подробно, как найти этот камень. Узнали, что камень огромный, величиной немного меньше юрты, что над ним выстроена крыша и стены, так что его снаружи не видно. Лежит он среди равнины недалеко от горы Ошке, мимо которой проходит дорога в Гучен, и называется он Кумыс-Тюя (т. е. серебряный верблюд).

Мы поблагодарили караульных за эти сведения и вернулись в свой стан.

На караванную дорогу из Кобдо в Гучен мы вышли немного выше впадения речки Алтын-Гол в Булган и повернули по ней на юг. Дорога из долины Булгана поднималась постепенно всё выше по северному склону цепи Кутус-Алтая и после плоского перевала спустилась полого к источнику Кайче. Со спуска можно было уже увидеть на южном горизонте снеговую цепь Тянь-Шаня, еле видную невооружённым глазом. Нужно заметить, что этот первый переход по незнакомой дороге мы делали днём. Освещённая лучами заходящего солнца на цепи Тянь-Шаня резко выделялась высокая конусообразная вершина Богдо-Улы.

Следующий переход мы сделали днём, чтобы не пропустить сворот к камню Кумыс-Тюя. Дорога шла по щебнистой пустынной равнине, шириной в 6 – 8 вёрст, ограниченной с запада кряжем Аржанты, а с востока – грядой Джаманты. Почва была покрыта мелкой травой, плоские впадины представляли солончаки с мелкими кустиками солянок и хармыка; кое-где видны были и крупные кусты тамариска; некоторые впадины белели от соли, покрывавшей почти всё дно их. Очевидно, сюда ещё попадала весенняя вода при таянии снегов на Алтае и пропитывала почву. Кое-где поднимались небольшие холмы, и возле них я, к удивлению, различил стены небольших фанз и загородки из хвороста для скота. Но не видно и не слышно было ни людей, ни животных.

– Это – зимовки наших монголов-торгоутов, – пояснил мне Лобсын. – Здесь зимой можно жить, кормов довольно и есть соль, которую скот любит.

– А где же вода? где колодцы? – спросил я.

– Зимой воды не нужно. Снег под Алтаем выпадает часто, во впадинах долго держится. Вот тебе вода для людей и для скота. Люди живут здесь полгода, с ноября до апреля. Когда снега сойдут, монголы перекочёвывают на Булган.

Я вспомнил, что уже слыхал о том, как кочевники зимой живут в безводных местах с хорошим подножным кормом, используя вместо воды выпадающий снег, если он выпадает не слишком редко и в достаточном количестве. Такие места чаще всего бывают у южного подножия какого-нибудь горного кряжа или в долине среди его гряд.

Дальше на той же равнине зоркий глаз Лобсына усмотрел какое-то небольшое строение, и вскоре мы увидели тропу к нему, отделившуюся от большой дороги. Она представляла несколько параллельных дорожек, вытоптанных верблюдами и ясно выделявшихся более светлым цветом и значительно меньшим количеством щебня на тёмном фоне равнины.

Часовня или постройка над священным камнем представляла деревянный с конической крышей сруб, в котором было вырезано отверстие более квадратного аршина. Оно и позволило рассмотреть камень, лежавший прямо на земле. Он имел больше сажени в длину и немного меньше в ширину, крутые и неровные бока и поднимался над землёй на 8 – 9 четвертей. В нескольких местах у него были оббиты, вероятно, более острые края или уголки и можно было видеть, что он состоит из блестящего серебристо-белого металла, тогда как вне этих мест он имел темно-бурый цвет и мелкошероховатую поверхность. Таким образом, было ясно, что этот будто бы упавший с неба камень состоит из какого-то металла, но только не серебра, так как цвет на оббитых частях был не серебряный, а скорее стальной. Я кое-что читал о падающих с неба камнях, называемых метеоритами, и потому вынул свой карманный компас, который консул дал мне для ориентировки при съёмке плана зданий на раскопках, отпустил стрелку и увидел, что камень сильно притягивает её к себе. Куда я ни поворачивал компас, стрелка сейчас же одним концом показывала на камень. Следовательно, камень был сильно магнитный и, очевидно, представлял железный метеорит, состоящий, как установлено наукой, из никелистого железа.

Когда я по возвращении рассказал об этом камне консулу, он справился, в книгах и сообщил, что метеорит такой огромной величины (я его приблизительно обмерил) ни в одном музее Европы и Америки не имеется и вообще неизвестен в науке. Отбить от него хотя бы небольшой кусочек не удалось; у нас с собой была только кайла, а никаких выступов или углов, по которым можно было ударить, на камне не было, – всё, что возможно, было уже сбито. Я, конечно, объяснил Лобсыну, что это за камень, и потом, когда мы ехали дальше, ещё с полчаса мы рассуждали о падающих с неба камнях.

Возвращаясь к дороге, мы ехали теперь мимо горы Ошке, которая стояла одиноко среди равнины и была похожа на фигуру лежащего животного вроде большой собаки, но с головой, более похожей на человеческую.

За незаметным перевалом через плоскую гряду Тотуркара у южного подножия этих чёрных гор мы нашли несколько колодцев с пресной водой, глубиной только в полтора аршина и, к удивлению, с деревянным прочным срубом. Здесь мы остановились.

Следующий небольшой переход в 8 вёрст проходил сначала через пустыню Ламын-Крюм-Гоби, усыпанную чёрным щебнем, а затем по ущелью в низких горах Намейчю; среди него были колодцы, скорее ямы в полтора аршина глубиной, некоторые с деревянным срубом, с горьковатой водой, пахнувшей тухлыми яйцами. Здесь пришлось заночевать, так как дальше был большой безводный переход вёрст в шестьдесят.

Чтобы дать верблюдам хорошо отдохнуть, мы простояли в этом месте, несмотря на скверную воду, следующий день до трёх часов пополудни и вышли с запасом воды в бочонках и напоив досыта всех животных. Часа через полтора горы Намейчю кончились, и дорога пошла по чёрной пустыне, густо усыпанной мелким щебнем и почти без всякой растительности. Кое-где в плоских впадинках желтел небольшой кустик. Местами равнина горбилась маленькими гривками или поднималась низкими ступеньками. В одном месте, уже в сумерки, мы заметили вблизи дороги какие-то брёвна длиной в 5 – 6 сажён и толщиной больше аршина. Они были разбросаны по поверхности пустыни.

– Сделаем здесь привал часа на два, – предложил Лобсын. – Мы уже прошли третью часть перехода, сварим чай, дрова есть.

Мы уложили верблюдов возле одного из этих брёвен, к другому привязали лошадей и, пока ещё можно было рассмотреть, обошли это интересное место. Брёвна оказались окаменевшими, мы надеялись развести огонёк из этих неожиданно найденных в пустыне дров и сварить себе чай. Но они совершенно не горели, а под ударом кайлы рассыпались на крупные осколки, а не на щепу. Пришлось запивать сухари горьковатой водой из бочонка, высказывая догадки об этих странных огромных деревьях, которые когда-то выросли среди пустыни и потом почему-то погибли и окаменели.

Верблюдам и лошадям мы дали по пучку зелёного тростника, которым запаслись ещё на Булгане на всякий случай, лошадям по ведёрке воды и перед полуночью пошли дальше. Убывающая луна светила довольно ярко, и можно было видеть, что часами двумя позже дорога спустилась в широкую котловину Бортень-Гоби, усыпанную тем же чёрным щебнем, который местами был наметён бурями в маленькие грядки. Тремя часами позже слева от дороги остались плоские горы Паташань. Они оканчивались обрывчиками из розовых, зелёных и малиновых глин, очень красиво переслаивавшихся друг с другом. Мы могли разглядеть их потому, что уже светало. Мимо них мы шли уже часа четыре и заметили в одном месте толстый пласт чёрного земляного угля.

– Это уже не обман, как те дрова! – сказал Лоб-сын. – Наберём его немного, чтобы чай сварить!

Мы набрали несколько крупных кусков угля, так как боялись, что на следующей стоянке в пустыне топлива опять не будет.

Дорога скоро поднялась на невысокий яр и вступила в большие пески Гурбан-Тунгут, которые тянутся широкой полосой с востока на запад. Мы шли по пескам ещё часа полтора и, наконец, остановились у колодца Хан-саху с солоноватой водой. Было уже часов десять утра, и солнце начало припекать.

После этого трудного безводного перехода нужно было дать хороший отдых нашим животным, и мы решили простоять здесь до следующего вечера, несмотря на плоховатую воду.

Уголь не понадобился, потому что на песчаных холмах рос мелкий саксаул, кусты байкалыча и трава абэлза, как назвал Лобсын эту растительность, которая дала нам достаточно топлива и нашим животным хороший корм. Но нам пришлось присматривать за ними, так как пески представляли длинные неровные гряды, между которыми тянулись ложбины, и пасущиеся животные могли незаметно уйти далеко от палатки. Очередной караульный взбирался на гребень гряды, достигавшей от 3 до 5 сажён высоты, и отсюда наблюдал за животными, пригоняя их назад, когда они уходили слишком далеко. Вечером мы, конечно, пригнали их к палатке, верблюдов уложили, лошадей привязали к кустам.

На рассвете я проснулся и вышел из палатки, чтобы пустить животных на пастбище. Недалеко от стоянки в ложбине я заметил трёх пасущихся лошадей и удивился. Подумал, что ночью пришли какие-то путники, не заметили нашей палатки, прилегли где-нибудь среди кустов чия, а лошадей выпустили. Но почему наша собака не лаяла ночью? Неужели не почуяла чужих? Вернувшись в палатку, я сообщил Лобсыну, который уже проснулся и обувался, что по соседству, очевидно, ночуют какие-то люди и что я поэтому не отпустил лошадей, так как недалеко пасутся чужие.

– Лошади! – воскликнул Лобсын, – а людей не видно. Если бы чужие люди были так близко, моя собака лаяла бы всё время или хотя бы ворчала. Ты видел, наверно, диких лошадей. В этих песках они водятся, как мне сказывали. Бери ружьё, может быть, удастся подойти на выстрел.

Мы вышли из палатки, но лошади за это время отошли дальше, вероятно, услышали наши голоса. Лобсын, разглядев их, сказал:

– Наверно, дикие. Все три той же самой масти, небольшие, гривы короткие, хвост жидкий.

– А не куланы ли? – заметил я.

– Издали их не трудно спутать, – подтвердил Лобсын. – Попробуем подкрасться ближе.

Говорили мы, конечно, шёпотом и теперь стали пробираться почти ползком между кустами саксаула и пучками чия и, наконец, остановились шагах в сорока под защитой большого куста. Дальше прятаться было негде – местность открытая, кустики мелкие.

– Это не куланы, – прошептал Лобсын. – У кулана уши длинные, хвост совсем жидкий, как у осла, а вдоль спины по хребту идёт чёрная полоса. А у этих полосы нет, хвост больше похож на конский. Должно быть, дикие лошади! Стреляй скорее!

– Но не домашние ли это, в самом деле? – сказал я, прицеливаясь, – не наделать бы неприятности кому-нибудь.

Лошади уже почуяли близость врага, подняли головы, навострили уши и упорно смотрели в нашу сторону. Одна даже похрапывала, раздувая ноздри. Другая стояла почти боком, и я выстрелил в неё. Она сделала большой скачок и помчалась галопом, за ней обе другие.

– Промазал! – сказал с сожалением Лобсын.

– Нет, попал, но только второпях, наверно, по ошибке сунул в ружьё патрон не с пулей, а с дробью. Пойдём, посмотрим.

От круглой пули должна была быть большая рана и на песке остаться много крови.

Мы тщательно осмотрели место, где лошади паслись, нашли свежий помёт и только несколько капель крови. Очевидно, я выстрелил дробью и только немного поранил бок или ногу.

Так из-за торопливости нам не удалось добыть это редкое дикое животное Джунгарской пустыни.[10]

Перед закатом мы пошли дальше и шли всю ночь по этим пескам, а утром вышли к небольшому китайскому селению Байдацао, расположенному на окраине песков, уже на ровной степи. Это был маленький оазис с сухими руслами, деревьями, зарослями чия и камышей. Сюда весной доходит снеговая вода из Тянь-Шаня, который теперь был уже хорошо виден на юге в виде высокой зубчатой стены. Над ней западнее поднималась двуглавая вершина Богдо-Улы, увенчанная полями снегов. Но и весь гребень стены был посыпан свежим снегом.

В селении удалось купить свинину, свежие булочки мо-мо и даже молоко. Китайцы подтвердили, что в песках Гурбан-Тунгут водятся дикие лошади. Они показали нам шкуру одной из них. На ней чёрной полосы вдоль хребта не было, как правильно сказал Лобсын.

От этого села оставалось ещё вёрст двадцать до города Гучена. Но мы решили туда не заходить, а повернуть на восток и выйти там на большую дорогу в Баркуль. Ехали мы теперь без дороги по той же равнине с щебнем, на которой потом стали попадаться пригорки и грядки холмов, среди них ложки и котловины, кое-где небольшие ущелья. Попадались ключи с небольшими зарослями тростника, чия, шиповника, таволги, а в ущельях под защитой от ветров росла даже дикая яблоня с мелкими, но вкусными плодами. По этой местности без дороги пришлось идти только днём. На ключах мы два раза ночевали, а на третий день среди таких же горок начали попадаться люди. Возле каждого ключа можно было увидеть одну или две китайские фанзы, жители которых занимались земледелием – возделывали поля по дну долин и орошали их водой из ключа. Но чаще, чем обитаемые фанзы, встречались развалины, так как дунганское восстание не пощадило и этих колонистов на окраине пустыни.

В этот день мы вышли на большую дорогу из города Гучен в Баркуль, которая тянется вдоль подножия Тянь-Шаня по его мелким предгорьям и повернули по ней на восток. Высокий хребет теперь был виден уже гораздо ближе, верстах в тридцати от дороги, и снега его манили к себе путника, которого донимала ещё дневная жара, тем более что эти предгорья оказались более бесплодными, чем пройденная местность с ключами, здесь и вода попадалась гораздо реже. Но снега на хребте были не вечные, видно было, что они выпали недавно. Летом весь этот конец Тянь-Шаня лишён снегов. Дорога постепенно приближалась к нему, и на пятый день пути от первого китайского селения Байдацао, которое мы встретили на всём пути от Булунтохоя на озере Улюнгур, она резко повернула на юг к хребту, у подножия которого стоит Баркуль. Но проживать с караваном верблюдов в китайском городе невыгодно – нужно платить за корм всех животных. Поэтому мы остановились, в трёх верстах не доезжая Баркуля, на постоялом дворе небольшого селения, где была возможность выгонять верблюдов каждый день на пастбище в степь и покупать корм только для лошадей.

Скажу несколько слов о Баркуле; он состоит из двух частей – восточной Чин-Син-фу, населённой маньчжурским войском, и западной китайской, или торговой, её китайцы называют Паликон (переиначивая по-своему слово Баркуль). Каждая часть обнесена глинобитными стенами в виде четырёхугольников с воротами, зубцами и башнями на углах и над воротами. Снаружи торговый город кажется больше, но внутри не всё застроено, много пустырей. В центре – высокая башня с воротами, от которой идут три главные улицы на запад, север и восток. Восточная улица – самая длинная и представляет сплошной ряд лавок; бойко идёт торговля и со столов на улице. В лавках много разных товаров, есть богатые лавки, каких я не видел ни в Кобдо, ни в Улясутае. Но на улицах и в переулках кучи мусора, лужи грязи или воды. Во всём городе нет ни одного дерева, но вокруг него рассеяны фанзы с садами среди обширных огородов. К югу и востоку от военного города громадное кладбище и посреди него кумирня.

На постоялом дворе я расспросил хозяина, свободен ли въезд в город с караваном верблюдов для торговли. Я знал, что при въезде в китайские города с купцов взимают пошлины, размер которых определяется местным амбанем по его усмотрению.

– Я очень советую тебе не везти товар в город, – сказал хозяин. – Наш амбань очень алчный человек. С тебя возьмут большую пошлину, и, кроме того, когда ты там займёшь лавку и разложишь товар, амбань приедет к тебе, выберет всё, что ему понравится, и заплатит за него сколько захочет или даже ничего не заплатит.

Это было досадно. Я знал, что в Баркуле русского консула нет, что это – большой, но захолустный город на окраине огромной Гоби, и полагал, что именно поэтому амбань должен был поощрять торговлю. Но так как консула не было, я не мог найти никакой защиты от произвола амбаня.

– Вот что ты можешь сделать, – продолжал хозяин. – Поезжай в город налегке, я укажу тебе одну китайскую лавку хорошего человека. Ты расскажи ему, какой товар ты хочешь продать, и он приедет сюда, отберёт его и увезёт в город как свой товар небольшими партиями. Но он много не купит, в городе товаров достаточно.

Слова хозяина очень нарушали мои планы, но предложение казалось мне приемлемым, и на следующий день я поехал с Лобсыном в город, отстоявший в нескольких верстах. Нужно заметить, что я во всех путешествиях носил монгольскую одежду и только сапоги русские, и так как лицо моё мало отличается от монгольского типа и я говорил по-монгольски свободно, то меня всегда принимали за природного монгола. Поэтому в воротах города, где останавливают приезжих и берут пошлину, нас свободно пропустили, убедившись только, что мы ничего не везём; очевидно, приняли за местных монголов, приехавших по делам. Указанную мне лавку на грязной и многолюдной улице города мы скоро нашли и сговорились с купцом, купили свежего мяса, китайских булок, печенья, винограда, яблок и слив и к обеду вернулись на постоялый двор.

Тюки с товарами занимали отдельную фанзу. Они были у меня так подобраны, что в каждом тюке были все сорта мануфактуры – ситец, сатин, миткаль, фланель, даба, сукна разных сортов по 1 – 2 штуки, чтобы не нужно было распаковывать сразу все тюки. Поэтому мы перенесли в фанзу, где жили сами, только два тюка, т. е. один верблюжий вьюк, и развернули их.

Вскоре после обеда приехал купец, пересмотрел разложенный товар, отобрал всё, что ему было нужно, сторговался за чаепитием и угощеньем и поехал в город за деньгами, обещая вернуться вечером с несколькими ишаками, на которых он хотел привезти товар в город.

Но часа через два к нам в фанзу вбежал перепуганный хозяин и сообщил:

– Сюда едет сам амбань. Он, видно, как-то узнал про приезд русских купцов с товаром и хочет посмотреть его. Вот беда!

– Ты не говори про товар в другой фанзе, – попросил я. – Пусть он увидит только тот, что разложен здесь.

Наши верблюды, к счастью, были не на постоялом дворе, а паслись в степи под надзором мальчиков. По числу их амбань мог бы, конечно, заключить о крупной партии, потребовать показать весь товар, и сколько бы он ни захотел взять себе по дешёвке или бесплатно, я бы ничего не мог сделать.

Немного погодя в ворота постоялого двора въехали два верховых солдата, за ними парадные носилки в виде будки на длинных палках, которую несли четыре человека, и ещё два верховых, вслед за которыми нахлынуло всё население посёлка – мужчины, женщины и дети. Из будки вылез амбань – дородный китаец средних лет в парадном халате и курме с вышитым на ней фантастическим тигром, в чёрной шляпе с синим шариком, соответствовавшим его рангу начальника уездного города. Хозяин встретил его глубокими поклонами. Мы стояли у дверей фанзы и также поклонились.

Амбань вошёл в фанзу, где уже было приготовлено кресло, в которое он и уселся; его сопровождал один из всадников, по-видимому, являвшийся секретарём, так как он принёс свёрток бумаги, кисть и бутылочку с тушью. В фанзу вошёл также хозяин и остановился у дверей, которые снаружи заслонили собой солдаты, носильщики и любопытные, так что стало почти темно – в фанзе окна не было. Начался допрос.

– Кто вы такие и зачем приехали сюда?

Я подал наши китайские паспорта и заявил:

– Мы торговали в Урумчи и Гучене и продали там почти весь товар. Остатки привезли сюда, чтобы сбыть их и ехать по монгольским кочевьям закупать сырьё.

– На чём вы приехали? Где ваши животные?

– Мы привезли товар на китайской телеге из Гучена, а наши две лошади здесь на дворе.

– Это правда? – обратился амбань к хозяину.

– Совершенная правда, далое (большой господин), они приехали вчера вечером, а телега сегодня утром уехала назад.

– Почему вы не приехали в город, а расположились с товаром здесь, в посёлке?

– Мы думали, что продадим часть здесь, а остальное привезём в город.

– Кто купит здесь дорогой русский товар? Может быть, 10—20 локтей купят, а в городе вы можете продать всё. Ну-ка, покажите, что у вас есть!

Мы начали подносить амбаню по одной штуке всех сортов тканей. Он щупал и осматривал каждую, спрашивая, сколько аршин в штуке и какая цена, находил, что мы слишком дорого хотим, что товар неважный.

– Так и быть, я помогу вам расторговаться здесь, – заявил амбань наконец. – Отложите мне по две штуки каждого сорта. За привоз товара в город нужно уплатить 10% его стоимости и ещё 10% вы должны уступить мне.

– Подсчитай, сколько следует уплатить со скидкой 20%, – сказал он секретарю.

Последний начал записывать. Я приносил по две штуки каждого сорта и говорил, сколько в каждой аршин и какая цена. В общем он выбрал 12 сортов тканей, что составило 24 штуки – половину вьюка верблюда, причём более дешёвые сорта браковал. Со скидкой в 20% секретарь насчитал 400 китайских лай (т. е. унций серебра), или на наши деньги 800 рублей с небольшим.

– Деньги я пришлю вам завтра утром, а товар возьму с собой, – заявил амбань, поднялся с кресла и величественно медленным шагом вышел из фанзы. Секретарь сказал солдатам: – Собирайте товар, выбранный амбанем.

У солдат нашлись мешки и верёвки, и они быстро составили три лёгких вьюка по два мешка с товаром в каждом и перекинули их через сёдла лошадей. Амбань, стоя возле носилок, проследил за этим, разговаривая с хозяином, затем уселся в будку. Носильщики подняли её на свои плечи, и процессия в прежнем порядке выехала со двора. Любопытные ещё остались и оживлённо обсуждали происшествие, расспрашивая хозяина о нас.

Лобсын в фанзе вполголоса выражал своё возмущение произволом амбаня, а я утешал его тем, что мы ещё дёшево отделались.

– А если этот плут не пришлёт деньги? – заявил Лобсын.

– Я думаю, что пришлёт, побоится обидеть русских купцов, которые через консула могут пожаловаться генерал-губернатору в Урумчи.

Под вечер приехал с четырьмя ишаками китаец, с которым мы сторговались. Он уже узнал о посещении амбаня и, думается мне, сам сообщил ему по секрету о приезде русских купцов с товарами, чтобы быть у него на хорошем счету, т. е. не страдать от разных придирок этого вымогателя. Часть отобранного им ранее товара была забрана амбанем, но он согласился купить всё, что осталось, с небольшой скидкой. Подсчитали и получили от него серебром ещё 400 лан с небольшим. В сумерки он уехал, нагрузив своих ишаков, и сообщил мне на ухо, что, когда стемнеет, провезёт товар в город, дав взятку караульным в воротах, которая, конечно, меньше пошлины, взимаемой днём, когда у ворот дежурит китайский чиновник.

К ночи вернулись с пастбища наши мальчики с верблюдами, и после тревожного дня мы спокойно поужинали пельменями с подливкой китайского чёрного острого соуса, изготовляемого из соевых бобов.

Утром амбань прислал со своим секретарём деньги, но не серебро, а бумажки. В то время в Китае государственных бумажных денег не было, но во многих городах крупные торговые фирмы и банки выпускали сами бумажные деньги, которые были в ходу только в данном городе и ближайших окрестностях; нередко среди них попадались фальшивые. Лобсын был возмущён, но я отнёсся спокойно к этому поступку вымогателя, так как был почти уверен, что он не пришлёт ничего.

Бумажные деньги нужно было израсходовать в городе. У нас освободился от вьюка один верблюд, и я решил закупить зерно для подкармливания лошадей и верблюдов, имея в виду плохой подножный корм в пустыне Гоби, которую нам предстояло пересечь на пути к Эдзин-Голу. Кроме того, не мешало купить китайских булочек, сухих фруктов, печенья, китайского сахара и зелёного чая для себя. В расчёте на лавки Баркуля мы везли мало всего этого из Чугучака.

Поэтому я отправил Лобсына с одним из мальчиков в город за покупками, а зерно сторговал у хозяина постоялого двора в виде четырёх мешков полевого гороха. В Китае не кормят лошадей и мулов овсом или ячменём; овса там вообще не сеют, а ячмень идёт на изготовление дзамбы – поджаренной муки, которая у монголов заменяет хлеб. Это зерно животным заменяют горохом, который дают распаренным в горячей воде и часто пересыпают им мелко нарубленную солому, так как сено в Китае не известно из-за отсутствия лугов.

К обеду вернулся Лобсын с покупками. Паровые булочки мы немедленно разрезали на небольшие кубики, которые хозяин превратил в сухари на своей плите. На все покупки и зерно мы израсходовали меньше половины бумажных денег. Остальные приходилось сберечь в расчёте, что мы обратно поедем опять через Баркуль и тогда израсходуем их или, если в этот город не попадём, спишем в убыток.

Теперь нам предстояло резко повернуть на восток а идти несколько дней ещё вдоль подножия Тянь-Шаня, а затем пересечь горный узел кряжа Мэчин-Ула, который тянется на северо-запад, всё более отдаляясь от Тянь-Шаня. Мы выступили утром, не заходя в Баркуль.

Дорога была ровная, твёрдая, справа виден был Тянь-Шань; покрытый свежим снегом, его гребень резко выделялся над тёмными лесами северного склона. Слева тянулась равнина вплоть до гор Мэчин-Ула, замыкавших горизонт. По дороге часто попадались обработанные поля, на которых кончали уборку второй жатвы, отдельные фанзы и селения, но последние большей частью представляли развалины после дунганского восстания. Дунгане не смогли взять Баркуль, но разорили окружающую страну.

Ночевали у развалин селения Хойсу на одноимённой речушке, текущей из Тянь-Шаня и кончающейся болотцами и солончаками, недалеко от дороги. Такая же местность продолжалась и на следующий день, но вскоре от нашей дороги отделилась большая главная в город Хами, которая пошла правее и ближе к Тянь-Шаню и вела к перевалу через хребет. К востоку от перевала хребет немного возвышается, несёт небольшие вечные снега и называется Карлыктаг. Мы продолжали идти вдоль подножия; фанзы, поля и селения попадались реже, а Мэчин-Ула уже значительно приблизился. Ночлег был близ деревушки Почжан на небольшой речке.

От неё дорога начала постепенно подниматься на плоский перевал; с юга тянулись горы Джанджан, передовая гряда Карлыктага, покрытые хвойным лесом, а с севера – скалистые безлесные горы совсем близкой цепи Мэчин-Ула, и на перевале между теми и другими осталось только 5 вёрст промежутка. Но это не был перевал через какую-нибудь горную цепь; здесь только соединились «бэли» обоих хребтов. Бэлем монголы называют пологий длинный откос, точнее подножие, над которым поднимаются скалистые склоны каждого хребта пустыни. Эти подножия часто гораздо шире хребта, достигают 5 – 10 и больше вёрст в поперечнике и в разрезе похожи на плоскую крышу, над которой резко поднимается её зубчатый конёк.

Бэль состоит из продуктов разрушения хребта, вынесенных из него временными потоками, и представляет ровную степь с плоскими руслами этих потоков.

На перевале сомкнулись бэли Мэчин-Ула и передовой цепи Карлыктага, а за перевалом они начали расходиться, и дорога пошла вниз по бесплодной степи к обширной впадине озера Туркуль, где мы разбили палатку. Озеро солёное, без стока, по берегам даже садится соль, которую собирают монголы и таранчи Баркуля и Хами. Вдоль берегов – заросли чия, а там, где из-под откосов берега вытекают пресные ключи, образуются лужайки, густые чащи тальника. Мы остановились у ключей северного берега. На южном берегу за озером видны были юрты и пасшийся скот, а на восточном – фанзы селения таранчей.

По мелким горам хребта Мэчин-Ула и передовой цепи Карлыктага мы шли ещё два дня через селение Тугурюк в селение Бай, где те и другие горы ещё понизились и распались на группу холмов. Бай – последнее к востоку селение Баркульского округа на маленькой речушке, текущей с конца Карлыктага. Дальше до самого Эдзин-Гола совершенно безлюдная Гоби, бедная водой и растительностью. По ней кое-где разбросаны низкие гряды и группы холмов, а на продолжении Карлыктага, т. е. Тянь-Шаня, тянутся скалистые кряжи гор с запада на восток, но не сплошной цепью, а разорванной, с более или менее широкими промежутками. В них или вблизи них попадаются небольшие оазисы.

От селения Бай мы уже намерены были перейти к ночным переходам и потому провели в нём целые сутки.

Лобсын в этом селе расспросил людей о предстоящем длинном пути через Гоби, о названиях гор, колодцев, характере дороги. Но на первый переход мы наняли в посёлке проводника, чтобы в темноте не сбиться, так как от нашего пути ответвлялись ещё дороги к Алтаю, на север, и в Сачжёу, на юг. Проводник ехал вместе с Лобсыном во главе каравана и по временам затягивал длинную заунывную песню, в которой он описывал всё, что видно по сторонам, конечно, по памяти, так как в темноте решительно ничего нельзя было различить, кроме нескольких параллельных тропинок, вытоптанных караванами в почве степи и чуть выделявшихся при свете звёзд на более тёмном фоне. Ночью проводник ориентируется по звёздам, помня их расположение в небе в разное время года.

Ночь была тихая и довольно холодная. Мальчики спали спокойно, укачиваемые равномерным шагом верблюдов и приникнув к мягкому вьюку. Я тоже привык дремать, сидя в седле в хвосте каравана, просыпаясь при каждой остановке, когда ботало последнего верблюда замолкало. Так проходили часы в равномерном движении. Наконец, на востоке небо просветлело, и на его фоне стали ясно выделяться фигуры верблюдов. Утренний холод разогнал дремоту, я соскочил с седла и пошёл пешком. Вскоре справа вдали вырисовалась низкая скалистая гряда гор; ровная степь с мелкими кустиками тянулась к их подножию, а слева она же расстилалась до горизонта. Звёзды начали уже меркнуть. Мало-помалу становилось светлее, восток порозовел; на гряде справа уже выяснились тёмные ущелья, седловины, обрывы скал. Взошло солнце прямо впереди каравана среди полосчатых тонких облаков, золотистых и розовых с зубчатыми краями. Тропинки нашей дороги тянулись до горизонта прямо к солнцу и упирались в его красный диск, словно в светлые ворота. Восходы и закаты в пустыне всегда чаровали меня своей красотой и сочетанием разных форм и красок облаков.

Становилось теплее по мере того как солнце поднималось выше. Проводник опять запел и, вслушиваясь в слова песни, я понял, что он просто фантазирует. По сторонам дороги, кроме почти ровной пустыни и скалистой гряды на юге, не было ничего того, что он описывал в своей песне. Так мы прошагали ещё часа три, пока слева не появилась группа холмов, у подножия которых зелёная полоска выдавала наличие воды и корма. Проводник свернул к ней, и мы подошли к лужайке, на краю которой у склона холмов вытекал из трещины в камне большой ключ, заполняя впадину аршина два в диаметре и в две четверти глубины, и извивался затем ещё несколько шагов среди травы. Большое старое дерево поднималось по соседству, и вокруг него почва была опалена, усеяна помётом верблюдов и, очевидно, служила местом стоянок караванов. Мы расположились тут же на отдых на весь день, раскинули палатку, развели огонь, сварили чай, хорошо позавтракали. Потом отпустили животных на пастбище под присмотром мальчиков, которые выспались за ночь, а сами легли спать до послеполудня. Мальчики сварили обед и разбудили нас. Проводник после обеда уехал назад; едучи рысью, он мог поздно вечером вернуться домой.

После обеда мальчики в свою очередь прикорнули, а мы сидели возле палатки, греясь на солнце тёплого сентябрьского дня.

– Проводник рассказал, – сообщил Лобсын, – что на этой дороге небезопасно. В одном месте в горах живёт шайка разбойников, которая грабит китайских купцов. Её начальник, как тебе покажется, Фома, лама, беглый, конечно; Чёрным ламой его называют. Монголов он не обижает, а у китайцев отнимает часть товаров, которые ему понравятся, и все деньги, сколько есть. Людей не убивает, если они не сопротивляются. Китайцы теперь боятся ездить по этой дороге, делают большой крюк в обход его логовища, но он их иногда настигает и там. Ездят эти разбойники на хороших скакунах – одногорбых верблюдах, от которых и добрый конь не убежит.

– Разбойник лама – это интересно, – сказал я. – Но если он монголов не трогает, то нам бояться нечего. Мы ведь оба всё равно, что монголы, а на китайских купцов совсем не похожи.

– Кто знает, Фома? Увидит добрый караван, много товара, хороших верблюдов – пожалуй, захочет поживиться.

– Ну, бог не выдаст, свинья не съест, как говорится. Ехать нам нужно, объезда мы не знаем. Авось поладим с ламой, откупимся деньгами, которые получили в Баркуле.

В сумерки мы пошли дальше. Лобсын вёл караван уверенно; дорога шла на восток прямо, как стрела; справа всё время тянулись с перерывами скалистые низкие гряды.

На ночлег остановились раньше, часов в восемь утра, у колодца, вырытого в сухом русле: корм был плохой, только для верблюдов, а лошадям пришлось дать хорошую порцию гороха, подмешав к нему мелкой сухой травы и стеблей чия, которые мальчики с трудом насобирали вокруг стоянки.

Предстоял первый большой безводный переход в 50 вёрст, который трудно было сделать без остановки для отдыха. Поэтому мы снялись в 4 часа, наполнив бочонки водой и напоив досыта животных. Шли до 11 часов, затем остановились в пустыне, уложили верблюдов, не развьючивая их, сварили чай на привезённом аргале, дали верблюдам и лошадям порцию гороха, а последним также по ведру воды, и немного поспали, не разбивая палатки, растянувшись на земле. Ночь была тихая и холодная. Я долго лежал с открытыми глазами, любуясь звёздным небом. Не слышно было никаких звуков, кроме тихого хруста гороха, который жевали животные, и изредка их фырканья. В этой пустыне, очевидно, не было ни волков, ни ночных птиц.

В 2 часа ночи поехали дальше. Несколько тропинок дороги хорошо выделялись даже ночью светлыми ленточками на чёрном фоне Гоби, которую мы увидели в её мрачном величии, когда рассвело. Это была равнина, усыпанная густо мелким чёрным щебнем; она расстилалась впереди и позади нас до горизонта. На юге она была ограничена вдали плоскими чёрными же холмами, а на севере уходила как будто до самого Алтая, который чуть виднелся на горизонте, выделяясь на тёмном ещё фоне неба полоской снега на гребне. Нигде не видно было ни малейшего кустика. Это была такая же чёрная пустыня, как та, которую мы пересекли на пути от Алтая в Баркуль, но ещё более обширная, так как там мы видели всё время позади себя высоты Алтая, а впереди – снеговой гребень Тянь-Шаня.

Взошло солнце, но пустыня впереди не осветилась синими огоньками, так как мы шли против солнца, и она казалась ещё мрачнее. Только оглянувшись назад, можно было видеть, как сверкали солнечные лучи, отражённые гладкими зеркальцами чёрного щебня. Наконец, часов в семь утра впереди показались пригорки, появились небольшие сухие русла и по их бортам отдельные кустики. К восьми часам дорога втянулась в плоские холмы и вышла в небольшую долину с лужайкой и кустами вокруг маленького источника. Трудный переход был окончен.

На этой стоянке мы несколько раз видели прилёт больдуруков на водопой. Эта птичка, называемая также пустынник, живёт в пустынях Азии большими стаями в десятки и сотни штук. Она величиной с голубя, оперение буро-жёлтое с чёрными крапинами, брюшко белое. Особенно замечательны ноги, которые кончаются тремя короткими пальцами с мелкой чешуёй и короткими когтями, похожими на копытца. Стая летит очень быстро, подобно урагану, резко приземляется, и птицы бегают, собирая семена пустынных растений, которыми кормятся. За день несколько стай прилетали, быстро пили воду из ручейка и разбегались по холмам и лужайке. На жёлтом с чёрным щебнем фоне пустыни их трудно заметить, если они прижмутся к земле. Всё-таки мне удалось застрелить несколько штук, пока стая приземлялась. Это дало нам вкусный обед.

На следующем переходе дорога за холмами повернула на юго-восток и пересекла продолжение Тянь-Шаня по широкому промежутку между двумя грядами.

Около полуночи мы встретились с шайкой Чёрного ламы. Она внезапно вынырнула из темноты и состояла из 5 человек на сухопарых верблюдах. Они окружили Лобсына и, несмотря на его слова, что караван монгольский, повернули весь караван вверх по долине, взяв у Лобсына поводок первого верблюда. Двое подъехали ко мне и конвоировали справа и слева. Я завёл с ними беседу, рассказал, кто мы, куда едем, какой товар везём. Один ответил: «Темно, невидно ни вас, ни товара. Поедем в наш стан, там лама, наш начальник, посмотрит вас».

Мы ехали с полчаса вверх по долине. Горы по склонам её становились выше, долина суживалась и превратилась в ущелье, по дну которого струилась вода небольшого ручья. Потом мы въехали в довольно широкую котловину среди гор, повернули на запад (судя по звёздам) и вскоре оказались у какой-то стены и через узкие ворота, едва пропустившие завьюченных верблюдов, попали в небольшой двор. Мне и Лобсыну предложили спешиться, верблюдов и лошадей увели в глубину двора, а нас повели внутрь здания.

Мы попали в комнату, тускло освещённую сальной свечой, стоявшей на низеньком столе, поставленном на широком кане, покрытом прекрасным хотанским ковром. Заднюю часть кана занимала постель Чёрного ламы, который уже проснулся и сидел возле столика. Высокий лоб, мало выдающиеся скулы, почти прямой разрез глаз и прямой нос с горбинкой выдавали, что это не монгол, а тюрк или тангут. Это подтверждала и довольно большая и густая чёрная борода на смуглом лице.

Войдя в фанзу, мы молча поклонились; мальчики, испуганные ночным нападением, держались за нами, выглядывая сбоку. Лама кивнул головой и сказал:

– Садитесь, почтенные купцы!

Впереди кана на двух глыбах камня лежала кривая доска, на которую мы с Лобсыном уселись; мальчики стояли за нами.

– Кто вы такие, откуда и куда едете, какой товар везёте? – спросил лама.

Я сказал, что мы русские купцы из Чугучака, едем на Эдзин-Гол, везём мануфактуру для обмена на сырьё.

– Какие вы русские! Вы – монголы по лицу, по одежде! Почему вы выдаёте себя за русских? Думаете, что Чёрный лама русских не обидит?

Я расстегнул свой тёплый халат и достал наши паспорта, выданные консулом и написанные по-китайски и по-монгольски с печатями чугучакского амбаня.

Лама внимательно просмотрел их и сказал:

– Вижу, вы русские купцы. А зачем вы едете на Эдзин-Гол? Там монголы бедные, а товаром снабжают их китайцы из Сачжёу. Вы там мало что продадите! Вы бывали уже там когда-нибудь?

– Нет, мы едем в первый раз. Мы уже десять лет ездим с товарами по монгольским монастырям и кочевьям, захотели посмотреть и Эдзин-Гол.

– Оттуда можно попасть и в Куку-Хото и в Дын-Юань в Алашани, если не расторгуетесь у монголов. Только туда далеко и дорога трудная.

Отворилась дверь, и два человека втащили в фанзу один тюк с нашим товаром, быстро вспороли холст, в котором мануфактура была зашита, и подали ламе несколько штук ситцев, дабы, далембы.

– Есть ли у вас красное и жёлтое сукно для одежды лам, хорошая бумазея и китайские шёлковые ткани? – спросил лама.

– Сукно такое и бумазею имеем, но шёлковых тканей не возим, ими снабжают монголов китайские купцы, – сказал я.

– Несколько штук сукна и бумазеи я у вас возьму, достаньте их.

– Они в другом вьюке, который назначен для монастырей, а в этом их нет. Ночью трудно будет найти тот тюк.

– Ну, так вы, русские купцы, переночуйте у меня. Фанза у меня есть, кан чистый. Утром достанете, что нужно.

– Отведите гостей в другую фанзу и дайте им чаю, – приказал лама своим помощникам. – Вы не опасайтесь ничего, русские купцы! Чёрный лама не разбойник, – прибавил он. – Можете спать спокойно. Только у нас нет корма для лошадей. До утра они постоят, вы бы всё равно до рассвета ехали, не так ли? Идите.

Мы поклонились и вышли вместе с обоими помощниками. Они провели нас по двору, открыли дверь и впустили в небольшую фанзу. Один из них начал высекать огонь, раздул фитиль и зажёг огарок сальной китайской свечи, которую вынул из кармана. Фанза была чистая, кан также был покрыт ковром.

– Нам надо бы достать наши вещи с вьюка, – сказал я провожатому.

– Пойдём, достанем всё, что вам нужно. При свете свечи мы увидели, что один из разбойников типичный монгол, а другой – тангут или тибетец.

– Фома, останься здесь с мальчиками, а я пойду с ними за вещами, – заявил Лобсын.

Он ушёл с тангутом, а я остался с монголом и спросил:

– Нам говорили, что вы монголов не обижаете, правда ли это?

– Наш начальник монголов не трогает, а китайским купцам спуску не даёт. Он мстит им за старые обиды. А вот русских купцов мы в первый раз видим.

Я рассказал ему, кто мы, зачем и куда едем. Спросил, давно ли они живут в этой пустыне.

– Четвёртый год живём здесь.

– Китайские начальники в Хами и Баркуле, конечно, знают о вас. Они не посылали ли отряд солдат, чтобы поймать вас?

– Найти нас трудно. Мы останавливаем караваны ночью в разных местах дороги, сразу берм, что нужно – верблюда с вьюком, деньги и исчезаем в темноте. А проводники у китайцев – монголы, и они не станут рассказывать, где нас искать. Место пустынное, людей на двести ли близко никого нет.

– А почему вы нас привели в свой дом? Мы вот узнали теперь дорогу к вам.

– Чёрный лама знал, что вы пойдёте по этой дороге и велел вас привести к себе в гости. А гости никому не выдадут тот дом, в котором их хорошо принимали. Это – старый закон гостеприимства.

– Откуда лама знал о нас?

– У него в Хами и Баркуле и во всех селениях и кочевьях друзья есть, и о ходе торговых караванов мы вперёд знаем.

Вернулся Лобсын с нашими вещами, а монгол ушёл, заявив: «сейчас принесу вам ужин».

Мы разложили вещи на кане. Мальчики сейчас же улеглись спать. Сначала они были очень встревожены ночным приключением и испуганно смотрели на чужих людей, которые остановили караван и про которых они слышали, что это – разбойники. Теперь, видя, что никто нас не обижает, они успокоились.

– Наши верблюды развьючены и уложены во дворе, лошади стоят под навесом, товар тоже сложен под навесом, – сказал Лобсын. – Эти люди, которых называют разбойниками, помогли мне найти вещи среди тюков и говорят, что мы – гости Чёрного ламы, а не пленники.

– И мне это сказал один, который остался со мной, – подтвердил я. – Нам бояться нечего, а Чёрный лама, наверно, даже заплатит за товар, который выберет.

Отворилась дверь, и монгол принёс блюдо с горячим пилавом, а тангут – большой чайник с чаем, заправленным по-монгольски молоком и солью.

– Кушайте на здоровье, – сказал он, уходя. – Ложитесь спать, пока горит свеча. У нас другой нет, запас кончился.

Мы плотно поужинали и даже мальчиков разбудили ради пилава и чая с молоком.

– Даже молоко есть у них, – удивлялся Лобсын. – Неужели они корову держат здесь в пустыне и сами доят её?

– Может быть, и женщины живут с ними и ведут хозяйство? – предположил я.

Остаток ночи мы спокойно проспали и, вероятно, спали бы долго, потому что в фанзе не было окна. Но нас разбудил вошедший монгол.

– Солнце уже поднялось, – сказал он. – Лама ждёт вас у себя. У нас на дворе есть вода, кому нужно помыться.

Уходя, он оставил дверь открытой. Мы быстро вылезли из-под халатов и вышли во двор.

Он был окружён со всех сторон стеной, аршин десять вышины, словно крепость. Одну сторону внутри занимали четыре фанзы, судя по числу дверей; вдоль другой шёл навес, под которым лежали наши тюки, но верблюдов и лошадей не было видно. У третьей стены стояла отдельная фанза, очевидно, кухня, судя по дыму, поднимавшемуся из трубы. Возле неё протекал ручеёк чистой воды, выходившей из ямки в углу двора. Это показывало, что в случае осады крепости кем-либо население было обеспечено водой. В четвёртой стене находились небольшие ворота с прочными створами, которые были открыты. Вдоль стены в нескольких кучах были сложены стволы саксаула, снопы чия, полыни и колючки – запасы топлива и корма для верблюдов.

– Хорошие хозяева здесь, – заметил Лобсын. – Всё у них запасено в крепости, даже вода есть.

– А это что? – сказал я, указывая на кучу чёрного камня возле кухни. – Неужели земляной уголь?

Мы помылись у ручья и пошли к дверям одной из фанз, возле которой стоял монгол, очевидно, ожидавший нас.

– Ваши лошади и верблюды пасутся тут за стеной, – сказал он. – Только корм для лошадей у нас плохой, они не наедятся.

– У нас с собой есть горох, мы их подкормим, – пояснил я.

Мы вошли в фанзу ламы; она имела окно, заклеенное китайской бумагой, так что было светло. Лама сидел на кане возле столика, на котором дымилось блюдо с пилавом, стоял большой медный кувшин, очевидно, с чаем, и несколько чашек.

Войдя, мы поклонились и остановились у дверей.

– Доброе утро! – сказал лама. – Садитесь на скамью поближе ко мне, нужно позавтракать. Вы спали хорошо, надеюсь?

Я поблагодарил за ужин и за уход за нашими животными. Во время еды лама расспрашивал нас о Чугучаке, о наших торговых путешествиях, о России и русских обычаях и порядках. Я рассказал ему о раскопках в Турфане с немцами и о неудаче раскопок на реке Дям, о вещах, которые можно добыть в развалинах старых городов. Это его заинтересовало и он сказал:

– Возле Эдзин-Гола в пустыне также есть развалины большого города, только до них трудно добраться, кругом сыпучие пески; воды возле города нет. Просите монгольского вана, чтобы он дал вам проводника, иначе вы города не найдёте. Если вы побываете в нём, будете копать и найдёте тибетские или китайские книги, привезите мне несколько, я люблю читать старые сочинения. В Баркуле и Хами книг достать почти нельзя.

После завтрака мы разыскали среди наших товаров тюк с красным и жёлтым сукном и бумазеей и притащили его в фанзу, развязали и показали ламе. Он остался доволен товаром, отобрал несколько штук и сказал:

– Тут в пустыне не так далеко есть небольшой монастырь. Гэгена в нём нет, богомольцев приходит мало, ламы совсем обнищали, ходят в лохмотьях. Я хочу послать им эти материи, чтобы они к зиме оделись потеплее.

Потом он спросил цену, быстро подсчитал итог на китайских маленьких счётах и сказал: – Если я заплачу вам сразу всё серебром, вы сделаете уступку, как полагается при наличном расчёте?

Лама, очевидно, хорошо знал условия торговли русских купцов с монголами. При отдаче товара в кредит до будущего посещения через год цена, конечно, другая, чем при уплате сразу. Я сказал, что при наличном расчёте уступаю 30% монголам и 20% китайцам.

– Почему ты уступаешь китайцам меньше?

– Потому что они покупают для перепродажи, а монголы для себя. А тебе, так как ты покупаешь ткани для подарка бедным ламам, я уступлю ещё 20% и отдам по той цене, по которой покупаю его сам в России.

– Что же, я принимаю эту уступку и передам ламам, что ты пожертвовал им часть материала для одежды, – сказал Чёрный лама с улыбкой. – Но лучше будет, если ты возьмёшь с меня, сколько следует, а прибавишь товара на эти 20%.

Я удивился деликатности этого человека. Мы были в его полной власти, он мог взять всё, что ему понравится, и ничего не заплатить. Поэтому я, конечно, согласился и отобрал ещё несколько штук того сорта, который указал лама.

Подсчитав всё, что следовало, лама достал из ящика, стоявшего на кане, мешок со слитками серебра и китайские весы и аккуратно отвесил мне стоимость купленного.

– Вам нечего торопиться с отъездом, – заявил он. – Проведёте день у меня, а под вечер поедете, я дам вам проводника до хорошей воды и корма в 20 ли отсюда, в месте, которое мы одни знаем. Там вам нужно будет переночевать и пробыть завтра до послеполудня, потому что дальше опять большой переход через Гоби и нужно подкормить животных.

А можно ли посмотреть окрестности вашей крепости, чтобы найти её на обратном пути? – спросил я.

– Конечно, можно, если вы ручаетесь за вашего монгола, что он не сообщит никому о нашем доме.

– Это – мой компаньон по торговле, – сказал я. – Я знаю его с детства, он убежал из монастыря и был нищим, я его приютил и приучил к работе; он – прекрасный проводник. Вот мы шли по этой дороге, по которой он раньше не ходил, а он ведёт нас уверенно, только в Баркуле и Бае расспросил насчёт воды и корма и характера местности.

Лобсын во время моего расчёта с ламой вышел, почему я мог говорить о нём свободно. Лама заинтересовался его биографией.

– Я расспрошу его о монастыре, в котором он учился, – сказал он. – А теперь пойдём, посмотрим наши горы.

Мы вышли из фанзы. Лобсын разговаривал на дворе с двумя из людей Чёрного ламы. Мальчиков он уже после завтрака послал присматривать за животными на пастбище, а теперь присоединился к нам. Выйдя из ворот, мы очутились в неширокой, но довольно длинной долине между голыми скалистыми грядами. По дну долины росли кустики полыни, колючки, кое-где пучки чия, так что верблюды находили себе пищу, и только лошади с унылым видом переходили от пучка к пучку и обрывали более тонкие верхушки уже совершенно пожелтевшего чия, стебли которого очень жёстки, как твёрдая солома. На самой высокой вершине южной гряды, недалеко от крепости, я заметил чёрную кучу и спросил ламу, что это за обо.

– Это – наш караул, – сказал он. – С этой вершины далеко видно в обе стороны и можно заметить издалека караван. Китайские купцы стали теперь проходить эту местность днём во избежание наших нападений ночью. Поэтому их надо высмотреть своевременно.

Пройдя немного дальше вверх по долине, я заметил на склоне отверстие, похожее на устье штольни, и спросил о нём.

– В этих горах есть земляной уголь, – сказал лама, – и мы добываем его понемногу для отопления наших фанз. Аргала у нас мало, саксаул, который ты видел во дворе, приходится привозить издалека, и мы бережём его на всякий случай.

– Лошадей у вас, вероятно, нет? – спросил я. – В этой долине корму мало.

– Очень мало; у нас только одногорбые верблюды-бегуны. И чтобы сберечь для них корм в долине на зиму, мы летом, когда караваны почти не ходят, пасём их за горами на степи. У вас, конечно, есть зерно для лошадей?

– Конечно, есть, горох. Только его нужно распарить в горячей воде.

– Скажите моим людям, они сделают.

Погуляв по долине, мы вернулись к крепости, и я заметил, что она была выстроена в таком месте, что её трудно было бы обстрелять из пушек. Она занимала весь восточный конец долины, почти замыкая выход из ущелья в южной гряде. Из этого выхода завьюченный верблюд еле-еле проходил к воротам крепости, расположенным немного левее, а за воротами скалы подступали так близко к стене, что оставался только проход для человека или верблюда без вьюка, который вёл в остальную часть долины. Таким образом, даже лёгкую пушку нельзя было бы протащить через этот проход в долину, чтобы с этой западной стороны издалека обстрелять крепость. Ворота были совершенно защищены от обстрела, а крутые склоны и зубчатые гребни обеих гряд, окаймлявших долину, делали очень трудным, если не невозможным, втаскивание пушек даже на седловины, чтобы обстрелять крепость сверху. Следовательно, оставалось только обстреливать крепость навесным огнём издалека, с окружающих равнин, не видя её, что было весьма сомнительно по состоянию китайского войска в это время. От обстрела из ружей с вершин обеих гряд крепость, конечно, не была гарантирована, но пули гладкоствольных ружей не могли бы пробить даже глинобитные стены фанз, не говоря уже о толстых стенах самой крепости, на гребне которых были бойницы для стрелков.

Около полудня нас пригласили на обед к ламе. Подали опять блюдо пилава и чай с молоком и солью. Во время прогулки по долине я заметил несколько пасущихся баранов и коз, вместе с верблюдами, и теперь спросил хозяина, как он достаёт мясо и молоко.

– Иногда отнимаем у китайцев, когда они гонят с Эдзин-Гола в Баркуль и Хами гурты баранов и коз, иногда доставляет нам баранов один хороший монгол, – сказал лама. – Но молоко это – верблюжье, у нас есть хорошая верблюдица.

К чаю мы захватили с собой своих сухарей и китайских печений, так как заметили, что у хозяев имеется только дзамба.

– У нас бывает иногда даже свежий хлеб, – заметил лама по поводу нашего угощения, но сейчас запас муки кончился. – Нет ли у вас лишней, я вижу, вы люди запасливые?

Я сказал, что мы везём муку для баурсаков и лапши и что фунтов 15 я смогу уступить в расчёте, что у монголов на Эдзин-Голе мука найдётся.

– Это будет очень приятно, – ответил лама.

За чаем я спросил, чем обусловлена его ненависть к китайцам.

– Пять лет назад я дал обет мстить китайским купцам и чиновникам за своего отца, сестёр и брата и отнимать у них деньги, чтобы выкупить сестёр и брата из неволи. Тебе я могу рассказать, как это случилось.

Семья моя родом из Наньшаня; там в горах живут рядом монголы хара-ёгуры и тангуты шира-ёгуры, и отец у меня тангут, а мать монголка. Семья наша была бедная, и отец охранял табун коней китайского амбаня города Ганьчжоу, которые паслись возле нашего улуса. Меня, старшего сына, отец отдал в большой монастырь Чертынтон на реке Тэтунг, и я стал ламой. Вместе с монгольскими богомольцами я поехал в Лхасу и пробыл там в обучении в монастыре далай-ламы два года. Вернувшись оттуда, я посетил свою семью, но не застал никого. Оказалось, что амбань получил место начальника в Улясутае и взял туда моего отца вместе с семьёй и табуном для той же службы. Полгода спустя меня послали в один из монастырей Хангая, так как я хотел жить ближе к своей семье. Я побывал в Улясутае у амбаня и от его чиновников узнал ужасную историю. В первую же зиму после переселения отца случилась страшная гололедица в той местности, где он пас табун амбаня. Ты, конечно, знаешь, что в Монголии гололедица зимой – ужасное несчастье. Скот пасётся и зимой на подножном корму, потому что сена монголы не имеют. Когда трава покрыта толстым слоем льда, скот не может добывать себе пищу и гибнет в большом количестве от голода. Слой льда в этот раз был такой толстый, что даже кони не могли разбивать его своими копытами. Мороз держался, кони худели, начали падать. Отец пришёл в отчаяние и погнал табун в Улясутай, где у амбаня был запас сена. Но было далеко, и по пути пало ещё много лошадей. В Улясутай отец пригнал только треть табуна. Амбань рассвирепел, и хотя отец был невиновен в несчастии, его посадили в тюрьму, в грязную яму, где он вскоре умер, а двух сестёр и брата, красивого мальчика, амбань отправил в Пекин и продал богдыхану, сестёр в гарем, а мальчика в рабство, чтобы покрыть убытки, причинённые отцом. Когда я узнал об этом, то дал обет: взять у китайских купцов силой деньги, чтобы выкупить пленников у богдыхана. В монастырь, куда меня послали, я не вернулся, а мало-помалу составил отряд из монголов и тангутов, также так или иначе обиженных китайскими властями, и построил с ними эту крепость близ караванной дороги. Вот с тех пор, четвёртый год мы и живём здесь в пустыне. Но через год или два у меня, может быть, будет довольно денег, чтобы ехать в Пекин и снабдить своих помощников небольшими деньгами для обзаведения юртой, скотом и семьёй.

Мы выслушали этот рассказ с большим вниманием и не могли не извинить деятельности Чёрного ламы, пострадавшего от такого произвола китайского амбаня.

– А много ли у тебя помощников? – спросил я.

– Немного, ты почти всех видел. Их шесть человек, но один старый и большей частью остаётся дома, готовит нам пищу, пасёт верблюдов.

– Где же вы сбываете товары?

– В Баркуле и Хами у меня есть доверенные купцы, которые принимают от нас товар, конечно, с большой уступкой.

– А выдать тебя амбаням они разве не могут?

– Не посмеют, а место нашей крепости, они, конечно, не знают. И товар им привозят не мои люди, а посторонние монголы, которые получают его от нас в условленных местах в пустыне.

Часа в три пополудни лама сказал нам, что пора отправляться. Лошади были уже накормлены горохом, верблюды наелись. При помощи людей ламы мы быстро навьючили их; один тюк с товаром заметно уменьшился, и мы положили его на верблюда, который обнаруживал признаки усталости.

Мы очень дружески простились с ламой, благодарили его за гостеприимство и обещали завернуть к нему на обратном пути и привезти книги, если найдём их в Хара-Хото, и муки с Эдзин-Гола. Верблюдов вывели по одному через ворота в начало ущелья, где построили караван, во главе которого рядом с Лобсыном поехал на своём скаковом верблюде один из монголов ламы.

С четверть часа мы ехали вниз по ущелью, и я при дневном свете заметил, что оно делает несколько зигзагов, что удобно для отражения нападающих из засад. Лобсыну монгол-вожак сообщил, что он открыл и указал это прекрасное место для тайной крепости в пустыне; в этих диких бесплодных горах никто не мог предполагать наличие воды и корма так недалеко от караванной дороги. Вода, вытекавшая из-под стены крепости, быстро исчезала в наносе дна ущелья, которое ближе к караванной дороге было сухое, расширялось и ничем не отличалось от других соседних ложбин.

Выйдя на караванную дорогу, мы ехали по ней часа два в виду всё той же скалистой гряды продолжения Тянь-Шаня, то имевшей вид холмов, то представлявшей живописные острые вершины. Потом вожак неожиданно свернул влево вверх по мало заметной сухой ложбине, тянувшейся из группы острых вершин той же гряды. Ложбина углублялась, и на окраине группы перешла в ущелье, в котором появились кусты тальника, доказывавшие присутствие воды. Ущелье привело нас в небольшую котловину среди гор с прекрасной лужайкой, кустами и даже несколькими тополями – отличное место для ночлега, также совершенно незаметное с караванной дороги, но для больших караванов неудобное своими небольшими размерами. Для нас же корма было довольно, тем более, что трава не была потравлена, а топлива достаточно.

Солнце уже садилось, и проводник простился с нами, хотя мы предлагали ему остаться на ночлег.

– Начальник велел мне вернуться к ночи назад, – сказал монгол. – Он ждёт ночью китайский караван из Хами, и все люди ему нужны. На своём скакуне я через час буду уже дома.

В этом уютном скрытом уголке мы спокойно переночевали. На рассвете Лобсын взобрался на одну из вершин, с которой видна была караванная дорога; его разбудил отдалённый звон боталов, и ему захотелось посмотреть караван, который ночью подвергся нападению Чёрного ламы. Он, действительно, увидел его и насчитал 80 верблюдов и человек 12, частью ехавших на верблюдах, частью на ишаках, но издалека не мог определить, ехали ли монголы или китайцы.

Мы провели на этом месте большую часть дня: лошади и верблюды хорошо подкормились на лужайке перед трудным переходом, а мне удалось поохотиться. На скалистых склонах котловины, редко посещаемой людьми, ютилось несколько стаек кекликов, горных курочек; птенцы уже совершенно выросли, но всё ещё слушались голоса матери. Они бегали по склону между камнями, поклёвывая зёрна. Когда я поднимался к ним, мать, вскочив на камень, подавала тревожный клёкот, и все птенцы разбегались и прятались под камнями или за ними. А когда я подходил ближе, вся стайка по другому призыву вспархивала и перелетала на противоположный склон котловины. Мне пришлось несколько раз перебегать с одного склона на другой, выслеживая птиц, в чём мне с азартом помогали оба мальчика, тщетно пытавшиеся поймать какого-нибудь кеклика руками. За два часа охоты всё-таки удалось подстрелить десяток. Лобсын предложил мне взять в помощь нашу собачку, но она только мешала, бегала слишком быстро и вызывала переполох в стайке и слишком быстрый взлёт её.

Поздно вечером к ключу, сочившемуся по лужайке, вероятно, приходили на водопой горные козлы куку-яманы, которые встречаются в таких скалистых пустынных горах. Но мы не могли ждать до ночи и в три часа тронулись в путь, в трудный переход через Гоби. Напоили животных, наполнили бочонки и выехали на караванную дорогу. Этот переход мы выполнили, как и прошлый, с ночной остановкой на 3 часа в пустыне без развьючки и разбивки палатки, но для лошадей привезли несколько пучков тростника, срезанного на лужайке, а для огня – хворосту. На следующий день только часам к десяти мы закончили переход и остановились в широкой ложбине с большой луговиной по берегам ручейка, но сильно потравленной шедшим впереди нас караваном, следы стоянки которого были ещё свежи. Пройденная Гоби имела такой же характер чёрной мелкощебневой пустыни, как описано выше.

На дальнейшем пути до Эдзин-Гола, продолжавшемся ещё 7 дней, больших безводных переходов уже не было, но местность имела тот же унылый характер. Слева, т. е. на севере, тянулись скалистые гряды продолжения Тянь-Шаня с более или менее широкими перерывами. Справа, на юге, появились вдали отдельные группы горок или целые гряды Бейшаня, который отделяет Тянь-Шань от пояса оазисов подножия Наньшаня и на западе доходит до Эдзин-Гола.

Промежуток между теми и другими горами, по которому шла караванная дорога, представлял в общем пустынную равнину, всхолмленную плоскими увалами ближе к северным горам, со скудной растительностью, покрытую чёрным щебнем. Несколько раз дорога пересекала ещё полосы чёрной Гоби, совершенно бесплодной, но не такие широкие, как две уже пройденные, так что мы проходили их в один ночной переход.

Один раз на переходе нас застигла сильная буря. На рассвете лёгкий ветер, дувший почти в спину нам в течение ночи, быстро усилился и налетал порывами, приносившими с собой целые тучи пыли и мелкого песка. Мелкий щебень, покрывавший почву Гоби, при этих порывах приходил в движение, перекатывался, перепрыгивал по земле, даже взлетал невысоко в воздух. Мы ехали, конечно, в шубах, а теперь пришлось защитить уши и глаза от пыли клапанами наших монгольских шапок. Мальчики, укрывшись шубами, совсем скрылись между вьюками.

Небо было безоблачно, но совершенно серо от пыли, заполнившей воздух, и поднявшееся солнце еле было видно на горизонте в виде красного круга без лучей. Но так как ветер дул сзади, он не задерживал нашего движения, даже подгонял животных, и к девяти часам утра мы закончили переход и остановились в небольшом оазисе среди голых холмов. Быстро развьючили верблюдов и уложили их среди зарослей чия спиной к ветру, лошадей оставили под сёдлами, а сами, укрывшись шубами, приютились между тюками, из которых устроили стенку, защищавшую от ветра. Разбить палатку и развести огонь не было возможности, и мы проспали часа два или три, пока буря перед полуднем не затихла. Тогда животные были отпущены на пастбище, палатка разбита и на огне варился сразу и чай и обед.

Под вечер, захватив ружьё, я пошёл побродить по холмам вокруг оазиса в надежде подстрелить зайца или кеклика. Вскоре склоны холмов обратили на себя моё внимание. На них темнели такие же большие ниши, которые я впервые увидел у реки Аргалты в Джаире во время поездки за зарытым золотом, но потом наблюдал не раз на гранитных холмах. Одна ниша уже лишилась своего свода и представляла как бы глубокое кресло с высокой спинкой и боковыми ручками, словно нарочно приготовленное для отдыха путника. Я уселся в него и в своём жёлтом монгольском халате, очевидно, сделался незаметным, так как, немного погодя, по ложбине между холмами ко мне спокойно подошли три антилопы, направлявшиеся на вечерний водопой к источнику. Когда я пошевелился, вскидывая ружьё к плечу, они остановились на мгновенье шагах в двадцати от меня, подняли головы и растопырили уши. Я, конечно, воспользовался этим и выстрелил; первая антилопа упала, убитая наповал, остальные, конечно, скрылись большими скачками через холмы.

Если бы я не уселся в нишу, а продолжал идти по ложбине, антилопы заметили бы меня издали и не дали бы подойти. Довольный удачной охотой, я потащил добычу к палатке. Лобсын, рассмотрев антилопу, воскликнул: – Это не дзерен, это хара-сульта!

– А какая между ними разница? – спросил я.

– Смотри, у этой кончики рогов только немного загнуты внутрь, а у дзерена – загнуты больше. Хвостик у дзерена жёлтый, как всё тело, а у этой – чёрненький. Поэтому её и зовут – чернохвостая.

– А мясо у них одинаковое, надеюсь?

– Одинаковое, но хара-сульту монголы почему-то больше уважают, может быть, потому, что она попадается реже.

Антилопу пришлось освежевать и положить на вьюк. Рога я взял себе, а шкуру спрятал Лобсын, со словами:

– Вот тебе будет коврик к кровати, когда мы выделаем его дома.

Из-за этой задержки мы выступили в путь немного позже, когда солнце уже село.

Этот переход был, впрочем, небольшой, и после ночного отдыха без развьючки мы уже на рассвете пришли к месту следующей стоянки, где обед и ужин у нас были замечательные – суп с диким луком, жареная печёнка, шашлыки.

На последнем ночлеге перед поворотом дороги на юг к озёрам в низовьях Эдзин-Гола нас чуть не посетили нежданные гости.

Мы только что прибыли на место, развьючили верблюдов, расседлали лошадей, но ещё не отпустили их на пастбище. Палатку не ставили, а развели огонёк, чтобы скорее сварить чай и согреться после ночного холода. Солнце ещё не взошло, чуть рассветало. Мы сидели у огонька, верблюды лежали, лошади стояли среди высокого чия, так что издали мы совсем не были видны. Вдруг оба мальчика и Лобсын подняли головы и прислушались.

– Сюда скачут кони с восхода, – сказал Лобсын. – Не дикие ли?

Теперь и я расслышал топот многих копыт по щебню пустыни, схватил ружьё, проверил, заряжены ли оба ствола пулями и притаился за ближайшим снопом чия. По пустыне рысью бежало штук тридцать животных, но как раз на фоне ярко освещённого восходящим солнцем горизонта, так что видны были только тёмные силуэты. Они были ещё шагах в трёхстах от меня.

– Ну, это куланы! – воскликнул подошедший Лобсын.

– Почему ты знаешь?

– Дикие лошади такими табунами не бегают. Жеребец ведёт за собой штук 5 – 7 кобыл, редко 10. А куланы ходят табунами в 20—30 голов и больше.

Но куланы, очевидно, уже почуяли запах дыма от нашего костра, перешли на шаг и, наконец, остановились шагах в шестидесяти от нас, подняли головы и уши. Вожак храпел, бил копытом, очевидно сердился, что нельзя подойти к водопою, вблизи которого мы расположились. Теперь можно было различить, что уши у них длиннее, чем у лошадей, а хвосты, которыми они размахивали, очень жидкие. Хотя расстояние было велико для моего ружья, я всё-таки выстрелил. Весь табун шарахнулся и круто повернул вправо, на север, где поднимались высокие холмы. На месте, где он стоял, кружился только столб пыли.

– Не подойдут ли они позже ещё раз? Им ведь хочется пить, – спросил Очир.

– Навряд ли! Если бы Фома не стрелял, – они бы, может быть, пришли, а теперь напуганы и попытаются прийти разве ночью.

Остаться на ночь мы не могли. Нам предстоял большой безводный переход на юг от холмов, где мы стояли, к нижнему течению Эдзин-Гола.

Ещё днём с вершины высокого холма возле стоянки мы с Лобсыном осмотрели характер местности, по которой предстояло идти ночью. Холмы оканчивались недалеко на юг и дальше тянулся огромный бэль – чёрная пустыня, понижавшаяся мало-помалу и изборождённая жёлтыми лентами сухих русел. Вдали бэль упирался в гряду мелких холмов, за которыми едва можно было различить в двух местах серебристую поверхность озёр – справа Гашиун-Нура, слева Сого-Нура, в которые впадали рукава реки Эдзин-Гол. У озёр ночевать нельзя было: вода в них горько-солёная и подойти к воде нельзя – берега окаймлены широкой полосой вязкого ила, как сообщили нам монголы Чёрного ламы. Мы должны были пройти между озёрами к тому рукаву реки, который впадал в Сого-Нур, и только там могли найти воду, корм и топливо. Выступив после заката, мы должны были идти по бэлю, около полуночи добраться до холмиков, сделать там привал часа на два и затем на рассвете пройти между озёрами и после восхода солнца добраться до реки.

Так мы и сделали; в сумерки вышли из холмов нашей стоянки, отшагали вёрст 25 по чёрной бэли, медленно спускаясь по ней, остановились среди холмиков, где весной, по расспросам, могли бы найти воду маленького источника, летом пересыхавшего, и кое-какой корм, потом продолжали спускаться в обширную впадину обоих озёр, на рассвете были в промежутке между ними и часов в девять утра остановились на берегу небольшого потока грязно-желтой воды, окаймлённого кустами тамариска и зарослями тростника. Топлива в виде засохших кустов тамариска на песчаных буграх в стороне от русла было довольно; тростник, ещё зелёный, давал достаточно корма, но вода, хотя и пресная, была так переполнена жёлтым илом, что нам пришлось устроить фильтр из чистого платка, чтобы получить только сносную по чистоте воду для чая и супа.

Так как наши мальчики, сидя на вьюках, прекрасно выспались ночью, они на стоянке сразу же после чая отправились пасти животных, а мы с Лобсыном легли в палатке спать, доверяя собачке караулить весь стан.

Нам теперь нужно было найти монголов, узнать у них, где ставка их князя, посетить последнего, чтобы распродать товары, узнать точно, где расположены развалины города Хара-Хото, и выяснить возможность раскопок. Искать монголов ночью в незнакомой местности не имело смысла; следовательно, отпадала надобность в ночных переходах и мы могли отправиться на поиски днём.

Спустя часа два после полудня мы, выспавшись, начали готовить обед, для которого имелось ещё мясо харасульты. Вдруг собачка залаяла, послышались голоса, и к палатке подъехали два монгола, поздоровались, конечно, спешились и присели возле нашего огонька, на котором уже висел котёл с супом. Начались обычные расспросы, и мы, удовлетворив их любопытство, узнали, что река, у которой мы стоим, называется Ихэ-Гол и впадает в озеро Сого-Нур, которое имеет не очень солёную воду, – верблюд пьёт её, конь неохотно, – потому что весной из него образуется небольшой сток в озеро Гашиун-Нур – самое главное и большое, т. е. вода отчасти освежается. Ставка князя – на берегу Ихэ-Гола – не так далеко, в день легко доехать. Развалины Хара-Хото находятся среди песков к востоку от Ихэ-Гола, в одном переходе от ставки князя; там близко воды нет. Прежде, когда в городе ещё жили люди, вода была, туда протекал самый восточный рукав Эдзин-Гола Куидулен-Гол. Монголы боятся ездить в развалины города: нечистые духи живут там.

Гости долго сидели у нас; пришлось угостить их обедом и чаем, но зато мы узнали, что народ на Эдзин-Голе не так беден, как о нём говорили, но князь очень скупой и обирает своих подданных. Товары доставляют им китайские купцы из Ганьчжоу поздней осенью, когда скот нагулялся за лето и имеются также шерсть и кожи для обмена.

Удивили нас монголы сообщением, что в Сого-Нуре водится даже рыба с красными плавниками, как у карася.

Монголы её не ловят и не едят, но зимой приезжают китайцы из г. Момин, ловят её сетями из-под льда и увозят мороженую домой.

Перед закатом гости уехали – их юрты стояли выше по реке, откуда они и заметили наших пасшихся верблюдов и, конечно, поехали разведать, что за народ появился на их земле, поговорить, узнать всякие новости.

Ночью, пригнав животных к палатке, мы поочерёдно караулили. Хотя монголы Эдзин-Гола были такие же торгоуты, как Лобсын, но никто не мог поручиться, что ночью они не попытаются ограбить приезжих, прежде чем последние передвинутся к ставке князя и, так сказать, под его защиту в качестве гостей. Но ночь прошла спокойно, и утром один из вчерашних монголов приехал к нам, чтобы показать прямую дорогу к ставке князя. Это было нелишнее потому, что рукав Ихэ-Гол местами делал извилины, которые можно было спрямлять, а местность по его берегам представляла много песчаных холмов, заросли тамариска и саксаула, кое-где чия; по ним пролегало много троп, и без проводника легко можно было сбиться с прямого пути.

По такой неровной и заросшей местности мы ехали часов пять; потом холмы стали низенькие и редкие, деревья и крупные кусты исчезли, пучки чия были обглоданы – мы приближались к ставке князя. Наш проводник поскакал вперёд, чтобы предупредить о нашем приезде. Вскоре мы увидели четыре хорошие юрты друг возле друга и немного в стороне ещё одну. Проводник вернулся к нам и повёл нас к этой юрте, которую князь велел поставить для приезжих. Оказалось, что наши вчерашние гости уже успели сообщить своему князю о чужестранцах. В юрте было, конечно, удобнее, чем в палатке; мы уложили в ней все тюки с товаром. Разгрузившись, я и Лобсын почистились, надели новые халаты и отправились к князю, оставив вещи и животных под надзором мальчиков. Князь принял нас в парадной чистой юрте из белых войлоков с ковровой дверью. Пол был устлан коврами, привезёнными из Хотана в Синьцзяне, судя по их цветам и узорам. Князь сидел на небольшом возвышении – толстой ковровой подушке; это был юноша лет восемнадцати-двадцати, не больше, хорошо упитанный, румяный; на голове китайская шляпа с голубым стеклянным прозрачным шариком, что указывало на сравнительно невысокий его чин. Возле него на ковре сидел старенький лама со сморщенным лицом и большими китайскими очками – очевидно, советник молодого князя и бывший его учитель.

После поклонов до пояса, как полагалось у монгольских князей для гостей, не подчинённых им, мы поднесли князю большой шёлковый хадак (длинный платочек), ламе – поменьше, и подарки: бинокль, часы-будильник и игрушку – калейдоскоп, которые были у меня запасены для такого случая. Нас усадили на плоские подушки против князя, поставили возле нас низенький столик и подали всем чай в китайских чашках с крышками. У дверей встало несколько монголов.

После обычных вопросов о здоровье скота и людей, благополучной дороге, князь спросил о цели нашего посещения. Я рассказал, что давно уже торгую русской мануфактурой в Монголии, побывал в Кобдо, Улясутае, Баркуле, Урумчи, во многих монастырях и, наконец, решил посетить кочевья торгоутов на Эдзин-Голе.

– Мои монголы бедные, – предупредил князь, – и я также небогатый человек, и вы здесь продадите немного. А путь на Эдзин-Гол – длинный и трудный, и вы, конечно, захотите получить хорошую цену за ваши товары.

Я разъяснил, что приехал в его владения также с целью посмотреть древний город Хара-Хото, порыться в развалинах, и, если я найду там интересные вещи, это окупит мне дорогу и слабый сбыт товара.

– А какие вещи ты особенно ищешь в древнем городе, – конечно, золотые монеты, драгоценные камни – ожерелья, браслеты, серьги и другие дорогие женские украшения! – воскликнул князь, переглянувшись с ламой. – Такие вещи люди уже не раз искали в Хара-Хото, но находили очень и очень редко, большею частью уезжали с пустыми руками, затратив много труда на раскопки. Это я слышал от моего отца и старых людей.

– Меня больше всего занимают старые печатные книги и рукописи тибетские, тангутские и китайские, – заявил я, – также старые картины на шёлковой ткани, рисунки богов на стенах, изображения их из камня, глины и металла. Эти вещи у меня покупают учёные люди, которые изучают старинные верования и жизнь древних людей.

Я рассказал князю о русских музеях и библиотеках, об экспедициях Академии наук на развалины Каракорума на реке Орхон, о немецком учёном, раскапывавшем развалины в Турфане. Это заинтересовало князя, и он сказал, что такие вещи мы, может быть, найдём в Хара-Хото, но так как мы ими торгуем сами, то правильно будет, если заплатим ему за право их вывоза с Эдзин-Гола. После довольно длинных разговоров князь согласился дать нам проводника в Хара-Хото и право раскопок, за что я должен был передать ему верблюжий вьюк мануфактуры бесплатно, а остальной товар, сколько он захочет купить, уступить ему со скидкой в зависимости от ценности вещей, которые мы добудем раскопками. Князь заявил, что золотые монеты и драгоценные камни не трудно оценить как следует, а книги, посуду, бурханов он будет расценивать нам недорого.

Пришлось согласиться на эти условия, так как мы всецело были в руках князя и могли получить доступ в Хара-Хото только при его помощи. Ведь, в сущности, он мог забрать весь наш товар бесплатно, а нас просто выгнать из своих владений.

Когда мы сторговались, лама посоветовал поехать в Хара-Хото только с верблюдами, оставив лошадей у князя.

– Каждая лошадь пьёт воды столько, сколько пьют четыре человека, – заявил лама. – В Хара-Хото воды нет, и придётся вам привозить её туда для себя издалека. Верблюды будут ходить один раз в три дня к реке за водой для вас и при этом сами напьются вволю.

Этот совет был правильный, и мы решили выступить на следующий день на верблюдах, оставив весь товар в отведённой нам юрте, а лошадей – в табуне князя. Это гарантировало наше возвращение к нему для расчёта за товары по результатам раскопок.

На следующий день мы выехали вчетвером в сопровождении монгола, знавшего дорогу в Хара-Хото, который поехал на княжеском верблюде. Везли с собой воду в своих бочонках и во второй паре, которую взяли у князя, а также лопаты, кайлу, палатку, запас сухарей, баурсаков, муки, крупы, масла, чая на две недели. В качестве живой провизии погнали с собой четырёх баранов. Для вывоза выкопанных вещей князь дал нам несколько больших корзин, сплетённых из прутьев тальника, а для упаковки их у меня были свёрток китайской обёрточной бумаги и штука коленкора низшего качества. Корзины монголы изготовляли для китайцев, приезжавших зимой за рыбой на Сого-Нур; в корзинах они увозили мёрзлую рыбу. Без этого счастливого обстоятельства нам пришлось бы книги и вещи, добытые при раскопках, увозить в простых мешках. Последние также пришлось взять с собой, так как корзин хватило только для семи верблюдов. В корзинах и мешках мы везли, кроме провианта, одежды и инструментов, также пучки свежего тростника для верблюдов, так как подножный корм возле Хара-Хото, по словам монголов, был очень скудный.

Против ставки мы перешли вброд через Ихэ-Гол, который был здесь неширок, всего 6 – 7 сажён, и неглубок – до колена верблюда; но дно было довольно вязкое, илистое, а вода – густая и бурая, как кофе с молоком. В ставке воду для питья брали не из реки, а из колодца в наносах; просачиваясь через них, речная вода становилась почти бесцветной. За бродом мы пошли почти прямо на юг по бугристым пескам со скудной растительностью, что объяснялось соседством ставки, требовавшей много топлива. С удалением от неё кусты становились крупнее, появились деревья тамариска и саксаула. До Хара-Хото от реки шли почти пять часов, миновали, наконец, бывшее русло последнего восточного рукава Эдзин-Гола, не шире Ихэ-Гола. По руслу валялись сухие стволы деревьев, засыпанные песком. Уже приближаясь к нему, мы вдали увидели стены Хара-Хото с отдельными башнями; те и другие довольно сильно пострадали от дождей, ветров, морозов и жары. Зубцы на стенах почти исчезли, башни округлены. Из-за стены видны были высокие субурганы, также сильно обветренные. Субурганы, похожие на цилиндрические суживавшиеся кверху башни, мы встретили уже у самой дороги, не доезжая прежнего русла. Северная стена города в разных местах была засыпана песком до самого гребня, так что мы легко поднялись на неё и по песчаному же откосу спустились внутрь Хара-Хото.

Выбрав более ровную площадку среди города, под защитой стены какого-то дома мы устроили свой стан, разбили палатки, сложили вещи, бочонки с водой укрыли мешками от солнца и от верблюдов, которые могли их опрокинуть.

В городе повсюду были плоские песчаные бугры, наметённые под защитой остатков стен домов и поросшие кое-где травой и кустами; но и корма и топлива было мало. Поручив мальчикам варить чай, мы втроём обошли развалины для общего обзора.

Стены, высотой в 3 – 4 сажени и толщиной 2 – 3 сажени внизу и 1 – 1½ сажени вверху, окаймляли прямоугольник, длиной с запада на восток в 200 сажён и шириной с севера на юг в 180 сажён, вмещавший внутреннюю часть города. Видны были продольные и поперечные улицы, вдоль которых тянулись развалины глинобитных домов в виде стен или плоских бугров. В последних сохранились ещё остатки плоских крыш из соломы, циновок и деревянных стропил с подпорками, покрытых глиной и более или менее засыпанных песком. Кое-где поднимались субурганы и остатки более высоких и крупных домов, но также глинобитных, и основания храмов, сложенные из жёлтого тяжёлого обожжённого кирпича. Улицы и внутренности домов были усыпаны песком, разным мусором, обломками кирпича и черепками глиняной посуды. Вне городских стен также были субурганы и развалины отдельных домов, особенно на западной и южной сторонах.

Вернувшись к палаткам, мы пообедали, а затем мальчики под моим руководством составили общий план города, а Лобсын с ламой осмотрели развалины вне городских стен. Этой работы нам хватило до заката солнца.

Верблюды в это время паслись среди развалин. На ночь мы уложили их внутри стен одного дома с выходом только в одну сторону, мимо наших палаток, так что они не могли выйти, не потревожив нас.

На следующий день мы начали раскопки. Для систематического обследования, подобного тому, какое немцы делали в Турфане, времени у нас не было, и мы решили копать наугад в разных частях города, разделившись на две партии: я – с Очиром, Лобсын – со своим сыном. Лама помогал то одной, то другой: ведь его задачей было видеть, что мы добываем.

Так мы проработали два дня с утра до вечера с небольшим перерывом на обед. Погода была не жаркая, тихая, небо облачное, что способствовало работе. На третий день лама с сыном Лобсына и всеми верблюдами отправился кратчайшим путём к Ихэ-Голу, чтобы напоить животных, привезти нам воды в бочонках и нарезать тростника. До реки прямо на запад оказалось около 10 вёрст, так что, выехав с восходом солнца в 7 часов, они к полудню вернулись назад. Поездки за водой потом повторялись через день.

Раскопки в разных местах города дали разнообразные предметы: бурханы буддийских божеств бронзовые; многочисленные «цацы» – глиняные обожжённые изображения этих божеств трёх видов; бумажные китайские деньги (ассигнации); книжки и рукописи китайские, тибетские, тангутские и персидские; черепки фарфоровой и глиняной посуды, медные китайские монеты (чохи), металлические чашечки для жертвоприношений и курений: изображения буддийских божеств красками на шёлковой и полотняной ткани. Подобные же изображения (фрески) на стенах храмов, конечно, нельзя было увезти; с них Очир, научившийся у меня рисовать цветными карандашами, сделал несколько неплохих зарисовок. Нашли несколько золотых легковесных монет грубой чеканки и десятка два серебряных и медных браслетов и серёг. В общем все наши верблюды были загружены корзинами и мешками с этими предметами, но довольно легко, так что в случае надобности мы могли увезти на них ещё часть нашей мануфактуры, если не сторгуемся с князем и его монголами о продаже.

Пробыли мы в мёртвом городе семнадцать дней, так как дважды во время нашего пребывания разыгрывалась такая сильная песчаная буря, налетавшая с северо-запада, что невозможно было работать на воздухе. Воздух был наполнен пылью и песком, мы прятались в палатках, укрепив их полы наваленными кирпичами и глыбами глины. Пробыть дольше на раскопках мы не могли – кончилась вся взятая провизия, включая и живую, а также дзерена, которого удалось подстрелить среди развалин. Становилось холодно – начался ноябрь, нужно было возвращаться домой.

На восемнадцатый день к вечеру мы прибыли к ставке князя, а на следующий день разложили перед ним всё добытое и тюки с мануфактурой. Целый день ушёл на оценку и переговоры. Из наших семи верблюжьих вьюков, которые мы привезли, один полностью пошёл в уплату за разрешение раскопок, а пять князь взял со скидкой в 40%, уплатив китайским серебром. Последний вьюк мы выменяли его подданным на хорошую верблюжью и овечью шерсть, которой получили два добрых вьюка. Всё это заняло ещё три дня, так что в общем мы провели у ставки и в Хара-Хото три недели.

Во время бесед с князем Лобсын рассказал ему о своём племени монголов-торгоутов, родиной которых также является долина Эдзин-Гола и которые ушли оттуда вместе с войсками Чингисхана в его походе XIII века на запад, а затем поселились вперемешку с киргизами на степях Джунгарии. Лобсын спросил князя, когда же его предки вернулись на свою родину – на Эдзин-Гол. Князь сообщил, что это случилось 450 лет назад и что он слышал от своего отца передаваемую из рода в род жалобу на то, что те, которые устроили это возвращение на родину, ошиблись, так как последняя по своей природе оказалась хуже, чем долина Кобу между Сауром и Семистаем, где торгоутские князья осели после походов с Чингисханом: Лобсын рассказывал князю о горах Саура, Семистая, Барлыка, Джаира, о прекрасных летовках на их прохладных высотах, удобных зимовках в долинах и соглашался, что на Эдзине гораздо хуже: хороших летовок нет, весь год проводят на берегах реки, где много насекомых, песчаные бури и природа гораздо беднее.

Обратный путь в Чугучак продолжался больше месяца; мы шли большею частью по той же дороге и без особенных приключений, так что описывать путь не имеет смысла. Упомяну только, что мы в одно утро после ночного перехода свернули к крепости Чёрного ламы, чтобы завезти ему обещанные книги. На стук в ворота нам открыл после переговоров старик-монгол и сообщил, что Чёрный лама захватил у китайского каравана крупную сумму серебра, которую везли в Урумчи, и счёл, что у него довольно денег для выкупа брата и сестёр. Поэтому в сопровождении четырёх своих соратников он поехал в Пекин, а старика оставил караулить крепость на случай, если денег не хватит, чтобы выкупить всех трёх детей, и придётся вернуться и продолжать свой промысел. Верблюдица, бараны и козы были оставлены старику, чтобы поддержать его существование.

Мы провели день у него, оставили ему муки и пшена, взятых на Эдзин-Голе для Чёрного ламы, и вечером отправились дальше. Вторая остановка была возле Баркуля на том же постоялом дворе; здесь я израсходовал оставшиеся бумажные деньги на покупку муки, пшена, момо для людей и гороха для лошадей. Последний участок нашей обратной дороги был иной. Мы прошли в Гучен и оттуда прямо через пески Гурбан-Тунгут к солончакам в низовьях реки Хобук, минуя более длинный маршрут к Алтаю и по реке Урунгу. Это было возможно потому, что наступила зима, выпадал снег и мы могли обходиться без колодцев и ключей, пользуясь снегом для себя и животных; в песках между Гученом и Хобуком имеется несколько больших безводных переходов, которые делают этот участок пути недоступным в тёплое время года.

Мы благополучно перешли через пески к озеру Айрык-Нур в низовьях реки Дям мимо Города Нечистых духов и по долине Мукуртай проехали в Чугучак.

Всё добытое в Хара-Хото я передал консулу, который отправил его в Академию наук и получил за него деньги, которые покрыли мне всё убытки по мануфактуре с небольшим излишком, что я считал достаточным, так как занимался раскопками не с целью обогащения, а из чистого интереса. От консула я узнал также имеющиеся в литературе сведения о причинах гибели города Хара-Хото.

Народное предание о городе говорит, что последний владетель города, богатырь Хара-цзянь-цзюнь, считая своё войско непобедимым, собирался отнять престол у китайского императора. Поэтому китайское правительство выслало большой военный отряд. Целый ряд битв между ним и войсками богатыря близ границ Алашанского княжества в горах Шарцза был неудачен для войск богатыря. Китайские войска заставили их отступить и, наконец, укрыться в городе Хара-Хото, который они обложили. Не решаясь идти на приступ, китайское войско задумало лишить город воды. Река Эдзин-Гол в то время текла вокруг города. Китайцы запрудили русло реки мешками с песком и отвели реку на запад. Говорят, что запруда эта видна до сих пор в виде вала, в котором торгоуты находили ещё недавно остатки мешков. Осаждённые, лишившись воды, начали рыть колодец в северо-западном углу города, но, хотя прошли уже около 80 чжан (по 5 аршин), воды не нашли. Богатырь решил дать врагам последнее сражение, но на случай неудачи заранее использовал вырытый колодец, в который свалил все свои богатства – не менее 80 арб, по 20—30 пудов в каждой, одного серебра, не считая других драгоценностей. Затем умертвил двух своих жён, сына и дочь, чтобы над ними не надругались китайские офицеры, приказал пробить брешь в северной стене вблизи места скрытых богатств и через брешь во главе своего войска напал на неприятеля. В схватке он был убит, войско разбито, неприятель разграбил город, но зарытых богатств не нашёл. Говорят, что они лежат до сих пор в колодце, несмотря на поиски китайцев соседних городов и окрестных монголов. Неудачу объясняют тем, что богатырь сам заговорил место. В это верят потому ещё, что в последний раз искатели клада открыли вместо него двух больших змей с красной и зелёной чешуёй.

В этом рассказе неправдоподобно то, что осаждённые в городе не могли добыть в колодце воды. Если раньше вокруг города протекала река, то более вероятно, что в слоях наносной почвы, на которой стоял город, была вода и даже на небольшой глубине. Возможно, что эти колодцы скоро были исчерпаны. Столь же неправдоподобно отсутствие воды на глубине 400 аршин, т. е. 280 метров.

В обширной долине с озёрами и низовьем Эдзин-Гола, в толщах наносов этой реки, наверно, есть грунтовая вода на небольшой глубине, а глубже – артезианская.

Нужно упомянуть, что добытые нами древности XIII века в Хара-Хото оказались очень интересными и выяснили много деталей жизни и быта китайского города на окраине пустыни, в котором побывал итальянский посланник Марко Поло. Но можно было спросить, чего ради люди основали этот город в низовьях реки Эдзин-Гол, так далеко к северу от культурной и населённой полосы Китая, которая тянется вдоль всего-северного подножия горных цепей Куньлуня и Наньшаня, по которому проходила известная «шёлковая дорога» и происходило издавна сухопутное сообщение между Южной Европой и Китаем в средние века, когда морские пути ещё были плохо изучены и опасны. Можно надеяться, что изучение древностей, добытых нами в Хара-Хото, выяснит условия существования этого города и причины его основания в местности, не представлявшей никаких красот и удобств, а только берега реки с грязной водой, богатой илом, с кустами тальника, тамариска, тополей среди пустыни, вдали от гор. Признаков каких-либо полезных ископаемых мы вблизи этого города не нашли.

Найденные в городе бумажные деньги, среди которых были ассигнации годов правления династии Юань, показали, что в годы 1280—1284 н. э. город ещё существовал. Эта монгольская династия царствовала в Китае с 1280 по 1368 год.


Содержание:
 0  В дебрях Центральной Азии (записки кладоискателя) : Владимир Обручев  1  Золото на старом руднике : Владимир Обручев
 2  Воскресшие рудокопы старого рудника : Владимир Обручев  3  Клады в развалинах древнего города Кара-Ходжа : Владимир Обручев
 4  Клады в Городе нечистых духов : Владимир Обручев  5  вы читаете: Клады в мёртвом городе Хара-Хото : Владимир Обручев
 6  Сокровища храма тысячи будд близ г. Дуньхуан : Владимир Обручев  7  Путешествие к озеру Лоб-нор и в пустыню Такла-Такан : Владимир Обручев
 8  Последнее путешествие по Долине ветров и паломничество Лобсына в Лхасу : Владимир Обручев  9  Письма Лобсына с дороги в Тибет и из Лхасы : Владимир Обручев
 10  Краткий пояснительный словарик : Владимир Обручев  11  Использовалась литература : В дебрях Центральной Азии (записки кладоискателя)
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap