Приключения : Путешествия и география : Путешествие к озеру Лоб-нор и в пустыню Такла-Такан : Владимир Обручев

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11

вы читаете книгу

Путешествие к озеру Лоб-нор и в пустыню Такла-Такан

Неудача нашей экспедиции к храмам Тысячи будд близ Дуньхуана не отбила у меня охоты к поискам разного рода кладов, находимых в развалинах древних городов и в библиотеках буддийских монастырей. Консул разъяснил мне, что в старые времена, когда морской путь из Западной Европы в Китай был ещё очень мало известен и считался очень далёким, трудным и даже опасным, главный путь из Южной Европы в Китай был сухопутный и пролегал по Малой Азии и Персии, откуда караваны через Бухару, Самарканд и Фергану переваливали в пределы Китая, в Джиты-Шар, населённый такими же тюркскими племенами, как и Туркестан и Иран. Караваны шли через Яркенд, Кашгар, Нию и Керию вдоль северного подножия громадной горной цепи Куньлуня; за оазисами в низовьях реки Черчен пролегал самый трудный участок пути до г. Сачжёу, где уже начиналось китайское население, большие и малые города и сообщение было не трудное.

Этот путь назывался большой шёлковой дорогой, потому что по нему шли все караваны, которые везли из Китая шёлк, особенно ценимый в Византии и Италии, а также чай и другие китайские товары на запад, и обратно доставляли европейские товары, имевшие спрос в Китае. По этому пути в XIII веке в качестве итальянского посла в Китай прошёл купец Марко Поло, проживший несколько лет в Китае и составивший первое описание этой шёлковой дороги, хорошо известное всем востоковедам. Об этом путешественнике я уже упоминал в описании нашего путешествия в мёртвый город Хара-Хото, где побывал Марко Поло. Пещеры и монастырь с тысячей будд находились именно на этой шёлковой дороге и в том месте, где кончался самый трудный и безлюдный участок её и начинались китайские города. Но западнее Сачжёу в Джиты-Шаре в городах таранчей также находились развалины с буддийскими кумирнями, потому что на тот же шёлковый путь выходили путешественники из глубины Индии через Белуджистан и Афганистан в Фергану или же по более короткой, но трудной дороге через верховья реки Инда и горы на восточной окраине Памира. И всего более по этому пути буддийские монахи и проповедники пробирались из Индии в Центральную Азию, проникая до Кобдо, Улясутая и Урги и даже дальше в Южное Забайкалье к монголо-бурятам, распространяя и здесь религию Будды.

– Вот почему в городах вдоль этой шёлковой дороги также можно было находить развалины буддийских храмов и остатки индийской культуры, – сказал мне консул и прибавил: – Если вы, Фома Капитонович, ещё не устали от ваших приключений – сходите в Джиты-шар, побывайте на южной окраине, по которой пролегает шёлковая дорога, и разузнайте, нет ли и там интересных развалин. И туда, пожалуй, будет не дальше, чем в Сачжёу, и, конечно, ближе, чем в Хара-Хото.

Он развернул передо мной карту Внутренней Азии, и, рассмотрев её, мы сразу же пришли к выводу, что нужно ехать от Урумчи прямо на юг и юго-запад через Карашар и Курля к нижнему Тариму и вниз по нему до реки Черчена и вверх по последнему до Керии и Нии.

– Вот по этим двум рекам, текущим с высот Куньлуня на север, в прежние времена населённые пункты тянулись дальше на север, чем в настоящее время, – пояснил мне консул. – Пески Такла-Макан подвигаются на юг, засыпают оазисы и заставляют людей уходить. В этих засыпанных оазисах, наверно, найдутся оставленные храмы и дома, а в них клады для вас, – прибавил он, смеясь.

Этот разговор происходил в конце весны, после того как мы получили из Петербурга неблагоприятный отзыв из Академии о вещах и рукописях, вывезенных нами из Сачжёу. А дней 10 спустя в мою лавку зашёл таранча, по-видимому купец, возвращавшийся из Москвы. Он осматривал мой товар, интересовался его ценами и, между прочим, сообщил, что в города Джиты-Шара московская мануфактура завозится через Фергану и Ош, а не через Кульджу или Урумчи, а цены только немного выше, чем в моей лавке.

Это замечание позволило мне сделать вывод, что возить свой товар туда, пожалуй, не стоит. Я, конечно, спросил его, что же можно продать там из мануфактуры с некоторой выгодой.

– Я бы посоветовал вам, – сказал он, – завезти в Черчен, Нию, Керию хорошую китайскую мануфактуру, особенно шёлк ярких расцветок для женских нарядов, а также чесучу. Эти товары туда редко попадают, и спрос на них всегда есть.

– Да ведь Черчен, Ния, Керия – это знаменитая шёлковая дорога старого времени! – удивился я.

– Именно старого времени, когда шелка шли из Китая по этой дороге вдоль Куньлуня в Ташкент, Бухару и дальше в Европу через Персию и Турцию, – сказал купец. – Но теперь по этой дороге ничего не везут. Шелка из Китая в Европу давно возят уже гораздо более лёгким и дешёвым путём по морям. По старой дороге все станции давно заброшены, и там большие безводные переходы. К нам китайский товар привозят теперь кружным путём через Хами, Турфан, Курля, Карашар, а в Керию и Черчен он попадает через Кашгар и Яркенд.

Эти сведения были для меня интересны, и я рассказал о них консулу, который подтвердил их правдоподобность и спросил, где же я буду закупать китайский шёлк, неужели в Чугучаке.

– Конечно, нет! – заявил я. Мы собираемся идти в Китайский Туркестан через город Урумчи. Там и придётся покупать китайский товар. Оттуда мы прямо повезём его через Карашар и по долине нижнего Тарима в Черчен, Нию и Керию.

– А нельзя ли найти этот товар в Токсуне или Турфане? – предложил консул. – Из Токсуна идёт большая дорога в Карашар и на Тарим, и китайский товар там должен быть дешевле, чем в Урумчи. Я запрошу об этом нашего агента в Урумчи. Но всё-таки я бы посоветовал вам не делать весь расчёт на китайский товар. Возможно, что вы на нём в Черчене, Керие и Ние ничего не заработаете. Лучше повезти из Чугучака отборный русский товар тех расцветок, которые особенно в ходу в Джиты-Шаре, и занять им половину вьюков, а вторую половину оставить для китайского, который закупите в Урумчи или Турфане, смотря по тому, что узнаем от агента.

Этот совет я, конечно, признал самым благоразумным. Но в общем я решил не загружать товарами весь свой караван и не затрачивать много времени на его продажу, чтобы оставалось время и на раскопки, которые могли дать более интересные вещи. Кроме того, не следовало утомлять верблюдов сразу полной нагрузкой, а беречь их силы для вывоза выкопанных ценностей.

Лобсын вполне одобрил эти соображения, и во второй половине лета мы начали организовывать караван, закупили хороший русский товар: галантерею, крючки, пуговицы, хорошие нитки и другую мелочь и мануфактуру, имеющую особый спрос у мусульманских женщин. От консула я получил справку, что китайский шёлк можно закупить и в Токсуне или Турфане дешевле, чем в Урумчи, куда завозят очень мало шелков тех цветов и сортов, которые в большом ходу в мусульманских городах. Из Токсуна такой товар везут прямо через Карашар в Кашгар. Поэтому из Чугучака половина наших верблюдов могла идти без груза, а остальные везли неполную нагрузку, так что ежедневно можно было чередовать их.

В половине августа мы выступили в обычном составе – я, Лобсын и оба мальчика, которым было уже по шестнадцати лет; они стали уже хорошими помощниками нам не только в отношении сбора топлива, ухода за костром и чайником и пастьбы животных, но и при вьючке и других работах. Мы шли ночными переходами, чтобы не утомлять верблюдов.

В конце августа мы выступили из Урумчи по знакомой и уже дважды пройденной дороге в Турфан. В Турфане я нашёл хороший выбор китайских шелков и закупил их в количестве, достаточном для загрузки половины верблюдов, но не полностью. Отсюда начиналась незнакомая нам дорога, а следовательно, и моё описание её.

В Турфане, на северной окраине глубокой впадины между Тянь-Шанем и Чолтагом, большая дорога из Восточного Китая в Синьцзян делится на две ветви: правая идёт в гг. Урумчи, Чугучак и в Кульджу, левая – в Токсун, Карашар и Кашгар. Правая была нам хорошо известна, по левой нам предстояло идти впервые. Но нас интересовали не Карашар и Кашгар, расположенные на северной окраине пустыни Такла-Макан, а гг. Черчен, Ния, Керия, Яркенд на южной окраине той же пустыни, и я старался узнать, нет ли прямой дороги туда из Турфана или Токсуна. Оказалось, что большая дорога идёт на запад в города Карашар и Курля вблизи большого озера Баграчкуль, откуда можно проехать вниз по реке Тариму к озеру Лоб-нор и вверх по реке Черчен в Нию и Керию. Но при этом пришлось бы сделать большую петлю на запад, лишних дней 10 пути. А по карте, которую я скопировал у консула, было ясно, что из Токсуна можно идти прямо на юг, к нижнему Тариму, срезая эту петлю. По расспросам в Турфане я не мог узнать, ездят ли этим прямым путём вообще. Нам, привыкшим в своих путешествиях с товарами ко всяким дорогам через пустыни, достаточно было знать, есть ли на этом прямом пути подножный корм и вода, как велики безводные переходы, нет ли высоких и трудных перевалов, чтобы рискнуть пройти. Об этом можно было узнать в Токсуне.

От Турфана до Токсуна около 60 вёрст, и дорога идёт по северо-западной окраине Лукчунской впадины. Справа возвышаются плоские холмы и увалы красноватого цвета со скудной растительностью пустыни, а слева расстилается окраина этой впадины с посёлками, садами и полями таранчей на кярызах и ручейках, выбегающих из окраинных высот. Они тянутся узкой лентой вдоль подножия этих высот, а немного далее на юго-восток уступают место заброшенным площадям полей, поросшим уже полынью и колючкой и доказывавшим, что прежде воды для орошения хватало на большую площадь. А ещё дальше в этом направлении видны совершенно голые бурые кочки с белыми налётами солей, напоминающие грубо вспаханное поле и уходящие до горизонта. Это пропитанные солями и гипсом сухие отложения дна Лукчунской впадины, среди которых на юго-востоке синела поверхность соляного озера Боджанте.

За пикетом Дадун посёлки и поля попадались чаще, так как сюда заходили арыки и разветвления реки, текущей со стороны кряжа Даванчин, который мы пересекли с немцами на пути из Урумчи в Турфан. Он тянется дальше на юго-запад, отделяя впадину Лукчуна от впадины Урумчи, и протягивается от вечноснеговой группы Богдо-Улы в Тянь-Шань к высотам Кара-Узень, также увенчанным снегами на юго-западе. В начале этих полей и садов Токсунского оазиса мы ночевали у края сжатого поля кукурузы, оставшиеся стебли которой дали нам материал для костра, но корм для животных пришлось купить в посёлке. На следующий день мы уже к полудню пришли в Токсун и остановились в предместье на постоялом дворе, который нам рекомендовали ещё в Турфане.

В Токсуне мы с удовольствием узнали, что прямой путь на юг к Лоб-нору и Тариму вполне доступен, что на нём имеются селения, вода, даже речки, а первые два перехода совпадают с трактом в Карашар. Надо только запастись сухарями, чтобы иметь запас на случай ночлегов вдали от селений. Ради этого мы остались лишний день в городе.

Первые два дня мы шли по тракту с пикетами. Сначала дорога поднималась по каменистой подгорной равнине северного склона хребта Чолтаг, затем миновала тесное и угрюмое ущелье, где она извивалась между отвесными скалами, в которых каждый стук копыт наших лошадей вызывал громкое эхо. На первом пикете среди скал можно было купить дрова и фураж, хотя очень дорого, но мы имели запас того и другого и ночевали, миновав пикет, в верховьях ущелья у ключа. На следующий день дорога вышла из скал, поднялась на плоский гребень хребта за пикетом Агабулак и спустилась к пикету Узьмедянь; на всём этом протяжении растительность была очень скудная – мы перевалили через Чолтаг; здесь тракт ушёл на запад, а мы продолжали спускаться по пологому холмистому склону на юг, в пустынную долину, отделяющую Чолтаг от хребта Караксыл, более низкого. В долине – следы высохшего озера, песчаные холмы с тамариском, солончаки, заросли камыша, солянок, саксаула. Ночлег был у колодца Шорбулак, где в зарослях моя охота оказалась очень успешной – я подстрелил дзерена, а Очир, наловчившийся в стрельбе из лука, добыл зайца, пока я ходил по зарослям в поисках дичи.

Недалеко от ночлега, вдоль северного подножия Караксыла, тянулась длинная гряда мелкого песка, в 30—40 сажён высоты, накопившегося вокруг каменных и глинобитных хорошо сохранившихся стен какого-то укрепления. Но в долине не видно было жилья, и не у кого было спросить, каких времён эти постройки. Впрочем, степень их сохранности позволяла думать, что им не более сотни-другой лет, а следовательно, интересных для нас кладов они не содержат.

Горы Караксыл мы обогнули с запада и шли дальше на юг по бесплодной долине целый переход до хребта Игерчитаг. Спустившись с него, прошли через заросли камыша, тамариска с отдельными деревьями тополя вдоль небольшого ручья. В зарослях, судя по многочисленным следам, водятся кабаны. На берегу ручья мы с удивлением заметили большую печь, в которой прежде что-то обжигали; судя по куче шлака поблизости, это, вероятно, была свинцовая руда, но остатков жилья по соседству не было; очевидно, рудокопы жили в палатке. Дальше мы встретили группу горок и возле них источник, орошающий площадь длиной около 5 вёрст. Здесь мы встретили семью монголов-торгоутов и остановились на ночлег по соседству, так как у них можно было достать молоко. Лобсын, конечно, разговорился с ними, узнав, что они того же племени, что и он. Они, по его словам, когда-то отбились от орд Чингисхана и остались кочевать в Куруктаге, промышляя диких верблюдов. Лобсын узнал от них, что вблизи одного из источников этой долины, называемой Тунгузлык, имеются стены старинного укрепления и возле них древние могилы. Я на всякий случай записал эти сведения.

С юга долина Тунгузлык ограничена плоским хребтом Куруктаг, на котором возвышается группа высоких гор. По словам торгоутов, у подножия этой группы имеются источники и пастбища, а при них зимовки торгоутов. Склоны этой группы гор будто бы так круты, что даже звери не могут взбираться на них. В горах этих часто слышны раскаты грома, пальба из пушек, звон колоколов, музыка, пение. Эти горы считаются буддистами священными. Какой-то святой поднялся когда-то на вершину, недоступную для людей, устроил на ней обо, помолился и исчез. Группа называется Сайхан-Ула. По словам других, святой остался в горах и по временам совершает молитвы, вызывая те звуки, которые слышатся людям. Эти рассказы после моего посещения Долины бесов, находящейся в тех же горах далее на восток, заставляют думать, что в этой высокой, скалистой и труднодоступной группе сильные ветры и бури, очевидно, и создают эти различные звуки, замеченные людьми. Я записал эти сведения в дополнение к другим, которые собираю о страшных ветрах Ибэ.

Встреченные нами торгоуты кочевали в долине вдоль северного подножия Куруктага, занимаясь преимущественно охотой; добытые шкуры они сбывали в Токсуне и о дальнейшей дороге к Тариму ничего определённого не знали; они посоветовали нам идти на юго-восток, через старый рудник в посёлок Кызылсенир, где найдётся проводник до Лоб-нора. Мы так и сделали; первый переход привёл нас к старому руднику Кантбулак в северных предгорьях Куруктага. Здесь мы нашли только семью сторожа, который сообщил нам, что в руднике работает несколько человек в зимнее время, свободное от полевых работ; рабочие дунгане приходят осенью из Токсуна и добывают свинцовую руду, которую весной плавят под надзором китайского чиновника, приезжающего из Урумчи, куда он и увозит выплавленный свинец. Но рудник, по словам сторожа, очень старый, и некоторые шахты имеют более 100 сажён глубины.

На следующий день мы прошли дальше до посёлка Кызылсенир. Это маленький оазис у подножия Куруктага, с зарослями камыша, тамариска, рощей тограка, джигды, саксаула и даже фруктовых деревьев, которые развели переселившиеся сюда из Люкчуна таранчи-охотники лет 30 назад. Один из них согласился провести нас к реке Тарим, до которой оставалось ещё около 120 верст. Дорога шла через плоские высоты Куруктага, над которыми поднимались выше отдельные горы. Проводник называл мне их имена, но я не записал их сразу и потом забыл. Местность была мелкогористая и пустынная, но на третий день пути мы встретили целый лес тополей, ограниченный зарослями тамариска и камыша; здесь сохранился ещё рукав реки Кончедарья, который течёт из Южного Тянь-Шаня и вдоль южного подножия Куруктага отклоняется от остальных рукавов этой реки дальше на восток. Недалеко от нашей стоянки на берегу русла видны были стены крепости и развалины фанз старинного города Эмпень. Проводник сообщил нам, что кто-то раскапывал эти развалины, но будто бы ничего интересного не нашёл; я на всякий случай записал это название. Но реки здесь уже не было, тянулось широкое сухое русло, засыпаемое песком невысоких в 1½ – 2 сажени барханов, обращённых пологими наветренными склонами на северо-восток. По старому руслу были разбросаны сухие стволы тополей, некоторые ещё стоят отвесно, наполовину засыпанные песком. Нужно думать, что господствующие северо-восточные ветры, засыпая русло реки песком, заставили её отодвинуться на запад.

При виде этих следов прежней жизни и наличия воды я вспомнил, что консул перед отъездом дал мне перевод выписки из старой китайской летописи Ханьской династии середины I века до нашей эры. Он сказал, что в ней упомянут город на озере Лоб-нор, развалины которого могут оказаться на моём пути и побудить сделать раскопки.

Я достал выписку и прочитал следующее:

«Царство Шаньшань иначе называется Лоу-Лань. Город Юши, его столица, лежит в 1600 ли от ворот Янг (Великой стены) и в 6100 ли от г. Чангань (Сианьфу, совр. столица Шеньси). В ней живут 1570 семейств, 14100 людей, 2912 воинов. Находятся следующие чиновники: наместник для отражения ху; главный комендант Шаньшаня, главный комендант для ведения войны против Гюши (Турфан), правый и левый князья, князь для войны с Гюши, два главных толмача.

На северо-запад до места жительства генерал-протектора 1785 ли, до царства Шань (к юго-востоку от Карашара) 1365 ли и на северо-запад до Гюши (Турфан) 1890 ли.

Почва песчаная и солёная. Поэтому мало земледелия и жители зависят от продуктов соседних царств, откуда доставляют хлеб. Царство имеет яшму и много камыша, тамариска, тальника, тополей и белой поросли. Жители со своим скотом ищут орошаемые и заросшие места. Разводят ослов, лошадей и много верблюдов. Умеют изготовлять оружие, похожее на таковое из Джецзяня [северо-восток Тибета]».

Слова в скобках, очевидно, вставил консул в старый текст для пояснения. Мера «ли» – больше 500 метров.

Судя по этой выписке, где-то здесь по реке Кончедарье, вероятно ниже по течению, около 1900—1950 лет назад стоял большой город, столица какого-то государства, воевавшего с каким-то ху [гуннами?] и с турфанцами.

Найти местоположение этого города Лоу-Лань царства Шаньшань и начать здесь раскопки было бы очень интересно, и, может быть, дальнейший путь в Нию и Керию становился ненужным, хотя мне после знакомства с Долиной бесов и песчаными горами Кумтаг очень хотелось поглядеть ещё знаменитую песчаную пустыню Такла-Макан.

Мы стояли на берегу старого русла Кончедарьи у какого-то колодца, который, по словам нашего проводника с Кызылсенира, был выкопан жителями этого селения для ночлегов по дороге к живому руслу этой реки. Там немного дальше были селения и городок Дурал, где они сбывали шкуры диких верблюдов, архаров и дзеренов в обмен на хлеб, ткани и обувь. Я стал расспрашивать этого проводника, не знает ли он чего-нибудь о древнем городе Лоу-Лань на Лоб-норе. Он сразу заявил мне, что Лоб-нор гораздо дальше на юг, большое озеро среди болот и зарослей камыша и жители там живут на берегах и островах в хижинах из камыша, занимаясь рыболовством. Я напомнил ему, что он рассказывал мне о старинном городе Эмпень здесь на старом русле Кончедарьи, где кто-то произвёл неудачные раскопки. Тогда он вспомнил, что на этом старом русле верстах в 10—12 выше, т. е. восточнее, он во время охотничьих разъездов видел полузасыпанные песком остатки каких-то жилищ, не каменных или глинобитных, а деревянных, но думал, что это столбы камышовых хижин, подобных хижинам на Лоб-норе, оставшихся здесь со времён, когда по Кончедарье текла ещё вода.

– Когда это было? – спросил я. – Ведь, может быть, старинный город Лоу-Лань стоял на Кончедарье?

– Люди на берегах этой реки жили не так давно, лет 150—200 назад, – ответил он. – Мой отец, умерший лет 20 назад, в возрасте около 80 лет, рассказывал, что в детстве он ещё помнил о воде в русле реки, в которой купался летом, когда прибывала вода из гор; а зимой в русле вода была только в отдельных глубоких ямах и ею пользовались немногие, оставшиеся ещё жить на умиравшем русле.

– Нельзя ли съездить посмотреть эти остатки жилищ? – спросил я. – В день можно обернуться?

– Конечно можно, если поехать налегке, оставив караван здесь, – сказал проводник.

Так мы и условились, и на следующий день, оставив весь караван под надзором Лобсына и его сына на месте ночлега, мы поехали верхом – проводник, я и Очир (на лошади Лобсына), захватив пару лопат, кайлу и провиант на два дня, чтобы в случае надобности можно было переночевать, хотя бы без палатки, если раскопка даст что-нибудь заманчивое.

Мы выехали рано утром; был конец сентября, и солнце вставало уже немного позже 6 часов утра. Проводник повёл нас на восток прямо по старому руслу реки, где ехать было легче по плотному песку, местами сменяемому солончаками, старыми такырами. В русле нередко были наметены барханчики рыхлого песка, но их легко можно было объехать. Иногда они, впрочем, преграждали всё русло и достигали до 2 сажён высоты; их крутые подветренные склоны были обращены на запад, очевидно последние ветры дули с востока; взбираться на крутые и рыхлые подветренные склоны лошадям было бы трудно, и приходилось объезжать барханы или выбирать место смычки двух и подниматься по их слившимся рогам, где высота не превышала одной сажени.

Мы ехали вдоль русла то рысцой, то шагом, объезжая барханы или пересекая их по месту соединения рогов. По руслу и на его берегах кое-где попадались стволы засохших тополей и прутья сухих тамарисков, но засохших зарослей камыша почти не было; они, вероятно, были истреблены населением вдоль умиравшей реки прежде всего на топливо. Часа через два проводник поднялся из русла на террасу правого берега, где видны были какие-то торчащие палки и бревна, очевидно остатки посёлка. Они занимали сажён 30 в длину и 2 – 3 сажени в ширину и представляли стволы тополей, или расколотые вдоль, или молодые, лишенные коры, которые торчали из почвы на различную высоту, но не выше роста человека с поднятой вверх рукой. Между стволами местами видны были остатки плетня из хвороста – стеблей камыша, прутьев тамариска и тальника; они поднимались на одну, две, три четверти над поверхностью земли и, очевидно, представляли уцелевшие нижние части стенок хижин или домиков, в которых когда-то жили обитатели этого города Шаньшань. Кое-где валялись отдельные колья или палки, может быть, из кровли хижин, которой не было вовсе. Вокруг остатков плетня были наметены грядки и косы песка.

Сохранность этих остатков не позволяла думать, что это жилища первого века до н. э., когда существовал город Шаньшань, судя по выписке консула. Даже принимая во внимание сухость климата этой пустыни, этим брёвнам и плетню не могло быть 2000 лет; мы могли дать им сто-двести лет, не больше.

Проехав ещё с версту дальше и обнаружив ещё две группы таких же остатков, я решил попробовать раскопать почву возле них. Мы спешились, привязали коней к столбам, развели огонёк из остатков плетня, которые горели прекрасно, повесили чайник, налитый взятой с собой водой, и в ожидании его готовности начали копать почву одной из хижин, – я у одной стенки, проводник у другой. Очир караулил чайник.

Почва оказалась довольно плотно утоптанной, но заступ уходил сравнительно легко вглубь; каждую глыбу мы разбрасывали и разбивали заступом, чтобы обнаружить все посторонние предметы. Их оказалось немного: это были обрывки одежды, тряпки, прутики, осколки глиняной и фаянсовой посуды; я выбросил насквозь проржавевший обломок ножа, проводник – медную сильно позеленевшую монету с квадратным отверстием, т. е. самый обыкновенный китайский чох, стоимостью в 1/7 копейки на наши деньги. На глубине одной четверти с небольшим почва стала более твёрдой. Расчистив от рыхлой почвы площадку в квадратный аршин у задней стенки, где копал проводник, мы стали по очереди работать кайлой, углубляясь в твёрдую почву на одну ладонь, но на всей площадке нашли только в одном месте и в самом начале несколько ржавых рыболовных крючков и каменный шарик с сквозным отверстием, вероятно грузило от рыболовной сети.

Приходилось думать, что эти остатки жилья принадлежат не древнему городу Шаньшань, а хижинам рыболовов того времени, когда по руслу Кончедарьи текла ещё вода, т. е. лет 80 – 100 и не более 200 назад. А древний город находился где-то дальше по низовьям этой реки или по другому руслу реки южнее или немного дальше на восток. Но чтобы найти его развалины, нужно было бы организовать целую экспедицию с топографами и в разных подозрительных местах проделать раскопки. Мне это предприятие было непосильным, я не мог тратить своё время на поиски древнего города Шаньшань в пустыне к югу от Куруктага.

В проводнике не было надобности, я отпустил его, а мы, вернувшись к вечеру на место ночлега, на следующий день пошли дальше на юг и верстах в 10 вышли к живой реке Кончедарье, окаймлённой густыми зарослями камышей, тамариска, тополёвыми рощами, солончаками по низинам. В одном месте нам попались свежие следы кабанов и поверх них следы тигра, который, очевидно, преследовал их; вспугнули фазанов, два из которых попали в наш запас. Дорога то отдалялась от реки по зарослям и рощам, то приближалась, и можно было видеть, что река достигает около 30 сажён ширины и 2 – 3 сажён наибольшей глубины. Кое-где встречались посёлки, жители которых занимались рыболовством.

Ещё два дня мы шли вниз по этой реке, и фазаны доставляли нам хороший завтрак и ужин. На третий день начался район низовий, где смешивались, переплетаясь рукавами, воды Кончедарьи и Яркенда, составляя реку Тарим и область его низовий. Обе реки несут в своей мутной воде много ила, осаждают его, заиливают свои русла, разливаются по окружающей низменности, создают озерки и новые протоки. Возникает целая сеть русел, стариц, озерков среди зарослей камыша на широкой площади низовий, где сменяют друг друга широкие и узкие протоки, озерки, заросли камышей, разных кустов и рощи тополей. Среди них рассеяны и жилища в виде хижин из камыша, населённых жителями, живущими рыболовством и охотой на птиц, кабанов и даже маралов, которые водятся в чащах зарослей. Это уже район озера Лоб-нор, куда впадают воды этих двух рек, в совокупности называемых также Таримом.

При виде этих разливов я вспомнил, что консул перед нашим отъездом рассказал мне, что несколько лет назад наш путешественник полковник Пржевальский прошёл впервые по реке Тариму и убедился, что озеро Лоб-нор находится не там, где его показывают китайские карты, а на два градуса широты южнее, почти у подножия Алтынтага. По поводу этого завязался даже спор, немецкий учёный защищал точность китайских карт и думал, что Пржевальский открыл не Лоб-нор, давно известный в географии Азии, а какое-то другое озеро, а Пржевальский доказывал, что китайские географы могли неверно определить положение Лоб-нора или же последнее переместилось с тех пор на юг.

Теперь я мог бы рассказать, что в этом споре обе стороны были правы. Я видел у южного подножия Куруктага старые русла Кончедарьи в том месте, где китайские карты показывают озеро Лоб-нор и где, очевидно, когда-то было озеро, теперь исчезнувшее. А потом, пройдя вниз по Кончедарье вёрст 120—140 на юг, т. е. около 2° широты, я встретил озеро, в которое впадает река Тарим, на том месте, где его видел Пржевальский. Старый Лоб-нор, который китайцы когда-то нанесли на карты, исчез, высох, а река, питавшая его, передвинула своё устье на юг и образовала там новое озеро, которое и открыл Пржевальский.[15]

Ещё два дня шли мы по этой области разлива и умирания главной реки южного Туркестана – Тарима, объединившего воды Южного Тянь-Шаня в русле Кончедарьи и Куньлуня в русле Яркенда. Мы пробирались через заросли и кусты, солончаки и рощи тополей, песчаные барханы, маленькие поля и посёлки лобнорцев и перемещались постепенно к западной окраине. По берегам нижнего течения Тарима, а также его рукавов расположены заросли тростника, болота и озера. Оказалось, что последние часто устраивают сами жители, отводя воду из главной реки в соседние низины; с водой уходит и рыба, и ловить её в мелких озерках и затопленных луговинах удобнее, чем в быстром, широком и глубоком главном русле Тарима. Вот эти озерки и разливы в течение жаркого времени года испаряют много воды, и в этом одна из причин, что в низовьях Тарим всё больше мелеет. По словам берегового населения, вода быстро прибывает, в Тариме летом, когда в Куньлуне тают снега, и убывает осенью, всего больше к концу ноября, когда река замерзает.

Мы прошли по правому берегу Тарима до того места, где он резко повернул на восток и начал разливаться в большое озеро Кара-кошун. Легко было увидеть, что этот поворот реки вызван тем, что здесь поднялись плоские высоты гор, которые тянутся с запада на восток и представляют первую низкую гряду Куньлуня; но эти низкие холмы увеличены песком, наносимым ветрами с севера и образующим здесь цепи барханов. Жители этого места у поворота реки, где начинаются болота и заросли западного конца озера Кара-кошун, в которое впадает Тарим, сказали нам, что осенью и зимой, когда в реке воды мало, многие рукава её почти обсыхают и ветры уносят сухой песок по обсохшим руслам на юг, увеличивая здесь цепи барханов. Тут же вдоль подножия этих высот ветвится и разливается в своих низовьях река Черчен, впадающая с запада в озеро Кара-кошун, и её разливы и обсыхающие русла дают ещё много материала для песчаных заносов.

Мы шли целый переход по окраине разливов реки Черчен, где тянулись обсохшие русла, заросли тростника, тамариска, песчаные барханы и косы, на возделанных участках, с которых хлеб был уже убран, судя по оставшимся стеблям, были пшеница, ячмень и кукуруза. Ночевали возле селения Чарклык, расположенного на речке, вытекающей из расположенного уже недалеко отсюда Алтынтага. Это селение было основано только в половине текущего века охотниками из города Керии, которые, преследуя диких верблюдов, наткнулись здесь на разрушенные стены небольшого города, среди которых валялись изломанные прялки; следы другого города нашлись по соседству, судя по чему эта местность была удобна для поселения. Сюда и переселились некоторые семьи из Керии и назвали своё поселение Чарклык, от слова «чарк» – по-тюркски «прялка». Развели поля и огороды, насадили фруктовые деревья и живут очень хорошо, почва мелкая, глинистая и при орошении очень плодородная; но неудобство составляет пыль, которую поднимают ветры, особенно весной.

Дальнейший путь пролегал по этой песчано-галечной равнине, которая тянется вдоль реки Черчен, окаймлённой буграми песка и зарослями кустов, и поднимается постепенно к Алтынтагу, который еле был виден или совсем скрывался в тучах пыли, составляющей особенность климата всей этой южной окраины бассейна реки Тарима. Жители этой окраины жаловались, что горячие летом и холодные зимой ветры пустыни приносят постоянно эту пыль, перевевая пески, и вся почва здесь пыльная. Она очень плодородная при орошении и бесплодная без него; корм плохой даже для верблюдов, которых приходилось подкармливать, покупая снопы сухой люцерны или клевера в селениях. Воду на ночлегах добывали из колодцев, но её было мало, и река Черчен оставалась далеко в стороне от нашей дороги, на которой попадались небольшие селения, а также развалины. По такой местности мы шли три дня до селения Ваш-Шари.

За этим селением пески пустыни Такла-Макан, остававшиеся до сих пор на левом берегу реки Черчен, перебросились и на правый берег, и дорога в течение двух дней пересекала их; они представляли то удлинённые увалы или гряды, то невысокие холмы в 3 – 9 сажён высоты, настоящие барханы с пологим наветренным склоном, обращённым на северо-восток.

Миновав эти пески, мы вышли уже к среднему течению самой Черчен, которая в борьбе с песками то течёт широким плёсом в 30—35 сажён ширины по зыбучему песчаному дну, то разбивается на узкие рукава со спокойными заливами и участками мокрого песка, покрытого слоем липкой глины. Глубина в широком русле меньше аршина, но местами есть омуты. Эти русла с промежутками имеют до 200 сажён ширины. Вода грязная, переполненная мелким песком и илом, дно зыбучее, нога вязнет глубоко, а там, где течение тихое и осаждается жидкий ил, перейти вброд совсем нельзя. Главное русло часто перемещается в месяцы высокого уровня летом, как показывают в малую воду перерывы тропинок.

Берега реки окаймлены полосой бедной древесной и кустарниковой растительности, шириной то в 2 – 3, то 8 – 10 вёрст; из деревьев всего чаше тограк (разнолистный тополь), уродливый и корявый, с растресканной корой, покрытой пылью или белой солью, часто иссохший, без сучьев, с дуплами. Видны также тамариски, облепиха, кендырь, солодка, изредка джигда, тростник. Кусты густо покрыты пылью, а почва то рыхлая, песчаная, то твёрдая с соляной коркой. Везде валяются обломанные сучья, ветки, кучи сухих листьев. Воздух жёлто-серый от густой пыли. В такой обстановке мы шли по среднему течению реки до г. Черчена четыре дня; в воде и топливе не было недостатка, но корм животных был скудный, и лошадям мы каждый день давали немного размоченного гороха, закупленного в Чарклыке.

Черчен оказался довольно большим городом в 600 дворов на небольшой площади глинистой почвы, окружённой сыпучими песками, которые на левом берегу реки Черчен засыпали площадь двух древних городов; один из них будто бы уничтожен около 3000 лет назад богатырём Рустем-дагестаном, а другой разорён уже 900 лет назад монголами Алтамыша. Жители Черчена иногда раскапывают остатки, чаще же осматривают развалины после сильных бурь, сметающих песок, и находят монеты, украшения, бусы, железные вещи, медную посуду, даже битое стекло, а при раскопках попадаются склепы и отдельные деревянные гробы, в которых трупы хорошо сохранились, очевидно благодаря особой сухости воздуха. Об этом нам рассказывали на постоялом дворе, где мы провели два дня, и я записал эти сведения для будущих поисков. Указывали, что следы древних поселений имеются и по всему среднему течению Черчендарьи, которое теперь совсем безлюдно.

Когда я, уже вернувшись домой, рассказывал консулу об обилии развалин городов в Таримском бассейне, начиная с севера, с Турфана и Лукчуна, особенно же по южной окраине вдоль современного подножия Куньлуня и Алтынтага, он подтвердил это и объяснил его переменой климата и развитием песков пустыни Такла-Макан в историческое время; он сказал, что и Пржевальский уже отмечал это ухудшение климата всей области Центральной Азии и её усыхание.[16]

От Черчена до Нии нам оставалось пройти ещё около 300 вёрст по прямой дороге вдоль окраины песков; кроме неё имелась и другая дорога, длиннее вёрст на 100, вдоль подножия горной цепи Алтынтага. Эту верхнюю дорогу, по расспросам, предпочитают летом, когда на нижней очень жарко и много насекомых. Но теперь была уже осень и мы, конечно, предпочли более прямую, хотя, как говорили, там вода хуже и много песка; зато она короче и гораздо ровнее; по верхней дороге много глубоких ущелий, неудобных для верблюдов, и корма меньше. У нас с собой была пара бочонков, чтобы возить с собой хорошую воду, а дорога через пески менее утомительна для верблюдов, чем крутые подъёмы и спуски.

По нижней дороге мы шли десять дней по окраине больших песков пустыни Такла-Макан, надвигавшихся с севера; высокие барханы, целые горы песка в 30—40 и более сажён высоты видны были справа, а вдоль дороги приходилось преодолевать более низкие, в 3 – 5 сажён, редко до 10 сажён, выбирая промежутки между ними.

Вода попадалась в виде колодцев в достаточном количестве, но иногда затхлая; кроме того, мы пересекли на своём пути пять русел речек, текущих из Алтынтага, несущих воду только летом, когда тают снега, а теперь, осенью, уже безводных; колодцы были вырыты в ложбинах их русел на самом краю.

Два раза на этом пути мы испытали песчаные бури с северо-востока, т. е. почти попутные и не слишком сильные. В общем этот путь совершили вполне благополучно, но почти не встречали людей. Поселения таранчей расположены ближе к подножию гор, куда ещё добегает вода, где песчаных заносов гораздо меньше и возможно хлебопашество с орошением, без которого в этом жарком климате хлеб не растёт. На окраине песков попадались только развалины прежних поселений, оставленных жителями в связи с надвиганием песков, засыпавших поля и здания.

Оазис Ния расположен на обоих берегах одноимённой реки, верстах в 50 от подножия Алтынтага, откуда вытекает эта река, называемая в горах Улуксай. Оросив оазис, она течёт дальше ещё вёрст 70, прорываясь через окраину сыпучих песков, пока не исчахнет в борьбе с ними. Только летом, когда тают снега и ледники, воды в реке много и она убегает и дальше в глубь пустыни Такла-Макан. Но в зимнее полугодие воды в оазисе Нии уже немного и жители пользуются водой из хаузов, т. е. прудов, которые имеются почти в каждом дворе в тени больших деревьев; летом эти пруды являются проточными, но к октябрю приток в них почти прекращается; в помощь хаузам имеются ещё колодцы, действующие круглый год.

Нам сказали, что в Ние числится более 1000 дворов и население доходит до 6000; главное занятие их – земледелие и садоводство; в садах растут груши, яблони, персики, абрикосы, тут, виноград, гранаты. На полях разводят пшеницу, ячмень, кукурузу, бобы, арбузы, дыни, морковь, лук, люцерну, клевер. Все поля орошаются и тщательно обработаны. Жители жалуются, что весной вредят поздние морозы и пыльные бури, морозы губят цвет плодовых деревьев, а бури засыпают песком поля и арыки. Прежде, по их словам, обширные поля и сады тянулись гораздо дальше вниз по реке, но в борьбе с песчаными заносами они мало-помалу отступали, сокращались. И теперь уже каждая семья на своём участке земли разводит только то, что ей нужно для пропитания, и на продажу остаётся очень немного. Это мы испытали на себе: на базаре можно было купить мало, и в запас для увоза на место разведки пришлось закупать понемногу в течение нескольких дней.

Кроме земледелия и садоводства, жители Нии занимаются ещё добычей золота в горах, на зимние месяцы молодые мужчины уходят вверх по реке в глубь Куньлуня, где имеются прииски, на которых добывают и промывают россыпное золото.

В Нию мы прибыли уже в начале октября и остановились в караван-сарае таранчи Мухамед-шари. Он стоял на берегу арыка, выведенного из реки, и представлял довольно большой двор, огороженный глинобитной стеной и затенённый с южной стороны линией пирамидальных тополей, стоявших вдоль этого арыка. Около одной стены двора располагались небольшие фанзы для приезжающих, часть которых имела каны: очевидно, для китайцев, любящих спать на тёплой лежанке; другие вместо кана имели обычное у таранчей возвышение, на котором на коврах располагались приезжие для трапезы, а ночью спали. Здесь, на южной окраине бассейна реки Тарима, в начале октября было ещё очень тепло, даже жарко, и мы, конечно, выбрали фанзу без кана и побольше, чтобы в ней же разместить свои вьюки с товаром. Во время длинного пути от Турфана мы понемногу торговали, и у нас, в сущности, осталось только два неполных верблюжьих вьюка с шелками, которые на пути сюда в селениях таранчей не привлекли покупателей. Мухамед, узнав, кто мы такие и с какими товарами прибыли, уверил меня, что сейчас покупателей будет мало, так как урожай винограда, гранатов, смоквы и олив ещё не реализован населением и нужно подождать недели три-четыре. Меня это вполне устраивало, так как я сначала хотел съездить вниз по реке к развалинам селений, о которых мне говорили, и провести раскопки. Хозяин, узнав об этих планах, обещал вызвать ко мне известного ему проводника, выходца из Узбекистана или Бухары, который знает все места вокруг Керии, Нии и до Яркенда.

На следующий день он привёл ко мне этого человека. Это был пожилой, худощавый узбек, среднего роста с жиденькой седой бородой и жгучими чёрными глазами. Я заказал хозяину угощение, и за чаем в присутствии хозяина он рассказал мне, что по долинам рек Керии и Нии в настоящее время таранчи живут только на протяжении одного-двух переходов, так как дальше воды, текущей из гор Куньлуня, уже мало и орошение невозможно. Но прежде, лет 300 назад, воды было больше и селения тараичей тянулись ещё на три-четыре перехода дальше. Теперь там никого нет, фанзы развалились, деревья засохли или засыхают, а пески пустыни Такла-Макан надвинулись и частью уже засыпали брошенные селения. В этой местности по реке Ние прежде был довольно большой город, окружённый садами, которые ещё орошались последней водой реки; дальше воды не было. В этом городе во дворах и домах, от которых ещё остались стены, но без крыш, дверей и оконных рам, растащенных населением вышележащих селений после вымирания города, попадаются золотые и серебряные монеты, разные металлические вещи, а в большом буддийском храме сохранилось много статуй богов.

Этот человек рассказал, что лет 6 или 7 назад он был проводником какого-то иностранца, как будто англичанина, который ездил с ним до этого города в сопровождении своих слуг, провёл там несколько дней, кое-где копал землю, нашёл несколько старых индийских книг и заявил, что приедет опять с десятком рабочих для раскопок, так как место очень интересное. Но пока он больше не приезжал. После угощения узбек ушёл, заявив, что может провести меня в этот старый город.

Мне и Лобсыну этот человек не очень понравился, хотя производил впечатление знающего, показал несколько старых медных монет с индийскими буквами, найденных в этом городе, и обрывок листа из книги с санскритским текстом, который, по его словам, англичанин бросил из-за грязи и измятости. Поговорив ещё с Мухамедом и узнав биографию этого проводника – Ибрагима, мы решили отправиться с ним для осмотра города и раскопок, если место понравится. Хозяин сообщил, что если я не найду ничего интересного для себя по реке Ние, можно будет поехать и вниз по реке Керии, где также много оставленных селений, а проводник знает и эту долину.

Вызвав проводника, мы срядились с ним. Везти с собой в пустыню два вьюка с товарами, конечно, не имело смысла. Если раскопки окажутся удачными – свободные верблюды для увоза всего добытого будут нужны. Товары можно было оставить у хозяина постоялого двора. Я сходил к аксакалу, который удостоверил, что проводник Ибрагим давно известен ему, а Мухамед-шари, старый житель города, также заслуживает полного доверия. К китайскому амбаню города я не счёл нужным обращаться, так как случай в Баркуле с моими товарами, описанный в главе пятой, побуждал обращаться возможно реже к китайским властям в Синьцзяне и предпочитать сношения непосредственно с населением.

Итак, мы оставили товары на складе у хозяина постоялого двора, который выдал мне расписку в их получении: правда, на тюркском языке, но удостоверенную аксакалом. Закупив сухой провизии на месяц и четырёх баранов в качестве живого провианта, взяв с собой пустые мешки и чемоданы от мануфактуры, четыре бочонка для воды, пучки сухого клевера для лошадей и жмыхов для верблюдов, мы выступили 6 октября из Нии вниз по течению реки.

По долине её тянулись поля с разным хлебом, хлопком, сады, отдельные дома таранчей и небольшие группы их, рощи тополей, джигды, карагача, шелковицы, оливковых и фисташковых деревьев. В первый день мы сделали переход вёрст в 30 и остановились на закате солнца возле большого уже сжатого поля, которое могло дать корм нашим четвероногим. Вечером, конечно, пришли жители соседней группы домов, и от них мы узнали, что на следующий день населённая часть долины кончится.

Действительно, на второй день пути группы полей, садов и фанз становились всё более отдалёнными друг от друга, появились пустыри давно заброшенных полей. В речке текло ещё довольно много воды, но проводник объяснил это тем, что время полива полей и садов уже кончилось, вода не расходуется на поля и бежит дальше. На пустырях попадались пни и засыхающие деревья; признаки умирающей жизни были налицо. Вблизи места нашего ночлега уже не было жителей.

На третий день мы миновали утром последнюю маленькую группу домов с небольшими полями, засыхающими тополями и остатками садов. Началась пустынная часть долины Нии, кое-где видны были брошенные дома, уже без крыш, дверей, оконных рам, увезённых владельцами при выселении или расхищенных на дрова. Поля уже заросли колючками, полынью, бударганой; засыхающие деревья видны были всё реже. Воды в речке стало меньше, а весной и летом во время полива вода сюда, очевидно, уже не доходила. В этот день мы сделали большой переход по совету проводника, чтобы на завтра раньше дойти до оставленного города. Долину Нии на этом переходе уже окаймляли песчаные холмы, частью заросшие, частью же совсем голые, с барханами, напомнившими мне пески Кумтага в Долине бесов.

Последний день местность имела удручающий вид: кое-где ещё стояли остатки домов и почти засохшие деревья, на старых полях борозды были уже совсем сглажены выветриванием и песком, который образовывал маленькие кучи под защитой отдельных кустов и группы небольших барханов, а по обе стороны долины тянулись более высокие барханные пески. На севере вдали виднелись ещё более высокие гряды барханов. Вскоре после полудня мы дошли до места бывшего последнего города на Ние. На площади в 300—400 шагов, если не больше, стояли остатки стен домов, бывших дворовых оград и улиц, кое-где пни деревьев. Но в общем, по сравнению с развалинами Хара-Хото и храмом Тысячи будд в Дуньхуане, эти не производили впечатления. Вода реки теперь доходила и сюда, но только в виде маленького ручейка, еле сочившегося по песчаному руслу.

Проводник, заметив моё разочарование, сказал, что развалины старого храма, где находят монеты и древние книги, лежат немного дальше, но что за водой придётся приходить сюда, так как туда она уже не добегает. Мы поехали дальше и минут через 10 или 15 дошли до этого места. Здесь среди нескольких более высоких и голых барханов поднимались частью совсем перекрытые песком развалины: стены из обожжённого жёлтого кирпича, образовавшие несколько прямоугольников, остатки полуразрушенного субургана, возвышавшегося над песком, и, немного в стороне, несколько пней тополей, торчащих из песка. Группа барханов, надвинувшихся на развалины, примыкала на севере к более высоким барханам, достигавшим уже сажён 8 – 10 высоты и напомнившим мне Кумтаг. Немного в стороне, вдоль сильно засыпанного сухого русла, тянулась полоса кустов тамариска, поднимавшихся над песчаными кучами. Здесь мы нашли довольно ровную площадку, где можно было разбить палатку. Вдоль русла тянулись заросли мелких кустов, которые могли служить пищей нашим верблюдам, но для двух лошадей корма не было совершенно.

Устроив свой лагерь и оставив мальчиков разводить огонь и готовить обед, мы оба с проводником обошли развалины. Там, где песок не образовывал барханов, на поверхности почвы попадались какие-то тряпки, осколки кирпича, щепки. В одном месте проводник поднял небольшую монету красной меди, поверхность которой была отшлифована песком, так что цифры и буквы совершенно стёрлись, и только круглая форма позволяла думать, что это была монета. Сравнивая эти развалины с Хара-Хото, я подумал, что работа будет здесь труднее из-за нанесённого песка, местами заполнявшего стены зданий до верха и даже поднимавшегося выше. Этот песок придётся убирать, чтобы добраться до прежнего пола зданий, под которым можно будет найти что-нибудь. Выбрав один прямоугольник, занесённый песком меньше, я решил начать с него.

Вернувшись к лагерю, мы застали уже расставленную палатку, костёр с закипавшим чайником и рядом котёл с супом. Верблюды паслись между тамарисковыми кустами, лошади стояли привязанные к одному из них, понурив головы, бараны отдыхали, лежа кучкой. Четыре бочонка с водой были покрыты кошмами от солнечных лучей. Запас воды мы привезли из Нии, но теперь, зная, что поблизости в речке есть вода, решили напоить из бочонков верблюдов, лошадей и баранов, а под вечер съездить за свежей водой к ручью, оставшемуся в версте у первых развалин. Напившись чаю и отдохнув, мы начали поить животных. У нас был довольно большой медный таз, мы наливали в него воду из бочонков, подводили баранов, лошадей и верблюдов поодиночке и давали им напиться вволю. Когда солнце было близко к закату, проводник и сын Лобсына, навьючив бочонки для воды на двух верблюдов, поехали на лошадях к ручью, где наполнили бочонки свежей водой и напоили ещё раз лошадей. Они вернулись уже в сумерки.

Солнце село в этот день багровое, и проводник сказал: – Нужно хорошо укрепить палатку, устроить из всех тюков, сёдел и бочонков с водой ограду, за которой уложить баранов, и на ночь уложить верблюдов спиной к ветру. А ветер здесь почти всегда с полуночной стороны и этой ночью может быть сильный.

Сообразно с этим мы и устроились на ночь с южной стороны большой песчаной кучи, заросшей тамарисковыми кустами и дававшей некоторую защиту. Улеглись спать мы и мальчики в глубине палатки, проводник – у входа. – Мой верблюд молодой и беспокойный, за ним ночью надо присматривать, чтобы не убежал, – объяснил он нам.

Часов в девять вечера вдали на севере послышался гул, сначала слабый, очевидно ещё далёкий от нас. Я слышал его, потому что не спал, обеспокоенный мыслью, что клад, который мы собирались раскопать, весьма сомнительный по качеству и количеству и трудный по работе. «Едва ли какому-нибудь разумному человеку пришло бы в голову основывать большое поселение в местности, очень близкой к окраине песчаной пустыни, – думал я. – Застроенная площадь небольшая, крупного монастыря здесь быть не могло, и мы потеряем только время».

Усилившийся гул прервал мои мысли. Казалось, что к нам скачет целая армия всадников; завывания чередовались со свистом, и на палатку посыпались песчинки в таком количестве, что можно было различить ручейки их, сбегавшие в разных местах. Палатка то вздувалась, то вдавливалась. Но мы глубоко забили колышки и придавили полы со стороны ветра четырьмя бочонками с водой, закрытыми кошмами и холстами. Я долго слушал голоса бури и, убедившись в прочности нашей защиты, наконец уснул.

Буря продолжалась всю ночь, изредка только как будто немного ослабевая, но затем даже усиливаясь. Когда стало достаточно светло, я встал, подошёл к выходу и, чуть раздвинув полы, выглянул, но, кроме жёлтой песчаной мглы в воздухе, ничего не мог увидеть. Проводник, также проснувшийся, сказал, что он недавно выходил, всё в порядке, животные лежат, даже лошади улеглись спиной к ветру, и везде нанесены барханчики песка. В такую бурю, конечно, нечего было и думать разводить огонь и греть чайник: приходилось лежать и спать, закрыв лицо, так как сквозь швы палатки проникали мелкие песчинки и попадали в глаза, нос и рот. У нас в большом чайнике был сварен жидкий чай для утоления жажды. Я пососал его через горлышко, и он показался мне очень сладким. Вернувшись на своё ложе, я опять заснул и, очевидно, очень крепко; проснулся, когда было совсем темно. Очевидно, тянулась вторая ночь. От пыльного воздуха голова была тяжёлой, и я опять заснул.

Не знаю, сколько времени я спал, изредка просыпался, ворочался, натягивал халат, которым был укрыт, больше на лицо, и опять засыпал. Меня, наконец, растолкал Лобсын, тряс за плечо, и я услышал слова:

– Вставай скорее, Фома, вставай, беда у нас, все верблюды ушли, и лошадей нет, угнали их, что ли, пока мы спали!

Я поднялся, голова попрежнему была тяжёлая, хотелось опять уткнуться в подушку. Но Лобсын не давал пощады, тряс меня, вскрикивал:

– Ты что, напился вина что ли, очнись, наконец, Фома, беда у нас!

Я, наконец, очнулся, присел и слушаю, а он говорит:

– Верблюды и лошади убежали куда-то. Проводника Ибрагима и моего сына тоже нет; они, наверно, побежали искать животных. Я уже бродил поблизости, смотрел. Буря продолжается, хотя слабее, и следы всякие уже замело, не видать, куда все убежали, где их искать.

Это известие меня, конечно, встревожило, и я вскочил и вместе с Лобсыном вышел из палатки на воздух. Было светло, песчаная буря ослабела, и по ветру можно было уже смотреть вдаль шагов на сто, а по сторонам – только защищая глаза рукой. Вокруг нашего лагеря под защитой палатки, вьюков, бочонков были наметены свежие барханы песка, вытянутые косами, высотой местами в полтора-два аршина. Наветренная сторона палатки прогнулась горбом под тяжестью нанесённого песка. Подветренная сторона в двух-трёх шагах дальше палатки, где лежали верблюды, была пуста, и нанесённый на неё песок лежал неправильными холмиками и косами; это показывало, что животные, которые были уложены нами друг возле друга мордами по ветру в подветренную сторону, встали уже довольно давно и при вставании растоптали нанесённый между ними песок, который потом передувался.

Мы обошли всю площадку вокруг лагеря. Между кучками и косами песка попадались катыши высохшего уже помёта верблюдов.

– Где же бараны? Где же бочонки с водой? – спросил я, заметив отсутствие тех и других.

Бараны лежали под большим кустом тамариска правее верблюдов. На этом месте был наметён свежий песок, из-под которого местами выдавались шарики бараньего помёта. Бочонки с водой стояли друг возле друга между подножием песчаного холма, поросшего тамариском, и краем палатки, который они придавливали своей тяжестью, а сверху были прикрыты цветными вьючными сумами, в которых был привезён в Нию мануфактурный товар, и отсюда должны были быть увезены находки из раскопок. Сумы были покрыты простыми мешками. На этом месте мы увидели несколько мешков, полузасыпанных песком, но ни сум, ни бочонков не было, а песок лежал беспорядочными грудами, сильно уже сглаженными ветром.

Мы стояли с Лобсыном и подошедшим к нам Очиром и смотрели с недоумением на пустое место.

– Верблюды, лошади и бараны могли убежать, – сказал я, наконец, – но у бочонков ног нет и у сум также.

Значит, какие-то люди во время бури были здесь и угнали животных, а заодно и увезли на них бочонки и сумы.

– А Ибрагим спал у входа и ничего не слышал! – воскликнул Лобсын, – и вместе с моим мальчиком побежал за ворами.

– И как они их теперь найдут, – рассуждал я, – ветер все следы замёл, и в какую сторону воры ушли – неизвестно.

– Никуда иначе, как в Нию, – сказал Лобсын. – Во все другие стороны песчаная пустыня и дороги нет.

– И что же нам делать? Идти в ту же сторону, бросив палатку и все вещи здесь? А если Ибрагим нашёл следы в другую сторону и побежал туда, а мы пойдём в Нию? – недоумевал я.

Положение казалось безвыходным. Как будто оставалось сидеть на месте к ждать возвращения отсутствующих Ибрагима и сына Лобсына. И как пришлось пожалеть, что в этот раз у нас не было собачки Лобсына, которая так хорошо караулила и, конечно, разбудила бы нас своим лаем, поднятым при появлении воров. Но старая собачка издохла летом, а новая ещё не была обучена.

– Что же, пойдём в палатку, попьём хоть холодного чая, – предложил я. – Буря как будто кончается, и скоро можно будет развести огонь и поставить еду. Сколько суток мы проспали, ничего не ели, не пили!

Мы вернулись в палатку и сели. Я протянул руку за чайником, но Лобсын придержал его и сказал: – Знаешь, Фома, я думаю, в наш чай было подмешано сонное питье, я спал как никогда, словно мёртвый!

– Я тоже спал крепко, но приписал это песчаной буре, – сказал я. – Очир ничего не сказал, но он вообще отличался тем, что ночью спал как убитый и при дежурствах его всегда с трудом будили.

Я попробовал чай, потянув его из горлышка. Его оставалось уже немного: мы, видно, не раз пили его, просыпаясь во время бури. На вкус чай показался определённо противно сладким, а сахара мы, оставив половину чайника на ночь, не клали. Лобсьш тоже попробовал и сказал: – Наверно, подмешано сонное. Вспомни тот раз, когда я гнался за ворами на реку Урунгу и потчевал их сонным ламским питьём, чтобы увести наших коней.

– Кто же мог подлить его, Фома? Не иначе как Ибрагим, который и угнал наших животных. А мой сын заметил и погнался за ним.

В это время Очир, увидевший белую бумажку, заткнутую под край втулки заднего шеста палатки, вытащил её и подал мне. Я надел очки и, увидев на бумажке монгольские буквы, передал её Лобсыну, так как разговорный монгольский язык знал отлично, но письмо разбирал с трудом. Лобсын же в монастыре был обучен монгольской грамоте и потом читал книжки у себя в юрте в долгие зимние вечера. Он развернул бумажку, прочитал её один раз про себя, перечёл её ещё раз и потом повторил мне.

– Вот, Фома, что написал тут мой сын: «Отец, мы с Ибрагимом уехали в Лхасу на богомолье, взяли ваших верблюдов и коней. Ты и Фома в Ние купите лошадей и поезжайте спокойно домой. Прощай!»

Я был поражён, а Лобсын сидел с бумажкой в руке и качал головой, как качают мальчики, заучивая громко молитвы в монастырях у лам.

– Этот Ибрагим мне сразу не понравился, – сказал, наконец, Лобсын, – у него глаза воровские. Он подговорил моего сына. И в чайник подсыпал сонное, чтобы мы не проснулись.

Лобсын рассказал, что его сын последний год очень избаловался: мать ему слишком много позволяла, давала полную волю. Весной он без спроса уехал верхом в Дурбульджин к знакомым мальчикам китайской школы, в которой он раньше учился, и пропадал недели три; они там курили опиум, пили водку. Когда он вернулся домой, прокутив все деньги, которые взял тайком у матери, Лобсын его здорово побил, а мальчик ему сказал в слезах, что убежит совсем из дому.

– Это всё, Фома, наши клады виноваты, мы жили хорошо, ни в чём не нуждались, мальчик долго оставался без моего надзора, мать его избаловала: один ведь он сын у нас, делал дома, что хотел.

Записка объяснила всё. Проводник подговорил мальчика, наверно, расписал ему, как великолепна Лхаса. Мальчик, привыкший к путешествиям, обидевшийся на отца, захотел быть самостоятельным и пойти по следам отца, подружившись с проводником, который обмозговал всё дело, воспользовался песчаной бурей, подлил в чай сонное зелье. Я вспомнил, что и накануне вечером мальчики долго сидели возле Ибрагима, и он им что-то рассказывал интересное. Его рассказы о находках в развалинах последнего селения могли быть просто выдумкой, чтобы увести наш караван в глубь песков Такла-Макан, где угон верблюдов легче было выполнить, оставив нас в безвыходном положении. Комбинация с сыном Лобсына пришла в голову уже позже, когда они ездили вечером за водой вдвоём; может быть, сам мальчик жаловался на отца; угон животных вдвоём было гораздо удобнее осуществить, чем в одиночку. Теперь нам оставалось одно – идти пешком в Нию, унося с собой только самое необходимое: одежду, запас еды, и оставив всё остальное в пустыне; в Ние взять оставшиеся товары, распродать их, купить трёх лошадей и ехать налегке домой, бросив всякую мысль о раскопках.

Но теперь нам нужно было приготовить себе обед, а так как воды не было, – сначала сходить с чайником и котлом к источнику, где мы перед бурей брали воду. Лобсын с Очиром пошли туда, а я пока набрал хворосту и аргала, развёл огонь. Чтобы его зажечь, я полез в карман своего летнего халата, где были спички, а во внутреннем кармане лежала записная книжка, в которую я положил расписку аксакала в получении на хранение четырёх вьюков с нашим товаром. Достав спички, я почему-то полез и в этот карман проверить, налицо ли бумажка. Её не было. Пошарил везде – в тёплом халате, который был на мне, в постели под подушкой, – не нашёл ничего. Приходилось думать, что Ибрагим или мальчик во время нашего сна обшарил халат и взял расписку, чтобы в Ние получить и продать наш товар и обеспечить себя средствами на далёкий путь в Лхасу или куда они хотели скрыться от нас.

Эта пропажа ещё больше усложняла положение. Правда у меня в кармане были деньги за проданные по пути из Урумчи до Нии товары. Их было достаточно, чтобы купить трёх лошадей с сёдлами и ещё кое-что и питаться в пути домой. Но тогда мы с Лобсыном в этот раз возвратились бы в Чугучак не только без всякой выручки по торговле, но потеряв ещё весь свой караван, палатку и дорожные вещи. Об этой пропаже я решил Лобсыну не говорить до прихода в Нию.

Когда Лобсын и Очир вернулись с водой, мы сварили ужин и чай и в сумерках сидели у огонька. Буря совсем прекратилась, выплыла почти полная луна из-за барханов, и мы ещё долго сидели, перебрасываясь замечаниями о происшедшем. Луна освещала наш опустевший лагерь; на душе было нехорошо, Лобсын был очень опечален и часто вздыхал.

Чуть свет мы поднялись, сварили чай, отобрали из одежды и других вещей всё, что были в силах унести на себе, а палатку и остальное снесли к развалинам и сложили внутри самых высоких стенок одной из фанз, чтобы в Ние поручить аксакалу приехать и забрать эти вещи, если он захочет. Затем по пути на юг зашли к ручейку, взяли с собой воды в чайнике для завтрака и поплелись.

После бури установилась тихая и ясная погода, была половина октября, и солнце грело ещё сильно. Пешком мы двигались медленно и только поздно вечером добрались до первого в низовьях Нии маленького посёлка. К нашему счастью, здесь оказалась пара верблюдов, которых можно было нанять, чтобы съездить за нашими вещами, оставленными на месте злосчастного ночлега. Хозяин верблюдов вместе с Лобсыном поехал назад, и на следующий день они вернулись со всеми вещами, палаткой и даже бочонками для воды, которые оказались на месте ночлега, но засыпанные песком. Ветерок за два дня сдул песок и вскрыл бок одного бочонка.

В посёлке я нанял того же таранчу с тремя верблюдами, чтобы он довёз нас и наши вещи в Нию. В общем прошло уже 12 дней с тех пор как мы выехали отсюда в несчастную экспедицию. Хозяин Мухамед-шари встретил нас с удивлением.

– Откуда вы прибыли? – спросил он. – С неделю тому назад здесь был Ибрагим и ваш мальчик. Они сказали, что вы трое из песков прошли прямо через пустыню в Керию и велели взять у меня оставленные вьюки с товарами и везти их прямо в Керию, где должны встретиться с вами. Ваш мальчик отдал мне мою расписку в получении тюков, и я выдал их ему.

Он показал мне удостоверенную аксакалом расписку, и пришлось поверить, что Ибрагим с мальчиком действительно взяли все наши товары. Мухамед-шари сказал, что он удивился тому, что эти двое привели с собой так много верблюдов.

– Что же вы оставили вашим старшим? – спросил, он их. Они сказали, что мы из последнего посёлка Нии наняли новых верблюдов – прямо через пески в Керию с проводником, который обещал нам показать большие развалины с буддийскими кумирами. На Ние же при раскопках ничего интересного не нашли, и Ибрагим увезёт товары и караван туда же на окраину Керии, чтобы встретиться с нами.

Мы с Лобсыном посетили ещё аксакала и рассказали ему всё, что случилось. Он очень пожалел нас, сказал, что Ибрагим и наш мальчик к нему не приходили, а ушли, по расспросам, по реке Черчен, откуда в трёх днях пути сворачивает небольшая караванная дорога в Лхасу.

Возвращаться в Чугучак с пустыми руками, потеряв даже взятый с собой товар и всех животных, было бы для меня слишком обидно. Я подсчитал наличные деньги, вырученные за часть товаров, проданных в Ние. Оказалось, что я могу купить на них лошадь для себя, ишака для Лобсына и трёх или четырёх хороших верблюдов и на обратном пути остановиться на старом русле Кончедарьи на месте древнего города Шаньшань, где мы на пути сюда начали раскопки и, надеясь на южную окраину Такла-Макана, не окончили их.

Познакомившись с берегами современного Лоб-нора в виде озёр и болот Кара-кошун, я теперь не сомневался, что Лоб-нор китайских карт, т. е. город Шаньшань, или Лоу-Лань конца I века до нашей эры, находился не здесь, в устье Тарима, а на севере, на старом русле Кончедарьи, и что там, где мы так быстро прекратили раскопки, наверно, найдётся достаточно интересных древностей, Лобсын также был этого мнения.

– Мы слишком поторопились, Фома! – сказал он, – надеялись на рассказы о кладах Керии и Нии. Может быть, здесь тоже имеются клады, засыпанные песками Такла-Макана, но найти их трудно. А там, на Кончедарье, мы их найдём и не там, где копали, а дальше на восток. Когда река умирала, – это умирание шло снизу вверх по течению и старый город был дальше того места, где мы копали и нашли только остатки рыбачьих хижин последнего времени. А если поехать вверх на один или два перехода – мы найдём развалины города Лоу-Лань и что-нибудь откопаем поинтереснее крючков и грузил для сетей.

Итак, мы решили сделать эту попытку, чтобы не замарать своё лицо, как говорят китайцы. На базаре в Ние в течение нескольких дней купили трёх хороших верблюдов, одного похуже для лёгкого вьюка палатки и бочонков, ишака, лошадь и, распрощавшись с Мухамед-шари, двинулись в дорогу известным уже нам путём вниз по Черчени до Кара-кошуна и вверх по Тариму до старого русла Кончедарьи. До станции Дурал на Тариме дорога заняла две недели с двумя полуднёвками для отдыха в местах, где попадался хороший корм.

На первой полуднёвке я спросил Лобсына, почему он согласился на эту отсрочку нашего возвращения в Чугучак для новых раскопок вместо того, чтобы скорее снаряжаться для длинного пути в Лхасу на поиски сына.

– Я всё ещё надеялся, что сын раскается и вернётся, догонит нас по дороге в Чугучак! А в Лхасу он так скоро не попадёт. И пусть приедет туда, там легче будет найти его, чем на дороге. Не мог бы я ведь осматривать всех паломников, которых стал бы обгонять по пути.

Возле Дурала я сообразил, что если мы пойдём не прежним путём до Тыккелика, а повернём раньше на северо-восток через пустыню, то попадём на мёртвое русло Кончедарьи выше того места, где были и раскапывали стоянку рыбаков. И, расспросив у местных таранчей, мы так и сделали, оставив долину Тарима с рукавами реки, рощами, зарослями, мы повернули на северо-восток, поднялись на левый берег и пошли дальше. Местность сначала была неровная; цепи песчаных барханов, частью голых, частью зарастающих травой и кустами, перемежались с сухими руслами, остатками прежних разветвлений реки, окаймлёнными или сплошь занятыми зарослями камыша, совершенно засохшего и представлявшего только щётку невысоких палочек без следа листьев. Попадались кусты тамариска, также засохшие или ещё с признаками жизни; кое-где мёртвые или умирающие стволы тополей.

Миновав эту полосу, шириной около 2 – 3 вёрст, мы опять поднялись метров на десять выше и вышли на равнину, усеянную описанными выше ярдангами в виде площадок и грядок в 1 – 1,5 м вышины, с отвесными боками. Дорога по этим ярдангам была не очень приятная, приходилось выбирать впадины с мягким грунтом между твёрдыми площадками, чтобы не заставлять верблюдов на каждых 2 – 3 шагах подниматься на площадку, а через 2 – 3 шага спускаться с неё. Но в версте или двух далее впадин становилось всё меньше и, наконец, они исчезли; с удалением от старого русла реки мы вышли на равнину с гладкой твёрдой поверхностью, поросшей только кое-где небольшими кустиками полыни, эфедры, колючки.

По этой пустынной равнине мы шли несколько часов и, наконец, встретили ещё одно старое русло, врезанное в неё на 3 – 4 сажени; ему опять предшествовали ярданги, а в русле мы снова увидели жалкие остатки зарослей тамариска, отдельных засохших тополей, полосы и впадины сыпучих песков с барханами вдоль старого русла и его рукавов. Пора было остановиться на ночлег, вода у нас была с собой в бочонках; остатки камышей, кустики песчаной растительности могли дать нашим животным немного корма, который мы на ночь пополнили парой вязанок свежего камыша, захваченных на живом русле Кончедарьи. Топлива было достаточно: мы срубили по соседству засохший тополь.

Наших верблюдов мы не пустили на ночь пастись, так как они, ещё мало привыкшие к нам, могли бы уйти далеко вдоль по старому руслу в поисках скудного корма. Площади ярдангов были совершенно безжизненны, тогда как в русле, несмотря на отсутствие воды, попадались мелкие птицы; мы заметили сорокопута и сойку. Перед закатом я прогулялся с ружьём в сторону от лагеря в надежде наткнуться хотя бы на зайца, но ни одного не выгнал. Ночью же случилось маленькое происшествие. Лобсын, который по привычке спал очень чутко, на рассвете проснулся от небольшого шума. Лобсын осторожно высунул голову из палатки и увидел, что к нашим верблюдам подошли ещё два, остановились возле них и стали подбирать стебли зелёного камыша, валявшиеся возле них. Лобсын спросонья подумал, что это встали наши, чем-то потревоженные, и, выйдя из палатки, направился к ним, чтобы уложить их. Но едва он сделал два-три шага в их направлении, как они бросились в сторону и убежали. Когда он подошёл к месту происшествия, он увидел, что наши верблюды лежали спокойно и, повидимому, вытянув головы, спали. Очевидно, недавно к ним подошла пара диких верблюдов и лакомилась привезённым нами свежим камышом. Утром он рассказал мне это и пожалел, что не разбудил меня – одного из пришельцев легко было подстрелить, не выходя из палатки. Лобсын утром проследил их следы по песку.

На второй день мы опять поднялись из этого старого русла на возвышенность с ярдангами того же характера, по доторой шли целый день, и дошли до берега сухого русла, по размерам похожего на то, в котором мы копали остатки хижин рыболовов. Но оно было ещё пустыннее.

– Ну, Фома, – сказал Лобсын, оглянувшись вокруг. – Едва ли мы найдём здесь удобное место для стоянки! Ни признака свежей зелени, – значит, нет воды, а корм очень скудный.

Русло тянулось далеко на восток. Я достал бинокль и стал внимательно оглядывать берега, вдоль русла. И вот, верстах в пяти от нас, я увидел в русле у подножия левого берега маленькое зелёное пятно, явный признак источника воды, окружённого небольшой растительностью. А на откосе берега и над ним были различимы какие-то столбы и кучи каких-то обломков. Туда, конечно, мы и направились и нашли крошечный оазис: пресный источник, выбивавшийся из-под самого берегового обрыва какой-то тёмной твёрдой породы, и вокруг него заросли камыша, несколько тополей и кусты тамариска по соседству.

Мы, конечно, разбили свой лагерь на ровной площадке, несколько в стороне, чтобы не позволить нашим животным сразу броситься к воде, затоптать и загадить источник, исчезавший в десятке шагов дальше среди зарослей камыша. Разбив палатку и оставив Очира, занятого разведением огня, мы с Лобсыном взобрались по береговому откосу. Оказалось, что там на значительной площади тянулись развалины, торчали отдельные деревянные столбы разной толщины и высоты, валялись доски и брёвна, полузасыпанные песком; кое-где высились остатки глинобитных стен и фанз, сильно выветрелых, поднимались выше какие-то башни, изъеденные временем. Было ясно, что это уже не следы бывшей хижины рыболовов, а нечто более крупное и более древнее, требующее внимательного изучения. Здесь нужно было сделать раскопки.

Вернувшись с обхода и напившись чая, мы вооружились втроём нашими серпами, которыми мы нарезали камыш, и вырезали большую часть зарослей, чтобы животные при свободной пастьбе не потоптали их; сложили скошенное в кучу и только тогда выпустили животных пастись до темноты на остатках, а на ночь дали им часть скошенного. Запас его позволял нам пробыть здесь не больше трёх дней. На следующее утро, оставив Очира у палатки и захватив кайлу и заступы, мы вдвоём полезли опять на берег и начали раскопки возле развалин глинобитных домов.

Удалив песок, накопившийся под зашитой стен и достигавший высоты до 1 аршина, мы углубились на высоту заступа в старый, сильно утоптанный пол, и вскоре нам начали попадаться разные, несомненно старинные, предметы: бронзовые наконечники стрел, кольцо от уздечки, обломок женской брошки, железная скоба с отверстием, конечно проржавленная, железная ложка и несколько женских головных булавок. Поработав часа два возле одного дома и набрав десятка полтора разных вещиц, мы перешли в другой, занимавший большую площадь, разгороженную остатками стенок на несколько комнат. В одной из них из-под наносного песка в уголку обнажилась плитка жёлто-серого цвета с мелкими рёбрышками. Удалив песок, мы обнаружили, что пол этой комнаты почти весь был выстлан такими плитками, размерами в квадратную четверть, похожими на те, которыми у нас в барских домах застилают пол ванных комнат и кухонь. Нескольких плиток нехватало, и это позволило нам легко освободить от них половину комнаты и обнаружить целый склад документов на китайском языке: это были деревянные тонкие пластинки в ½ аршина длины, шириной от вершка до ладони, покрытые иероглифами с обеих сторон, вдоль пластинки сверху вниз, так что их нужно было читать, держа пластинку, как палочку, вертикально. На одних иероглифы были крупные, во всю ширину пластинки, на других – мелкие, в два параллельных ряда. Кроме деревянных, попадались и бумажные, из толстой бумаги в виде длинных и узких полосок, и шёлковые, всё так же исписанные иероглифами по длине. Эта библиотека подпольная, если можно так выразиться, сверху была покрыта довольно толстым ковриком шерстяным с узорами, довольно потрёпанным, который, очевидно, должен был предохранить документы от сырости, проникающей через щели между плитками. Последние, впрочем, имели очень гладкие ровные бока и были уложены аккуратно, так что щели были минимальные. Вместилище имело два шага в ширину и три в длину, больше четверти в глубину и разгорожено продольными деревянными перегородками, на которых несколькими рядами покоились плитки друг возле друга.

Мы, конечно, очистили это редкое хранилище, после чего заложили его плитками, за исключением одной, которую унесли с собой для пояснения устройства этой подпольной библиотеки. Раскопки в первом доме и в этом хранилище заняли у нас время до полудня. Всё добытое мы унесли к палатке и там упаковали как следует, завернув каждую пластинку в бумагу.

После обеда мы начали копать в другом месте, где развалины нескольких домов тянулись в виде улицы на некоторое расстояние. Раскопали пол нескольких комнат в разных местах. В некоторых нашли очень мало – обломки дерева с узорами, отдельные бронзовые и железные вещицы. В другом нашли, повидимому, остатки мастерской резных изделий из дерева: фигурки людей, животных, цветков, узорчатых палочек и планочек. Всё это, перемешанное с обрезками дерева, стружками и песком, заполняло впадину в углу комнаты. Мы, конечно, выбрали наиболее полные изделия этой мастерской, работавшей почти две тысячи лет назад по украшению жилищ обитателей города Шаньшань и для вывоза. В почве этой и других комнат попались и разные деревянные изделия: грубые лопатки, вероятно для размешивания теста, крючки, палочки – рукоятки нагаек, иные с остатками кожи на конце, шпильки из женских причёсок, крошечные субурганы. Нашлось довольно много медных, бронзовых и железных монет в виде чохов разных размеров с квадратным или круглым отверстием и остатком стёртых иероглифов. Находились и обрывки шерстяной, хлопчатобумажной и шёлковой ткани с узорами. Деревянные изделия большею частью были из тополёвого дерева, мягкого и лёгкого для резьбы, но непрочного и сильно трещиноватого, но попадались и более тёмные или красноватые из какого-то другого дерева, более прочного и твёрдого, вероятно, привозного.

В самых верхних слоях мы нашли также чохи и кое-какие деревянные и металлические изделия, но более грубые и попадавшиеся редко. Можно думать, что они принадлежали гораздо более поздним обитателям, вероятно, рыболовам, поселившимся на берегах Кончедарьи, когда она после долгого перерыва опять проникла в это русло и привлекла за собой других людей.

За три дня, которые мы могли провести на этом месте по недостатку корма для животных, мы, конечно, не могли раскопать всю площадь развалин, занимавшую вдоль реки на обоих её берегах несколько километров в квадрате. В её пределах попадались остатки глинобитных башен разной величины; одни из них представляли некогда сторожевые башни на окраинах города, другие – караульные помещения внутри его, третьи – буддийские субурганы, вероятно, позднейшего времени.

Ведь, судя по историческим данным и наблюдениям путешественников, можно думать, что город Шаньшань, или Лоу-Лань, за два тысячелетия, истекшие со времени первых сведений о нём, мог погибать раза три или четыре, если не больше, в зависимости от перемещений русла реки Кончедарьи с севера на юг и обратно, и опять возрождаться на том же месте. Мы обнаружили теперь остатки самого древнего города, известного китайским историкам в первом веке до нашей эры под этим именем, а также остатки рыболовных хижин ниже по течению, которые существовали не более 200 лет назад. А в промежутке между этими датами Кончедарья могла ещё не один раз уходить из этого русла и, сливаясь с Таримом, создать новое озеро на юге у подножия Алтынтага, где Н.М.Пржевальский нашёл новый Лоб-нор, а затем, засорив его своими отложениями, опять отступать на север, возвращаясь в старое русло у южного подножия Курукдага.

Я забыл упомянуть, что, кроме развалин глинобитных башен на площади бывшего города Шаньшань, мы видели при обходе её во многих местах столбы разной высоты и толщины, вертикальные, наклонившиеся и лежащие, брёвна, доски, круглые щиты, сколоченные из толстых досок, вероятно, представлявшие остатки грубых первобытных колёс, низкие плетни из прутьев и т. п. в промежутках между барханами песка и ярдангами; попадались осколки больших сосудов из обожжённой глины для воды или хранения муки или зерна. Судя по этим развалинам, город был большой, и, конечно, наши раскопки обнаружили только небольшую часть хранившихся в этих развалинах археологических остатков. Но добытое нами должно было возбудить желание направить специальную экспедицию соответствующего состава учёных для съёмки и раскопок на всей площади старого города у Лоб-нора, где, может быть, побывал и Марко Поло в XIII веке.

Упаковав тщательно все находки, составившие в общем не очень тяжёлые вьюки для двух верблюдов, мы отправились вверх по старому руслу Кончедарьи и вечером того же дня остановились на том месте вблизи развалин Эмпень, где ночевали по пути из Токсуна и откуда сделали экскурсию для раскопок на месте рыбачьих хижин. Открытое нами теперь местоположение города Шаньшань находилось на расстоянии около 38 вёрст от этого пункта вниз по бывшему течению Кончедарьи.

Таким образом, старое русло этой реки до известной степени возместило нашу неудачу на Нии. Хотя добыча была не так велика, но очень ценная по возрасту, так как едва ли можно было сомневаться, что рукописи и, во всяком случае, часть мелких вещей принадлежит времени существования города Шаньшань последнего века до н. э.

Наличие воды и подножного корма позволило нам устроить днёвку, чтобы подкормить наших животных, которые поголодали у места раскопок, истребив все остатки зарослей камыша вокруг источника до самых корней. Мы использовали время днёвки, чтобы упаковать более тщательно всю добычу в развалинах Шаньшаня, которую пришлось укладывать спешно кое-как из-за того, что подножный корм иссяк. Нужно упомянуть, что среди мелких вещей оказалось довольно много маленьких фигур Будды из обожжённой глины, а также бусы из стекла, нефрита, какого-то чёрного и красного камня, серебряные браслеты и разные монеты с искусно просверленными дырочками, которые чанту, т. е. тюрчанки этого края, подвязывают к своим косам в качестве украшений.

На следующий день мы выступили по знакомому уже пути через Куруктаг и Чолтаг в Токсун и через Урумчи и Шихо в течение 20 дней к концу ноября прибыли в Чугучак; Лобсын ещё с пути через Джаир свернул к своему улусу, чтобы готовиться к путешествию в Лхасу.

Я посетил консула и рассказал ему о нашем путешествии, крупной неудаче, потере всего каравана и сына Лобсына на окраине пустыни в Нии и частичном возмещении на обратном пути раскопками на старом русле Кончедарьи и открытии местоположения древнего города Шаньшань.

– Ваш рассказ показал, – ответил консул, когда я кончил рассказ, – что вы были слишком доверчивы в Нии. Впрочем, обстоятельства сложились также против вас. Представьте себе, что если бы буря не разразилась так не во-время, вы в развалинах на окраине пустыни Такла-Макан нашли бы много интересных вещей, а Ибрагиму не было бы случая соблазнить вашего мальчика и удрать вместе с ним. И вы бы вернулись домой и с кладом и с мальчиком. В книге, которую я недавно получил, сказано, что по южной окраине пустыни Такла-Макан много развалин, оставленных людьми в связи с наступлением песков и уменьшением количества воды. И это ухудшение началось не так давно, лет 500 назад, и вместе с открытием морского пути в Китай вызвало упадок большого шёлкового пути из Европы и постепенное умирание этого края. А если там осталось много развалин, то и много может быть материала для раскопок. Ваша неудача была случайная, независимая от истории этого края. Другое дело, если бы вы копали неудачно в разных местах и обнаружили отсутствие интересных вещей! Поэтому вы не унывайте, средства и опыт у вас есть, в будущем году наверстаете, и мы ещё обсудим, куда лучше направиться.

– Нет, Сергей Васильевич! – сказал я со вздохом. Я уже состарился, силы не те, сердце даёт себя знать. А главное, пожалуй, в том, что я потерял своего компаньона и помощника. Он моложе меня на 20 лет и мог бы ещё не раз отправляться за кладами. Но потеря сына, бежавшего в компании с вором, его убила. Он мечтает теперь идти паломником в Лхасу и искать там своего сына. Я, конечно, туда с ним не пойду, на это у меня уже сил нет. А он может застрять там надолго в поисках сына.

– Пожалуй, что так, – заключил консул. – Ну, поживём, увидим. Сейчас зима, время вашего отдыха. Разберите находки, пошлём их в Петербург и узнаем их ценность. А лавка и дом у вас сохранились, как и средства для жизни.

Наши сравнительно небольшие древности, выкопанные в поселениях Лоу-Лань на берегу оставленного русла Кончедарьи, по заключению Эрмитажа и Академии наук, оказались очень интересными. Добытое в Лоу-Лане представляло утварь и разные домашние вещи, орудия, оружие, картинки бытового обихода третьего и четвёртого столетий после новой эры. Все эти вещи получили высокую оценку, а мы большую благодарность за наши раскопки, отчасти оправдавшие экспедицию в бассейн Тарима.


Содержание:
 0  В дебрях Центральной Азии (записки кладоискателя) : Владимир Обручев  1  Золото на старом руднике : Владимир Обручев
 2  Воскресшие рудокопы старого рудника : Владимир Обручев  3  Клады в развалинах древнего города Кара-Ходжа : Владимир Обручев
 4  Клады в Городе нечистых духов : Владимир Обручев  5  Клады в мёртвом городе Хара-Хото : Владимир Обручев
 6  Сокровища храма тысячи будд близ г. Дуньхуан : Владимир Обручев  7  вы читаете: Путешествие к озеру Лоб-нор и в пустыню Такла-Такан : Владимир Обручев
 8  Последнее путешествие по Долине ветров и паломничество Лобсына в Лхасу : Владимир Обручев  9  Письма Лобсына с дороги в Тибет и из Лхасы : Владимир Обручев
 10  Краткий пояснительный словарик : Владимир Обручев  11  Использовалась литература : В дебрях Центральной Азии (записки кладоискателя)
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap