Приключения : Путешествия и география : У самого синего моря. Итальянский дневник : Наталья Осис

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  3  6  9  12  15  18  21  24  27  30  33  36  39  42  45  48  51  54  57  60  63  66  69  72  75  78  81  84  87  89  90

вы читаете книгу

Наталья Осис окончила технический вуз и Литературный институт, писала статьи и пьесы, занималась современной драматургией и работала на театральных фестивалях. Ее книга – это ироничный и откровенный рассказ о том, как занятая по горло молодая москвичка пять лет с переменным успехом училась быть генуэзской синьорой, открывая для себя радости повседневной жизни у самого синего моря. Рассказ, полный смешных и неожиданных деталей, остроумных наблюдений за итальянцами и русскими, а главное – искреннего восхищения великолепной Генуей, Genova Superba.

Моему любимому Сандро

Часть 1

Простые открытия

Как начинается день в Генуе

Лестницы вместо улиц

Наслаждаться утром нового дня – это целая наука. Или искусство, если хотите, но в любом случае так вот, запросто, не научишься. Это только звучит поэтически – «утро нового дня», а на самом деле: звон будильника, еще пять минут, и еще пять, о Господи, уже опаздываю, о необходимости плескать водой в лицо думаешь с содроганием, тапки «шварк-шварк» – ты что? ходить нормально не можешь? – да ничего я с утра нормально не могу! – хорошо бы кофе… – черт, уже надо выходить! – где моя мобила? – опять не позавтракала – не забыть причесаться – накрашусь завтра – нет, вот ходят же женщины нормально одетые с утра – «Ой, здрасьте! Да-да, мы опять опаздываем» – так, улыбка должна быть виноватой, что ты вечно как клоун, ей-богу – «Да, завтра постараемся прийти вовремя».

Думаете, спать до полудня лучше? Да? А гаденькое чувство вины, что полдня прошло, а ты еще немытая-нечесаная, и нет никакой крахмальной скатерти и воскресного завтрака для всей семьи, и как будто школу прогуляла, и вообще – теперь завтракать или обедать?

В Италии, в Генуе, где я совсем недавно живу, утро мне нравится. Генуэзцы, хоть и любят причитать и жалиться не меньше, чем русские, на самом деле изо дня в день весело и терпеливо помогают друг другу приспособиться, примять, вписать себя в новый день.

Как бы мне вам это объяснить… А давайте сделаем так: я вас приглашаю. В доме у нас места не то чтобы очень много, но как раз по соседству прекрасные хостинги. Очень дешево! Так что утром я вас жду на виа Бальби, ровно в девять – без опозданий, хорошо? Как раз к этому времени мне удастся оставить за дверью и домашние тапочки, которые шварк-шварк, и свое одевание на ходу, и ежеутренний цирк под названием ginnastica (мой сын Петька теперь заставляет моего итальянского мужа Сандро каждое утро делать зарядку) – на это, конечно, стоит посмотреть, но мой старшенький обидится, а это нельзя – я его очень люблю… Так что, договорились? Завтра в девять ровно у нашей скалинаты. Скалината – это каменная лесенка в пятьдесят ступеней, что ведет в наш дом. Только у нее есть название, и она пытается быть улицей. Почему улицей? Потому что на ней есть табличка с названием и письма к нам приходят по адресу: скалината Цитадели, 3. Три – это номер дома, да. А почему тогда домов на нашей скалинате не три, а один? Да откуда я знаю? Что вы ко мне пристали? Я вообще здесь не местная.

Утром лучше еще и потому, что ни у кого нет сил на дурацкие вопросы. Вышли и встретились. Вот и славно, трам-пам-пам. Пойдем теперь. Про виа Бальби я вам после расскажу. А сейчас просто смотрите: рядом с университетом сидит тетка из Южной Америки и жарит на баяне. Ну хорошо, аккордеоне. Нет, если не нравится, я сейчас про семейство Бальби буду рассказывать, как они здесь всю улицу своими дворцами застроили… Ладно, я пошутила – мы потом зайдем в Палаццо Реале, и вы сами все увидите. Вы лучше на тетку посмотрите! Она каждое утро здесь. Сидит на табуретке, как на завалинке, и наяривает то «Утомленное солнце», а то вот, слышите? «Мой костер в тумане светит…» Даже не пытайтесь: ни слова не знает по-русски – я уже пробовала. Это так, народные аргентинские напевы. Вот мы прошли мою любимую Нунциату, обогнули рынок, поднялись двадцать метров еще по одной скалинате, простите, салите – здесь ступенек нет, значит, не лестница, a подъем. Это не я зануда, а итальянцы: виа, корсо, салита, скалината, виколо, виколино – что означает соответственно улица, проспект, лестница, подъем, переулок, переулочек…. что-то там еще, наверное, было, сейчас не вспомню. Но улица – это только улица, лесенка – это только лесенка и так далее. В зависимости от ширины, кривизны, подъема, наличия или отсутствия ступенек у каждой свое название. Путать нельзя – тебя просто не поймут или сам запутаешься… Ну вот, вы подождите здесь, а я Петьку отдам с рук на руки воспитательницам. Нет, здесь уже не салита, а пьяцца. Ну и что, что двадцать метров прошли, ну и что, что пятачок пять на пять? Видите? Написано «пьяцца», значит, пьяцца. Вот вам и лавочка стоит, чтоб не сомневались.

Ну, теперь принимаемся за самое интересное: перво-наперво надо купить фокаччу – горячую лепешку, пропитанную оливковым маслом и посыпанную крупной морской солью. Лучше завтрака не бывает! Можно есть на ходу – так все делают. Ага, вкусно? А я что говорила? Это чуть ли не главная гордость Генуи. Фокачча может быть только дженовезе, то есть генуэзская, иногда ее пытаются имитировать, но не очень успешно. В Генуе фокаччу полагается покупать и есть только свежую, кроме того, ее рекомендуется попробовать в десяти различных пекарнях, выбрать место, где она понравится больше всего, и потом уже покупать только там. Можно купить и хлеб и заодно понять, почему все пиршества у Гомера сводились к жареному быку и хлебам. Про жареных быков ничего не знаю – может, и правда вкусно. Я пока не пробовала. Я все время слышу от итальянцев, что греки ничего жарить не умеют хорошо. Вообще ничего не умеют хорошо. Может, когда и умели, да разучились… Завидуют, наверное, наследники римской культуры славе просвещенной Эллады. Да, отвлеклась, простите! Обещала рассказать про фокаччу? Про фокаччу у меня есть в копилочке одна маленькая история.

Были мы как-то с Сандро в Пизе – ездили посмотреть на Пизанскую башню. Башней совершенно не впечатлились. Какой-то отдельный от самого города, недавно отреставрированный (евроремонт!), специальный аттракцион для туристов. Вокруг газон величиной с три футбольных поля, опоясанный рядами палаток с сувенирами. И туристы, натурально, куда же без них? Огромная, галдящая толпа, рассеянная по этому гигантскому полю, и все едят, пьют, закусывают и фотографируются. Когда мне приходится видеть нечто подобное, мне уже никакой культуры не хочется.

Зато прогулка по городу получилась замечательной: красота, тишина… Больше всего запомнились фигурные кольца коновязи с разными замысловатыми головами: львов, драконов, единорогов… Привязать коня, громко постучать специальным молотком в огромную, высотой в два человеческих роста, обитую железом дверь, и войти, бряцая шпорами, на ходу срывая промокший и отяжелевший от грязи плащ, эх!..

А за обедом нам дали что-то такое, отдаленно напоминающее фокаччу – то есть тоже фокаччу, но в пизанском исполнении. Сандро пододвинул ко мне тарелочку и сказал: «Вот, попробуй, и сразу поймешь, почему мы с Пизой триста лет воевали. О чем можно разговаривать с людьми, которые делают такую гадость?» Стыдно сказать, но я с ним согласилась.

Но мы опять отвлеклись. Пойдемте теперь на рынок – покупать продукты. Свежие. На один день. Пока вы здесь, в Италии, к еде надо относиться серьезно. Конечно, непонятно, о чем продавцы с покупателями разговаривают – они же дженовезе, то бишь генуэзцы, и говорят на своем диалекте. Кому пришло в голову назвать эту помесь арабского с французским итальянским диалектом, не знаю.

Теперь бар. Кофе. Если вы хотите вести себя как все итальянцы, то стоя. Ну хотя бы потому, что сидя – на 20 чентезимо дороже. Здесь мы тоже и поздороваемся, и скажем пару фраз о погоде, и, пожелав друг другу хорошего дня, разойдемся. Видали, какие у него усы? А сам бар? Беленые потолки, рекламы 20-х годов, и туалет где-то в катакомбах, потому что за последние двести лет культурный слой так нарос, что все первые этажи оказались подвалами… Или бог его знает почему, вот винтовая лесенка вниз, а вот потолки сводчатые – может, оно и пятьсот лет нарастало…

Ну вот, наше утро закончилось. Можем приниматься за дела. На всё про всё ушло минут двадцать, не больше. Но за это время мы уже получили три порции улыбок, хвостики ускользающих мелодий, барышни поверили в то, что они на самом деле красотки, мальчики всех возрастов, включая преклонный, успели обменяться мнениями об «Интере» и «Ювентусе» (на русский лучше не переводить, что они сказали) – и день полетел воздушным змеем. Летит? Сверкает? Так чего ж вам еще? Понятно, хорошо бы еще «альфа-ромео», ремонт в квартире и яхту. Пусть завтра вы все это разом не купите. Но послезавтра сможете рассказать об этом за стойкой бара его хозяину. Будет еще одна тема для обмена мнениями. Но переводить я это не буду! Да и зачем переводить-то? И так все понятно.

Кой черт занес меня на эти галеры?

Как я оказалась в Генуе

Всю жизнь я танцевала ритуальные танцы с разными подходящими и неподходящими мне партнерами. Один раз пойду, другой откажусь, в прошлый раз я была в джинсах, на следующий нужно провокационное платье – значит, надо срочно изобрести повод, чтобы такое платье надеть. Я ему уже два раза звонила сама, теперь надо ждать его звонка – хорошо, что теперь есть мобильные, а каково было ждать звонка у обычного домашнего телефона? Кто-нибудь еще помнит, как это было? В первый раз выйдя замуж, я как-то наивно надеялась сократить все эти танцы, но получилось все наоборот – вместо танцев началась акробатика, сальто-мортале и даже цирк с конями.

На днях Сандро, мечтательно улыбаясь, подробно рассказывал, как я была одета, когда мы с ним работали в Москве на фестивале. «Ты имеешь в виду, когда мы познакомились, Сашенька?» – «Ну да, когда познакомились, и потом, когда мы работали – сколько? Десять дней? Или больше? Я помню, у тебя был небесно-голубой пиджак – такой длинный, и светлые джинсы, и…» Сначала я вспомнила свой любимый голубой пиджак, а потом с ужасом осознала, что при встрече с мужчиной моей жизни я действительно десять дней подряд ходила в одном и том же. Только майки меняла. Наверное. Совершенно не помню.

Когда я пытаюсь реконструировать события, то что-то складывается, но складывается совсем не то, что я помню. А помню я только, с каким трудом отклеивала себя от постели по утрам после четырех или пяти часов сна и повторяла себе, что, когда закончится этот проект, потом будет еще всего один, самый простой, и все закончится, и можно будет выспаться, и хотя бы два-три дня ничего не делать. Помню все бесконечные перипетии с итальянским проектом: спектакль был огромный, очень сложный, театр, в котором этот спектакль должны были играть, – не просто театр, а Театр Российской армии – единственный театр в стране, который подчиняется не Министерству культуры, а Министерству обороны, где вместо директора – генерал, точнее, генерал и есть директор, а по многокилометровым коридорам бегают строем солдатики срочной службы. Помню, что я была насмерть простужена, разговаривала как слон, которому наступили на хобот, и кашляла, как Чехов в Ялте. Отлично помню всю русскую команду – про фестивальную работу в театре вообще стоило бы писать отдельно, это гораздо интереснее, чем актерские афоризмы и биографии, правда, для этого пришлось бы воскресить жанр соцреализма, где все «наши» либо хорошие, либо очень хорошие, все умеют, ничего не боятся и горой стоят за своих… А вот итальянцев не помню совершенно. Во-первых, их было сорок человек, а во-вторых, никто из итальянской труппы, кроме технического директора Сандро, не говорил по-английски. Я быстренько выучила по-итальянски «спасибо», «пожалуйста», «налево», «направо», «здравствуйте» и «до свидания» – так же, как выучивала на любом другом языке для любой другой театральной труппы, но они так и остались для меня плохо организованной толпой немтырей, устраивающих забастовки из-за отсутствия пива и вина на обед, скандалящих из-за туалетной бумаги и не понимающих, что график их работы вписан в график работы гигантской машины фестиваля, где параллельно идут восемь-десять спектаклей в разных театрах Москвы. Самое интересное, что всех их я теперь хорошо знаю, почти всех люблю – каждого по-своему, но соединить этих отдельных людей, которых я знаю и люблю, с теми, составлявшими галдящую и постоянно чего-то требующую толпу, решительно не могу.

К Сандро я кидалась за разъяснениями каждый раз после того, как переводчики мне передавали какое-нибудь новое, заведомо невыполнимое требование. Три дня у нас ушло на то, чтобы договориться, что все запросы будут поступать сразу к Сандро, а он уже будет передавать их мне. На четвертый день работы я наконец-то, с великодушного разрешения переводчиков, смогла добрать пару часов сна и приехать на площадку к десяти часам утра. Помню, с каким наслаждением в тот день я завтракала при солнечном свете, благословляя русских переводчиков и итальянского технического директора, – кто каждый день завтракает в потемках, меня поймет. Позавтракав не спеша, я приехала на площадку, обошла, как мороз-воевода, свои владения и только собралась забраться в какой-нибудь укромный уголок, чтобы закапать и запшикать себе в нос и в горло разные волшебные лекарства, которые позволяли мне говорить членораздельно, как эти самые великодушные переводчики напали на меня в темном коридоре, прижали к стенке и грозно спросили, сказала ли я Сашеньке – они с самого первого дня стали называть Сандро Сашенькой, – что у меня в наличии имеются сын и муж. «Какой буж? Кобу сказать? Вы это о чеб?» – прогундела я. «А ты скажи, скажи», – еще строже приказали переводчики и подтолкнули меня к Сандро, который как раз вывернул из-за угла, чтобы озадачить меня то ли арендой сварочного аппарата, то ли покупкой золотых рыбок. И дальше я опять ничего не помню, кроме работы, потому что на работе мы ни о чем не говорили, кроме работы! Вот я все время и думаю, нормальный я после этого человек или нет?

А самое обидное, что про него, про моего любимого и ненаглядного мужа теперешнего, я тоже ничего не помню. Как он на меня смотрел? (Нормально смотрел.) Как он был одет? (Нормально был одет.) Как он попросил мой номер телефона? (При такой работе еще бы у него не было моего номера телефона.) Как мы в первый раз остались вдвоем? А мы вообще оставались вдвоем? Что-то же я должна помнить? Как – р-раз, и разговор выворачивает совсем на другие рельсы, и сразу становится понятно, что теперь можно будет просыпаться и засыпать с улыбкой. Или, наоборот, становится страшно, потому что теперь на этого человека придется смотреть совсем другими глазами и контролировать каждую фразу… и вообще вносить коррективы в свое поведение. А вот этого-то «р-раз» и не было. Был просто хороший человек, очень профессиональный, очень внимательный, и все с ним было очень легко и просто. А больше я ничего не помню.

Хотя нет, не совсем так. Я помню, как трогательно Сандро гордился тем, что для послепремьерного банкета он привез с собой вторую пару штанов – нерабочих – и радостно мне эти штаны в день премьеры демонстрировал. А на этих выходных штанах (приготовленных специально для банкета) красовалось какое-то очень профессиональное пятно на колене. Я прямо видела, как эти штаны надевались на какую-нибудь другую премьеру, где за пятнадцать минут до спектакля надо было что-нибудь срочно переносить, сгружать или чинить, поддерживая коленом, а может, это было две или три премьеры назад, а штаны так и лежат в гастрольной сумке. Так оно скорее всего и было. Потому что штаны эти я теперь хорошо знаю. Пятно с них не выводится, что не мешает моему Сашеньке называть эти штаны «выходными». Штаны эти я, конечно, уже спрятала. Они лежат рядом с моим голубым пиджаком, который тоже давно превратился в линялую тряпочку.

Мелкий бес

Генуя и Рим – первое знакомство

После десяти дней совместной работы последовала ежедневная двухмесячная переписка на весьма… гм… своеобразном английском. Убедить меня в том, что мне нужен был настоящий отпуск, было делом несложным, и при первой возможности я поехала в Италию.

Августовская Генуя была жаркой и пустынной, как Сахара. Казалось, мы с Сандро оказались одни в пустом и пыльном, оставленном жителями городе. Глухие серые ставни «сарачинески» (в память о сарацинах) с листочками «закрыто на каникулы до сентября», маленькое кафе на пустынной площади без единого посетителя, очередь из трех потерянных, невменяемых от жары людей около мороженщика на углу – и никакого движения. Нет бы мне наслаждаться тогда красотой великолепной Генуи-Супербы без суеты и спешки, но мне казалось, что нужно что-то еще важное увидеть, запомнить, не упустить, и поехали мы, бедные, – то есть я, влекомая могучим туристическим инстинктом, и ни в чем не виноватый Сандро, – в Рим, куда таких идиотов, как я, ведут все дороги.

И если в Генуе мы были одинокими мародерами, то в Риме оказались частью несметного полчища варваров, наводнивших Вечный город при полном отсутствии жителей. Особенно меня поразило обилие японцев, намертво приклеенных к своим фотоаппаратам, ускоренным маршем обходящих помеченные в плане ключевые точки города.

Европейцы и американцы были, конечно, тоже, и в большом количестве, но они казались более своими, что ли: они так же страдали от жары, так же растекались по стульям и скамейкам, утирая пот и прикладываясь к бутылочкам с водой, и так же, как и мы, недоуменно смотрели на построенных в колонны, собранных и целеустремленных японцев, на которых эта африканская жара, казалось, не производила решительно никакого впечатления.

Я, конечно, в тот момент меньше всего думала о туристах. Я рвалась в Сикстинскую капеллу, где мне надо было во что бы то ни стало прочувствовать и ощутить величие подлинников Микеланджело – ну сколько можно основывать свои представления об основных шедеврах Возрождения на репродукциях? Но единственным доступным для меня ощущением в Сикстинской капелле оказалось дежавю московского метро в час пик. Мне наступали на ноги, пихали локтями в ребра, не шутя толкали в спину и даже ухитрялись каким-то образом поддавать под коленки. Ну метро, как есть метро. Какая-нибудь станция «Киевская» в восемь часов утра в будний день. Только сверху – фрески божественного Микеланджело, а вокруг толпа японских людей с фотоаппаратами вместо лиц. И эти люди, обыкновенно такие милые и вежливые, недвусмысленно и единодушно давали мне понять, что не стоит стоять на дороге и, задрав голову, что-то там разглядывать. Сфотографировал – и вперед, не задерживай движение.

Сначала я несказанно удивилась. Куда же, думала я, подевалась нация, проповедующая созерцание как основной метод постижения сути вещей и красоты мира? И откуда взялись эти люди, наблюдающие прекрасное исключительно через глазок видоискателя? Но чем дольше я думала об этих японцах, тем больше убеждалась, что национальные особенности тут совершенно ни при чем. Просто на примере японцев лучше стало видно, как в целом на глазах меняется наш процесс восприятия. «Пришел-увидел-победил» быстро стягивается до «пришел-запечатлел», а на «увидел» отводится все меньше и меньше времени. Словно какой-то мелкий бес нас толкает под руку: да ты не смотри – что время тратить? ты сейчас сними, а потом посмотришь; пиши скорей, а то начнешь думать и все перепутаешь… И меня толкает, а как же. Поэтому я решила с мелким бесом бороться.

Своей дурацкой идеей я заразила и Сандро, и он сразу же перешел к боевым действиям: купил профессиональный пленочный фотоаппарат с зеркальной камерой. Фотоаппарат был чрезвычайно тяжелым, я думаю, что, повесив его как камень на шею, можно было бы запросто утопиться. И проявление пленок в эпоху цифровых фотоаппаратов оказалось делом не самым простым и совсем недешевым. Но все-таки мы сдались не сразу, и новый, легкий цифровой фотоаппарат появился у нас только через год. А от нашего самого счастливого периода в жизни осталось не больше десятка фотографий – и на всех счастливая Петькина мордаха крупным планом. Но, может, это и правильно?

Квартал Пре

Старый город и Старая Гавань

Параллельно нашей нарядной улице Бальби, задуманной как триумфальный вход в город для путешественников – от красивейшего здания вокзала, через площадь с монументальным Колумбом – A Cristoforo Colombo dalla Patria («Христофору Колумбу – от Родины» – так написано на памятнике великому первооткрывателю, которому Родина никоим образом не поспособствовала в его знаменитой экспедиции), мимо старинных отелей, дворцов и университета (университет – это тоже несколько дворцов со львами на лестницах, подвесными садами, внутренними двориками и проч.) идет длинная, узкая, темная и страшная улица Пре. За ней, всего в двадцати метрах, начинается порт. Сейчас, конечно, и порт уже не совсем порт. Сравнительно недавно знаменитый архитектор-генуэзец Ренцо Пьяно, прославившийся, как и большинство знаменитых генуэзцев, за пределами своей Патрии, мановением руки превратил Старую Гавань, или Porto Antico (умоляю, не пытайтесь переводить antico как «античный»!), в беленькую и чистенькую прогулочную зону. Генуэзцы новую версию Старой Гавани незамедлительно полюбили, теперь они там активно гуляют, иностранные туристы выстраиваются в очередь, чтобы побывать в самом большом Аквариуме Европы, построенном все в той же Старой Гавани, по набережной беспрерывно бегают трусцой подтянутые яппи, все видимое пространство моря заполнено белоснежными яхтами, и… ничего не осталось от шумного порта, как я себе его представляла по рассказам дедушки-моряка.

Но я не случайно начала рассказ о порте с улицы Пре. Лишь недавно я поняла, в чем заключен непреходящий смысл этой узенькой и страшненькой улицы, битком набитой неграми, китайцами, мексиканцами, арабами, эквадорцами и не знаю кем еще. Это – экзистенциальный осадок, оставшийся от пестрой, грязной и шумной портовой толпы. Тут тебе и проститутки (очень страшные, но есть), и забегаловки с экзотической едой (судя по запаху, жареные кошки и собаки – не иначе), и негритянские парикмахерские, и мясные лавки халяль, и даже магазинчик «Quick Mart», в точности как у Апу из мультфильма про Симпсонов. Итальянскую речь на улице Пре не услышишь, там принято разгуливать в национальных костюмах и пасти очень чумазых детей в подворотнях (дети кажутся очень счастливыми)… Наш муниципалитет должен уже догадаться и выпускать на эту улицу безработных актеров в костюмах моряков – тогда иллюзия портовой жизни будет полной. А с прохожих брать за проход по этой улице умеренную плату.

Квартал этот знавал и лучшие времена. На виа Пре, так же как и на виа Маддалена, виа Джустиниани и на других улицах XV века (то есть того самого знаменитого кваттроченто), дома, как правило, очень интересны, всегда там найдется что-нибудь неожиданное – фрески, барельефы, витражные окна, статуи, фонтаны. Да-да, это запросто – звонишь в ультрасовременный домофон, открываешь тяжелую дверь со средневековыми шипами и оказываешься во внутреннем дворике размером три на три или два на пять – над головой пятачок итальянского синего неба, а прямо перед тобой из пасти злобно скалящегося Нептуна извергается маленький водопад – практически тебе под ноги. Посмотришь немного на Нептуна и пойдешь себе в тренажерный зал на втором этаже, или к адвокатам – на третий, или в центр Аюрведы – на четвертом. Я это как раз очень понимаю. В XV веке нужны были помещения для негоциантов и арматоров, в XXI – для адвокатов и Аюрведы. Только адвокаты и Аюрведа – это в других кварталах, а здесь торгуют обувью для проституток и набивают татуировки. Прогуливаясь по виа Пре, сложно даже предположить, что внутри этих обшарпанных домов может скрываться что-нибудь, кроме грязных притонов. Впрочем, я сама никак бы и не догадалась, я это обнаружила опытным путем, когда меня пригласили в гости в этот самый квартал Пре.

За толстыми стенами и замызганной дверью открывался лес стройных беломраморных пальм, глянцевая черная лестница из знаменитой генуэзской ардезии (его еще называют шиферным камнем) уходила куда-то в темноту арочных сводов, пол был вымощен черными и белыми каменными плитками, как гигантская шахматная доска. Сочетание черного и белого – это фирменный знак классической генуэзской архитектуры. Наверное, еще и потому, что в такой темноте, которая обычно царит в старых генуэзских палаццо, ничего, кроме черного и белого, не разглядишь – чего ж тогда мучиться, фрески какие-то писать, если их все равно никто толком не рассмотрит? Это, кстати, одна из причин, по которой иммигранты живут в Старом городе: квартиры, в которые по определению не попадает солнечный свет, стоят не очень дорого. Впрочем, словоохотливая негритянка с примотанным к спине ребенком рассказала, что у них на четвертом этаже ровно в полдень на один из подоконников на четверть часа ложится прямой солнечный луч. Очень гордо она об этом рассказала, когда мы заметили, что здесь, должно быть, темновато.



А наши друзья купили себе квартиру на последнем этаже – просторную, светлую, с великолепным видом на порт, с террасой, балкончиком и еще одной дополнительной крытой террасой, больше похожей на скворечник, который они почему-то называли верандой. И все было бы прекрасно, если бы не сотни крутых и очень высоких ступеней, которые нужно преодолеть, чтобы оказаться в этой светлой и солнечной квартире.

Среди домов и палаццо эпохи Генуэзской республики очень редко попадаются строения, в которые можно хоть как-нибудь втиснуть лифт. Потому что там, где есть место для лифта, обязательно найдется какой-нибудь Нептун, взятый под защиту ЮНЕСКО, а там, где нет Нептуна, – лестница вычерчена такой замысловатой загогулиной, что ни о каком лифте не может быть и речи. В доме, куда нас пригласили, лифт как раз был втиснут – совсем недавно, но пользоваться им можно было только при наличии специального ключа. Почему? Потому что не все владельцы квартир были согласны сдавать деньги на лифт (сумма немаленькая: этажей много, квартир мало, а все расходы по обустройству дома делятся между жильцами). Получилось шикарно: капитализм в действии – ровно так, как его описывала советская пропаганда: лифт есть, но пользоваться им могут только те, кто заплатил. На гостей это тоже распространяется. Не платил за постройку лифта в доме? Иди пешком! Я взбиралась по крутым ступенькам на какой-то поднебесный этаж – то ли восьмой, то ли девятый, ступеньки по полметра, – и хохотала как сумасшедшая всю дорогу. Все-таки прав Сандро, чувство юмора у меня извращенное.

Casa dolce casa

Дом и его устройство

Целый год, пока мы с Сандро не поженились, я приезжала к нему в Геную то на неделю, то на десять дней. Иногда мы встречались на нейтральной территории – в Париже, куда я приехала по делам и куда он, как самый нормальный генуэзский скряга, притащился на ночном поезде, полном марокканцев, или в Москве, куда я зазвала его на свой день рождения, или в Санкт-Петербурге, встретившем моего любимого итальянца двадцатиградусным морозом, – но мне приятнее всего было видеть его именно в Генуе. Здесь меня ждал наш дом – точнее, он ждал, чтобы стать моим. Здесь была самая удобная на свете кровать (кстати, чем дольше я на ней сплю, тем больше я в этом уверяюсь), беленые стены, затертые фрески XIV века, кухня, похожая на кают-компанию, и кремовые шторы. Собираясь уезжать в самый первый раз, после восхитительных двух недель в Италии, проведенных вместе с Сандро, я вдруг поняла, что спокойно смогу уехать и от лазурного моря, и от церквей и дворцов, и от маленьких кафе на средневековых площадях, но я совершенно не понимала, как это я вдруг уеду из собственного дома. Сашенька, конечно, немного смухлевал. Он, наверное, догадывался, что я и не думала сначала куда-либо переезжать из Москвы – от друзей, коллег и интересной работы. Жизнь моя была прекрасна и полна смысла, а любви в ней изначально отводилось очень небольшое место. А что такое дом для тетки, которая только и думает что о работе? Что-то вроде ночлежки большей или меньшей степени комфортности. Не знаю, догадался ли Сандро, или просто действовал по наитию, но с самого начала на всех трех языках, на которых мы с ним говорили, он талдычил как попугай: наш дом, наша кухня, наша кровать. К моему приезду – о, какая иезуитская хитрость! – он купил и аккуратно разложил в ванной комнате ватные диски для снятия макияжа, салфетки в цветастой коробочке для той же цели и новый купальный халат. Специально, говорит, подбирал под цвет твоих глаз (я же говорю – иезуит).

Но были и другие вещи, которые явно никто не готовил специально для меня: россыпь журналов и книг в плетеном подносе все в той же ванно-туалетной комнате, маленькое беленькое мусорное ведро (там же), обогреватель-фен, который выключается автоматически, как только нагревает ванную комнату до нужной температуры, и биде. Биде, как я очень скоро узнала, входит в обязательный комплект итальянских ванн и туалетов, и итальянцы решительно не понимают, как это в некоторых странах без них обходятся. Самые прогрессивные мамочки, правда, иногда спорят с бабушками и говорят, что, может быть, в гостях или в общественных местах ребенка можно и не водружать на биде для обязательной помывки после каждого пользования туалетом, но это, конечно, в исключительных случаях, а жить в доме без биде решительно невозможно.

Но я отвлеклась. Поразило меня то, что Сандро, живущий в основном в театре и для театра, без всякой женской помощи сумел устроить свою небольшую квартирку на самой верхотуре средневекового дома так, что ее действительно можно и нужно было называть домом. Отдавая дань хорошему вкусу моего мужа, я все-таки должна признать, что итальянцы в целом очень внимательны к устройству своего дома и словом «квартира» не пользуются, по-моему, намеренно. Даже если свежеобразовавшаяся парочка подыскивает себе крохотную однокомнатную квартирку, они гордо скажут вам, что ищут себе именно «дом» – в смысле home sweet home или, по-итальянски, casa dolce casa, и, будьте уверены, через две недели их маленькая квартирка будет вполне casa и, без всякого сомнения, dolce. Главное удобство – это, конечно, массивные ставни «персианы» – открывающиеся в разных комбинациях и под разными углами. Изначальное их призвание – защищать дом от солнца, но и в плохую погоду они очень даже годятся. Спать летом в комнате с персианами – если можно, так их буду называть – просто роскошь. Персианы отличаются от ставен тем, что они не сплошные, а полосчатые, как жалюзи, с тем чтобы пропускать воздух и не пропускать солнце. Мне знакомы еще «венецианы» – это, собственно, и есть жалюзи, но их можно навешивать не только изнутри, но и снаружи. Но венецианы-жалюзи не идут ни в какое сравнение с персианами. «Персидские ставни» Северной Италии можно регулировать так, чтобы они защищали от солнца, в какую бы точку оно ни переместилось, а когда больше не хочется защищаться, можно высунуться из окна и вековым, неизвестно откуда взявшимся, но привычным движением распахнуть их, как деревенские ставни в каком-нибудь бревенчатом доме, и впустить весь блеск неба, солнца, утра… или того времени суток, когда ты решил встать.

Когда дождь стучит по стеклам и подоконникам, я очень люблю слушать, как хлопает где-то вдалеке плохо закрепленная ставня, и думать: вот бегает какой-нибудь горемыка под дождем, скоро добежит, стянет мокрые сапоги и прислушается, стоя в одном носке – о! персианы надо закрыть получше! – побежит с носком в руке, накинет на петлю крючок и блаженно улыбнется: наконец-то дома, в тепле и за закрытыми персианами. Вообще позиция персиан является более чем понятной характеристикой человека, живущего за ними. О старушке, отрешившейся от мира, никто не скажет: она из дома не выходит. Итальянская старушка куда-нибудь, да выходит непременно. О ней скажут: она уже сколько-то лет за закрытыми персианами живет. Я таких людей много знаю, и совсем не обязательно старушек.

Потом терраса. Понятно, что она не всегда есть – это тебе не персианы. Но все-таки у большинства наших знакомых она имеется. И они регулярно зовут к себе в гости тех, у кого ее нет, и устраивают на ней долгие обеды, ужины или просто посиделки с мясом на гриле. Причем не только летом. Можно и в феврале устроить обед на террасе, если солнышко пригревает и одна из стен удачно защищает от северного ветра. У нас терраса не совсем правильная, точнее, совсем неправильная, потому что это не терраса вовсе, а покатая крыша, на которую ведет застекленная дверь кухни. На этой крыше надо бы оборудовать деревянный помост и тогда уже звать друзей и тоже давать ужины, но пока что там понапиханы шкафы со всякой всячиной, ступенечки вразнобой, на которых очень удобно сидеть и что-нибудь пить, кадки с непонятными растениями и огромный гамак. Гамак Сандро привез из Южной Америки, и он предназначен не для баловства, а для спанья, причем супружеского. По-итальянски такой размер называется «матримониале», и когда Сандро применяет это слово к гамаку, я сразу вспоминаю произведения Маркеса, где множество любовных баталий совершалось в гамаках, и никак не могу представить, как это у них получалось… Мы, когда влезаем в наш двуспальный гамак все вместе, барахтаемся в нем, как рыбы в садке, пока там не останется кто-нибудь один – самый стойкий, чтобы, покачиваясь в тишине, наслаждаться первыми звездами на прозрачном вечернем небе.

Надо бы рассказать еще и об итальянской кухне, но на тему Еды в Италии – святую для итальянца и необъятную для неитальянца – написана превосходная книга «Еда – итальянское счастье», и из одного только названия следует, что касаться такого важного вопроса мимоходом никак нельзя. А рассказывать, как на итальянской кухне готовят, не объясняя, почему делают именно так – бессмысленно. Скажу только, что нормальная итальянская кухня как помещение всегда очень удобна и функциональна, и даже я на такой кухне со временем научилась готовить нечто приемлемое. Единственным предметом, который мне пришлось добавить, был чайник.

Но про чай надо говорить отдельно. Так же, как и про кофе.

Чай и кофе

О нормальном и ненормальном

Самое первое время в Италии, пока я не выучилась бегло говорить по-итальянски, меня измучили вопросом: «Вам чай нормальный или горячий?» Я умела говорить tè caldo – горячий чай, и как можно отчетливее выговаривала, заказывая. А меня продолжали с нажимом спрашивать: так горячий или все-таки НОРМАЛЬНЫЙ?

Нормального чая в Италии не бывает, к сожалению. Ни в одном доме я не видела чайника, ни в одном супермаркете я не видела рассыпного чая в пачках. Чай иногда заваривают в пакетиках, причем воду кипятят в кастрюльке, а пакетик с чаем кидают прямо туда, чтобы ни у кого не было возможности регулировать крепость чая. Ну и еще, конечно, чтобы подождать, пока он остынет за разговорами, и пить еле теплую бледно-желтую водичку. Зачем? Ну, кто-то итальянцев убедил, что чай – это полезно. Еще очень полезно пить ромашку (тоже из пакетика, заваренную по той же методе) – чтобы успокаивать нервы и лучше засыпать. Про антисептические свойства ромашки знают, по-моему, только врачи. А неврачи пьют ромашку для успокоения. Если вы вспомнили про валерьянку, то надо вам знать, что валерьяна для успокоения итальянских нервов не годится. Хотя бы потому, что это приправа для мяса, вот как. Чай на развес можно купить в специализированных магазинах – там, где итальянцы покупают кофе. И мне потребовался год, чтобы найти чай, который можно пить не морщась. Заварочные чайники тоже можно найти в продаже, правда, они, как правило, имеют декоративное, а не практическое назначение – иначе как можно объяснить, что содержимое из этих чайников принципиально не льется из носика? Была у меня мысль ходить по посудным магазинам с бутылкой воды и проверять перед покупкой заварочные чайники на функциональность. Но итальянские продавцы мою мысль не оценили. Проблему я в конце концов решила, нашла английский магазин и подтвердила таким образом простую гипотезу: раз уж англичане знают толк в чае, то и заварочные чайники у них должны быть человеческие.

Зато здесь готовят отличный кофе. Все иностранцы, живущие в Италии, признаются друг другу, что только ради итальянского кофе стоило приезжать в эту страну. Сами итальянцы пьют кофе не только на завтрак, по дороге на работу, но и после обеда, и даже после ужина. Кофе после обильного ужина сопровождается еще и рюмочкой граппы. Граппа и кофе после того, как тебя четыре часа кормят на убой – это просто отлично! Как-то вся эта еда сразу же в животе укладывается, глаза больше не закрываются, и вполне можно дойти из гостей домой пешком. И заснуть в собственной постели. Без всякой ромашки, кстати.

Кофе – это еще и повод для проявления патриотизма. Несколько раз Сандро приезжал за мной в Ниццу и ни разу не дал мне спокойно выпить кофе и выкурить сигарету. Покуришь по дороге, говорил он, и буквально запихивал меня в машину. Поначалу я отнесла эту странность за счет помутнения рассудка, наступающего во время первой влюбленности. Потом стала возмущаться и требовать кофе. Выпьем кофе в Вентимилье, говорил он и запихивал меня в машину. Но я сейчас хочу кофе, говорила я. А мы сейчас быстро поедем, говорил он и давил на газ. Ну тут уж и до моего замутненного влюбленностью рассудка стало доходить, что есть какая-то весомая причина, чтобы пить кофе не в Ницце, а в какой-то неизвестной мне Вентимилье. Причина оказалась очень простой: итальянский кофе вкуснее. А Вентимилья была всего лишь первым по дороге итальянским городком. А я-то думала, что там какие-нибудь памятники архитектуры, старинные кафе или другие красоты. Нет, там был просто хороший кофе. И для Сандро было более чем нормально потерпеть полчаса для того, чтобы выпить un caffè come si deve – то есть кофе как следует, такой, каким он должен быть.

Тут надо сказать, что некоторое время у меня не было возможности оценить вкус итальянского кофе в полной мере, поскольку даже после знакомства с Сандро я еще довольно долго пила по инерции кофе американо. В Италии на меня смотрели плохо, когда я заказывала такой кофе. Но клиент есть клиент, к тому же не по-нашему говорит. В общем, они явно думали: ну что с нее взять, с бедной, пусть пьет свое пойло. Со скорбными лицами наливали стандартную порцию эспрессо в чашку для капучино, ставили передо мной, некоторое время выжидали – а вдруг я одумаюсь? – и потом со вздохом приносили мне кипяченой воды в молочнике. И на Сандро глядели с сочувствием, конечно. А Сандро в очередной раз проявил большую житейскую мудрость. Он не стал настаивать или объяснять, он просто ждал, что я созрею. И оказался прав. В конце концов – почти через год после нашeго знакомства – я решила из любопытства выпить то, что итальянцы называют caffè normale, и… после этого ни разу в жизни мне не пришло в голову заказывать себе кофе в большой кружке. Вот только сделала я это очень не вовремя – наступало лето и дачный сезон в России, и теперь уже в разных русских кафе мне приходилось требовать себе эспрессо, потом неизменно говорить, что это не совсем эспрессо, что нормальный кофе должен быть гораздо более густым и концентрированным, просить сделать ристретто, говорить, что это ристретто не есть ристретто, а есть кафé нормале. И сцены, конечно, повторялись: на меня смотрели плохо, на моих спутников – с сочувствием, и так далее…

Отсюда, кстати, можно вывести мораль: менять свои привычки – очень хлопотно не только для того, кто их меняет, но и для окружающих.

О пользе женских журналов

Роль итальянской мамы в жизни молодой семьи

Как-то мне попал в руки глянцевый женский журнал, и, пролистывая его в ожидании то ли врача, то ли подруги, я наткнулась на статью о романах с женатыми мужчинами. Или это был список из десяти советов? Ну что-то в этом роде. Так вот, там было написано, что если в течение года любимый не разведется и не предложит руку и сердце, то, значит, все это несерьезно, и ждать у моря погоды больше не стоит. Я мысленно подсчитала, сколько у нас с Сандро ушло времени на то, чтобы пожениться и начать жить вместе, и поняла, что женские журналы, оказывается, не врут. Действительно, на все про все у нас ушел год. Я оформляла развод, Сандро доставал из каких-то архивов документы об аннуляции его предыдущего брака, вместе мы собирали миллиард документов, нужных для заключения смешанных браков, как-то так они называются, не очень лестно – тихий кошмар, кстати, я думаю, что легче было американцу-южанину жениться на негритянке. Попутно мы выяснили, что в России пожениться все-таки проще, чем в Италии. Итальянское законодательство предусматривало какой-то немаленький срок, который должен пройти между одним и вторым браком, что само по себе довольно разумно. Но мы, конечно, торопились, и после нескольких месяцев беготни по самым разным инстанциям хотели только, чтобы вся эта тягомотина побыстрее закончилась. По той же причине в ЗАГС мы сходили, только чтобы поставить две подписи, и выпивали в этот день с друзьями так же, как и в другие дни – на кухне. Я думаю, это тоже было правильно. За годы гастролей по Европе и Америке Сандро довелось есть и пить в самых разных кафе. Вряд ли его могли удивить московские заведения – разве что ценами. Мне было неожиданно приятно, что мой будущий муж оценил уходящую в прошлое традицию долгих ночных посиделок с друзьями на кухне и в день нашей свадьбы сам попросил вечеринку а-ля рюс. Шампанское мы заедали салатом из помидоров, водку, как и положено, закусывали огурцом, и разошлись только утром.

Пока мы собирали документы и выпивали с друзьями, Сашина мама готовилась к исполнению обязанностей бабушки. Четырехлетний Петька покорил раз и навсегда ее сердце, вложив на прогулке свою ладошку в ее руку. Она немедленно сказала, чтобы он звал ее nonna (что значит «бабушка»), купила русско-итальянский разговорник и начала готовить все для Петькиного окончательного переезда. Первым делом она переоборудовала комнату для гостей в детскую. Как ей – хрупкой и элегантной восьмидесятилетней старушке – это удалось, я не очень хорошо понимаю. Иногда я подозреваю, что у нее, как у диснеевских принцесс, есть свои волшебные помощники – и это они для нее все разбирают, выносят, вытряхивают, переставляют, потому что как иначе объяснить сверхъестественные способности нонны, я не знаю. Впрочем, по нонне сразу видно, что она за хорошую работу всегда готова дать на чай (а в Генуе такие люди большая редкость). В общем, мне очень жаль, что я не видела, как она руководила командой грузчиков, но зато мне удалось пронаблюдать, как она элегантно управлялась с чиновниками: прохождение всех бюрократических процедур она взяла на себя. Подтверждение нашего брака в мэрии, вид на жительство, прописка, медицинская страховка, регистрация в налоговой службе – все скучные и долгие формальности, связанные с переездом в другую страну, были преодолены благодаря моей новой свекрови на удивление легко. Маленькая, собранная, энергичная, элегантная, она семенила впереди меня к очередному окошечку, привставая на цыпочки, протягивала приготовленные документы, улыбалась, и суровые дядьки при исполнении немедленно расцветали ответными улыбками, бегали куда-то сами делать недостающие фотокопии, назначали следующее собеседование через самый короткий срок – другими словами, делали все возможное и невозможное. Когда в окошечке оказывалась суровая тетка, нонна выкатывала на позиции тяжелую артиллерию. «Конечно, мы понимаем, что такой порядок, – говорила она, – но как же ребенок!» – и пододвигала поближе к тетке Петькину фотографию. «Ой, какой милый, – немедленно сдавалась тетка, – сколько ему?» Через пару минут разговора о детях тетка тоже была готова сделать все возможное и невозможное. Для меня это были сплошные чудеса, я с итальянскими бюрократами уже сталкивалась и нашла, что они ничуть не лучше русских, но Сандро немедленно мне все объяснил: глядя на такую пожилую, но очень активную для своих лет синьору, которая хлопочет за детей и внуков, все немедленно вспоминают своих собственных мам. Мама для итальянца – святое. А нашу нонну как будто специально придумали как собирательной образ итальянской мамы.

Разумеется, прежде всего нонна озаботилась записать Петьку в детский сад – интересы детей прежде всего! – и сделала это очень вовремя. Под руководством нонны, переводившей для меня итальянский бюрократический на итальянский человеческий, я подала запрос в детский сад до того, как мы с Сандро поженились. И мне как матери-одиночке без единого родственника в Генуе немедленно предоставили на выбор два или три детских сада. Мы выбрали очень милый детский садик в пяти минутах ходьбы от дома, куда мой сын и пошел в сентябре – через год с небольшим после того, как мы с Сандро познакомились.

Но все-таки женским журналам надо было бы сделать поправку. А что, если не у всех потенциальных мужей есть такие замечательные мамы, готовые организовать все для будущей семейной жизни в кратчайшие сроки? Как тогда управиться за год? Или женские журналы не имели в виду такие сложные случаи, как наш?

Vendemmia

Сбор винограда

Наша итальянская подружка Сильвия позвала нас собирать виноград в деревушке, где живут ее родители. «Деревушка» – это, конечно, совсем неправильное слово, «поселок» тоже не подойдет, ну а про «райцентр» лучше и не вспоминать… Наверное, рассказывать надо так: где-то далеко, почти на самой границе Тосканы и Лигурии, на высокой горе стоит замок, около замка теснятся каменные дома с островерхими крышами, а вокруг глухая чаща. Все это называется Веццано. Домов и на полсотни не наберется, по-моему. Красота просто неправдоподобная. Маленький сказочный городок. Не хватает только братьев Гримм с котомками, как в фильме Гилиама. Горбатые улицы и устремленные вверх дома. Внутри домов очень просторно и аскетично. На полу – мозаика, на стенах – фрески. Мебель старинная? Эта – нет! Это новая, девятнадцатого века. А старое вот тут: восемнадцатый, семнадцатый, шестнадцатый век и так далее.

До виноградников от Веццано десять минут ходу. Густой лес, темная зелень, там и сям среди зелени видны морены – гигантские древние камни, оставленные здесь ледником. Вот он сползал здесь, облизывал эти горы своим языком, и какие-то крошки повыпадали. Я все ждала, что сейчас из-за валуна выйдет волк и скажет человечьим голосом… но нет, не вышел. Зато нам навстречу пробежала какая-то пигалица в красной бейсболке, с корзиночкой в руке, что-то мелодично пропела Сильвии, сделала книксен и убежала.

Виноградники вокруг Веццано оказались похожи на русские огороды в пригородах. Небольшие площади, которые обрабатываются явно только по выходным: сельским хозяйством серьезно в Лигурии уже мало кто занимается. Но литров сто-двести каждая семья за год вырабатывает. Свое-то вино, знамо, лучше, чем покупное. Родители Сильвии – руководитель крупной компании и госслужащая среднего звена – с непонятной мне робостью посматривали на молодого человека Сильвии по имени Марко Джорчелли, видно, что им было неловко за свой виноградник и непрофессиональный к нему подход. Постепенно я стала понимать, в чем дело. Марко родился и вырос в Пьемонте, в той его части, где делают знаменитые на всю Италию вина: Dolcetto, Barbera, Barolo, Freisa. А здесь, конечно, так, баловство, а не виноградники…

Но работали мы серьезно – целый день, вполне достаточно, чтобы почувствовать себя итальянскими крестьянами, – срезали виноград, складывали его в пластиковые бадейки, приминали руками, чтобы больше влезло. Даже как-то страшно было сначала: виноград – и вдруг уминать, как хлебный мякиш. Бадейки оттаскивали к большим чанам, тоже пластиковым. Я, признаться, была разочарована… Ну что это? А где корзины из ивовых прутьев? А где… ну ладно, не знаю, из чего должны быть чаны, но не из пластика же? Правда, когда я в первый раз ехала в русскую деревню, я там тоже надеялась с коромыслом по воду ходить. Кто бы мне его хоть показал там, это коромысло…



Потом отплясывали в гигантской бочке вместе с местными жителями – показушничали, конечно, потому что виноград давно уже не мнут ногами, а отжимают по всем правилам науки. Но чтобы сбор винограда оставался праздником, небольшую часть винограда и мнут, и жмут, и носят по старинке. Нам тоже достался кусочек исторической вендеммии – вот мы и в бочке плясали, и факелы жгли, и участвовали в костюмированном шествии – в общем, участвовали в самой настоящей vendemmia в малюсеньком местечке в горах – средневековой деревне…


А вот по неправдоподобно средневековой улице идет мальчик – весь в татуировках и колечках, штаны с попы сползают, ирокез на голове зеленый, и вообще на вид – страшный возмутитель спокойствия и хулиган. Родители Сильвии, заметив его, радостно окликают:

Сiao, giovannoto! Ты на теннис?

На что вообще хулиган очень вежливо отвечает:

– Здравствуйте, синьоры. Нет, я иду праздновать. Мы виноград уже весь собрали, целый день работали. А вы?

– А мы вот только привезли!

– А мы уже и отжали! Хорошего вам вечера!

– Тебе тоже!


Со страшным ревом скатывает скутер с горки и тормозит перед Петькой, который старательно выковыривает брусчатку из мостовой, называется она поэтически на генуэзском диалекте: creüza (произносится «крёза», почти как принцесса Грёза, – в Италии говорят, что генуэзцы – скупердяи, но поэты: они поменяли местами верх и низ – черепица у них серая, а мостовая – оранжевая). Со скутера ссыпается мальчик лет одиннадцати-двенадцати, следом спешит папа, который дал ребенку на скутере покататься (разрешено только с четырнадцати лет), рядом участок карабинеров, парочка этих самых карабинеров стоит у дверей и любуется небом.


КАРАБИНЕРЫ (папе, фамильярно): Ciao, Paolo! Как дела?

МАЛЬЧИК (Пете, церемонно): Добрый день! Что делаете?

ПАПА (карабинерам): Вот тоска тут стоять, да?

ПЕТЯ (церемонно): Варю суп.

КАРАБИНЕРЫ: Блин, какой закат, а?

МАЛЬЧИК (Пете): Вы не позволите мне проехать?

ПАПА: Храсота! (Красота!)

КАРАБИНЕРЫ (дразнятся): Выпьем хоха-холы?


Считается, что тосканцы до сих пор говорят на языке Данте. Говорят они действительно своеобразно, и «Божественную комедию» им, безусловно, легче понимать, чем другим итальянцам. Но первое, что замечаешь в современной тосканской речи – это отсутствие звука «к». Ну не произносят они его! А уж выговорить «кока-кола» им и вовсе не под силу. Самая длинная дразнилка такая: «Пойди в бар и попроси мне одну coca-cola con cannuccia (кока-колу с соломинкой)». И вот плетется несчастный тосканец к стойке бара и старательно приспосабливает язык Данте или, точнее, то, что от него осталось, к кока-коле. Получается так: «О-а-о-ла он анучча».


Петька сидит верхом на скутере и рассказывает про вулканы. Мальчик силится понять Петю. Карабинеры болтают с папой. Дует ветер с моря. Звонят колокола. Из дома выносят корзины с виноградом.

Accidente

Дорожное происшествие, или О том, как важно иметь свое мнение


Мы с Петькой возвращались из детского сада. Как всегда, остановились на пьяцца делла Нунциата (помните, я уже упоминала о «моей любимой Нунциате»?), где Петька изо дня в день торчит по часу, съезжая по перилам на попе, на брюхе, вниз и вверх головой. Перила широкие – это такая металлическая конструкция посреди монументальной мраморной лестницы, ведущей в собор Нунциата (Благовещения по-нашему), заканчиваются перила горизонтальным участком, свалиться с них почти невозможно, и, пока Петя играет, я не ношусь за ним как угорелая, а глазею по сторонам. На этой лестнице всегда сидит несколько человек, занятых тем же… Нет-нет, они совсем не бездельники, эти итальянцы. Просто здесь, как у Пушкина в Москве, назначаются встречи, студенты, выходящие из университета, обмениваются конспектами, туристы закусывают, старушки идут в церковь, нищие… черт его знает, что здесь делают нищие, но денег не просят, это точно. Вот тот, который сидит на порожках Нунциаты, либо призывает меня следить за ребенком («Синьора! Эти ступени – каменные! Если bello упадет, то может разбиться»), либо – если я не попадаюсь ему на глаза, а я уже поумнела и теперь прячусь за колонной – дает всякие советы прохожим. Когда на него перестают обращать внимание, он начинает вопить: «Синьоры! Синьоры! Вы потеряли что-то!» Человек пять оборачиваются. «Улыбку!» – вопит он и закатывается в беззвучном хохоте. Мне нравится думать, что у него есть семья, дом, куча денег, дети ездят на «альфа-ромео», а внуков отдали в немецкий детский сад, и такая тоска-а-а-а дома наступила, что приходится отправляться на Нунциату и развлекаться…


В этот день мы застали следующую картину: милая полицейская барышня (дорожная служба) беседовала у обочины с дамой лет сорока и молодым человеком лет двадцати, а по соседству скучали два скутера. Accidente, подумала я, но исключительно по английской инерции, переводя на итальянский знакомое со школы road incident. Маленькое дорожное происшествие. Сейчас обоим выпишут штраф, и милая барышня в синей форме и белой каске – тоже, кстати, на английский манер – пойдет махать палочкой, а эти двое разъедутся на своих скутерах. Но не тут-то было. Прибыл второй инспектор дорожного движения, через пять минут подъехал третий, и каждый раз участники ДТП повторяли свой рассказ, и каждый раз все более эмоционально. Прибыл четвертый и стал с важным видом выслушивать всех пятерых, то есть двух участников и трех постовых, двое из которых, очевидно, ничего не видели и видеть не могли, но, несомненно, имели свое мнение. Видимо, мнение это склонялось в пользу синьоры, потому что мальчишка совсем уж разгорячился и я, признаюсь, обрадовалась, что услышу, в чем там суть, – до этого все было похоже на немое кино. Но не тут-то было. Все, что орал, выпучив глаза и порываясь куда-то бежать, мальчишка, сводилось к ругательным междометиям стронцо, каццо, к тому, что после сорока надо ложиться и умирать, а не на скутерах ездить, и к тому, что Ева была путана. Хорошо одетая дама, которая вовсе и не собиралась ложиться и умирать, а, очевидно, собиралась и дальше ездить на скутере (такие распущенные особы, как Ева, не могли иметь к ней никакого отношения), пихала его в грудь или тянула его за свитер – в зависимости от направления, в котором он рвался. Зрителей собралось уже человек десять-пятнадцать, и натурально у них тоже было свое мнение по поводу происшествия. И, взяв ближайшего полицейского за пуговицу, это мнение непременно следовало изложить – непринужденно, но веско.

На всей Нунциате оcталось всего два человека, равнодушных к происшествию, – Петя и нищий. Петя катался, нищий за ним следил и поучал – их общение всегда сводится к тому, что нищий комментирует Петины действия на генуэзском (как я уже говорила, ничего общего с итальянским), а Петя катается, не обращая на поучения никакого внимания. По-моему, это вообще основная модель общения детей со взрослыми: взрослые поучают, а дети знай себе катаются и даже саночки не возят.

Петька устал, нищий вернулся на свою лавочку. (Наверху лестницы, под портиком, стоят две мраморные скамьи с львиными лапами, и когда нищий, завернувшись в какую-то попону, возлежит на этом мраморном шедевре, кажется, что он там с римских времен лежит. По крайней мере, поза и невозмутимость достойны настоящего патриция.)

А Петя спустился вниз и спросил: «Мама, а что случилось? – И, без паузы, полицейского: – Ma che cosa è successo?»

Полицейский посмотрел на нас внимательно и с достоинством ответил: «Ничего особенного. Вам, синьора, и тебе, bello, не о чем беспокоиться».

Так мы и ушли домой несолоно хлебавши.

То есть на самом деле получилась история о том, как важно иметь свое мнение.

Дождь

Как непросто страдать в компании человеколюбивых итальянцев

Сандро недавно вспоминал, как в июне я самозабвенно и сладострастно страдала. Как страдала – помню. По какому поводу страдала – не помню. Легко помнить, из-за чего страдал, когда тебя обидели-оскорбили-унизили, но мой любимый никаких поводов к огорчениям мне не дает. Что уж говорить о страданиях! А куда без страданий русской душе? Вот. Пришлось что-то изобретать. По-моему, я переживала, что тяжело мне будет на чужбине – или что-то вроде того. Свадьба была уже неотвратима. Как это я решилась, я не понимала. Поводов к сожалению не было никаких, кроме того, что я в очередной раз прикатилась к новой ситуации совершенно отдельно от моей воли и здравых размышлений. Я обычно только рассуждаю здраво, а размышления – это как-то неподконтрольно: сегодня – в полном здравии, завтра – в уме Мэри-Энн, которая, как известно, страшная дура… Ну вот видите? Какая уж тут здравость, ежели я не знаю, куда меня занесет через две фразы?

Вернемся к самому интересному: я страдала. Почему, не помню. Но помню, что грозила доброму Боженьке кулаком и, захлебываясь слезами, вопрошала: ну почему у меня всегда так? Ну почему? Самый, кстати, популярный вопрос при страданиях. Потом поехала на море. Шел дождь и очень своим присутствием мои страдания облагораживал. Делал их осмысленными. Но страдания – вещь страшно утомительная, и в конце концов, выкупавшись под дождем, я задремала под выступом скалы, завернувшись в огромное полотенце. Было тепло: море, небо, скалы, палаццо, деревья какие-то диковинные вечно в цветах – все укутано теплой серой пеленой дождя, почти невесомого. Здесь-то я и решила спокойно заснуть, чтобы вечером были силы объяснить любимому по пунктам, чегой-то я так несчастна. И в горе и в радости, говоришь? Получи, фашист, гранату! Ах, ты не фашист, а коммунист? И папа у тебя в Сопротивлении воевал? Так я ж тебе не о фашистах, а о душе! То есть все хорошо складывалось. Правильно.

Но не тут-то было. Те отчаянные смельчаки и оригиналы, которые отваживались прийти на море, несмотря на дождь, считали своим долгом подойти ко мне и спросить:


– Синьорина, все порядке? (Да-да, спасибо.)

– Синьорина, вы спите? (Да, сплю.)

– Синьорина, вы просто заснули или плохо себя чувствуете? (Я сплю, СПАСИБО!)

– Синьорина, у вас все хорошо? (Я сплю!) Ах, спите!

– Синьорина, tutto bene? (Tutto bene. ВСЕ ХОРОШО! Я ПРОСТО СПЛЮ!)


Я лесник!!! Лежу здесь и сплю!!!!!! Повторив столько раз, что все у меня в порядке, я безнадежно испортила все свое страдальческое настроение! Ушло! Пропало! Бросило меня одну-одинешеньку на растерзание человеколюбивым итальянцам!

Вокруг меня были горы и море, моросящий теплый дождь, сиреневые цветы, желтые дома с зелеными ставнями, оранжевая мостовая, синий поезд: пять минут – и ты дома, на пьяцца Принчипе, еще сто метров по виа Бальби, зеленщик машет рукой из своей лавки: синьорина, свежая рукола, я вам оставил, как вы просили; чашка кофе в баре, в баре всегда вкуснее: как прошел день, синьорина? – чао, спасибо, хорошего вам вечера; сосед придерживает калитку: прего, синьора! (уж он-то знает, что, несмотря на отчаянно юный возраст – скоро тридцать, я мама и, следовательно, синьора, а никакая не синьорина) – и… «Чао, аморе! Как хорошо, что ты уже дома!»

Довезет ли нас извозчик?

Об особенностях генуэзской географии, дворцах, дожах, Никколо Паганини и Христофоре Колумбе

Пока я не купила карту Генуи, я всерьез опасалась, что самостоятельно я по этому городу передвигаться не смогу. Точнее, передвигаться-то смогу, это всякий дурак умеет, а вот попадать из пункта А в пункт Б…

Коренные генуэзцы при первой возможности сворачивают с прямых и широких улиц в темные и узкие переулки Старого города, где они лихо лавируют в плотном потоке прохожих и торговцев, сворачивают в какие-то еще более узкие проходы, и совершенно непостижимым для меня образом оказываются в нужном месте. Я же, самонадеянно решив погулять в самых что ни на есть аутентичных декорациях Генуэзской республики, скоро поняла, что меня эти переулки выводят в самые неожиданные, очень красивые, но совершенно незнакомые места. Определить, хотя бы очень приблизительно, место назначения мне не удалось ни разу. Сандро очень удивлялся, говоря, что города, более легкого для ориентации на местности, не найти: если переулки бегут вниз, значит, к морю, если вверх – значит, в горы. Чего же проще? Пришлось мне с пятого на десятое пересказывать фонвизинского «Недоросля», чтобы прояснить особенности русской географии.

Русский национальный подход к географии, известный как «извозчик довезет», к Генуе оказался, к сожалению, неприменим: весь Старый город полностью закрыт для машин. И по ночам на замученных лошадях здесь тоже никто никого не катает. Для передвижения есть только один способ – чеховский: влиться в превосходную уличную толпу, так понравившуюся Дорну, и двигаться с ней без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, жить вместе с ней и поверить, что в самом деле возможна одна мировая душа… нет, все это прекрасно, но как же быть с пресловутым пунктом Б?

Как мне ни хотелось без этого обойтись, пришлось обзаводиться картой. Конечно, было неприятно расписываться в полном и абсолютном топографическом кретинизме, но тем не менее ни с первого, ни со второго, ни даже с десятого раза я не могла запомнить маршруты, по которым меня проводили генуэзцы. Точнее, пока меня вели, я все вроде бы отмечала про себя и запоминала, но, как только оказывалась одна в Старом городе, начиналось какое-то колдовство: пытаясь найти детскую спортивную школу, я кружила между средневековыми башнями одна древнее другой, череда темных подворотен, по которым я шла вроде бы к библиотеке, выводила меня на чудесные дворики с роскошными фонтанами, в которых плавали гигантские рыбы, я потерянно блуждала между дворцами сказочной красоты, пока наконец не попадала – каждый раз неожиданно – в какую-нибудь знакомую точку, откуда спешно и целенаправленно убиралась восвояси.

Видимо, генуэзцам прекрасно известны мистические свойства их города, поэтому здесь всем, кто ни попросит, в будочках справочной информации дают очень толковую карту Старого города бесплатно. Этой самой что ни на есть туристической карте я и обязана своими первыми открытиями в Генуе. Моим друзьям-генуэзцам совершенно не пришло в голову прогулять меня по самым «туристическим» местам. Впрочем, и в Москве путешественникам не приходится рассчитывать, что друзья-москвичи добровольно поведут их на Красную площадь.

Многочисленные генуэзские дворцы я решила не брать сразу штурмом, а растянуть слегка удовольствие. Тем более что Петька неожиданно изрек глубокомысленную сентенцию: «В музей надо ходить в плохую погоду», – и я с ним немедленно согласилась. В дождливые выходные мы с ним потом с удовольствием шатались по разным Палаццо Росси, Палаццо Бьянко, Палаццо Турси и другим резиденциям дожей Генуэзской республики. Дворцы, превращенные в картинные галереи, я, признаться, не очень люблю. И дворец уже не совсем дворец, и местная картинная галерея после Лувра, Эрмитажа и лондонской Нэйшнл гэлери выглядит, положа руку на сердце, как-то бедноватенько. Генуэзским дожам, банкирам и арматорам недосуг было растить собственных художников, как это делал Лоренцо Великолепный. Они предпочитали вкладывать деньги (коим, безусловно, знали цену) в хорошо раскрученных живописцев и абсолютно ликвидные произведения искусства, поэтому генуэзские дворцы пестрят большими и малыми голландцами, перемежающимися китайскими вазами эпохи Минь. В полутемных и пустых залах бродят, как привидения, смотрители – по одному на два-три зала, бесшумно отделяются от стены и следуют за одиноким посетителем серой тенью. А у посетителя уже в глазах рябит от ваз и голландцев, и мечтает он только о том, чтобы выбраться отсюда и выпить не спеша кофе, запах которого доносится из кофейни на первом этаже. Впрочем, и в этих дворцах-музеях изредка попадается что-нибудь неожиданное. Так, под самой крышей Палаццо Росси, в бывшем помещении для слуг, мы обнаружили прелестную выставку старинного детского и женского белья, где, сидя на полу, несколько часов открывали и закрывали застекленные ящики бесчисленных комодов под неодобрительным взглядом древней смотрительницы-горбуньи. В другом дворце – Палаццо Турси – посмотрели во всех ракурсах на знаменитую скрипку Никколо Паганини, которую достают из ее хрустального гробика только раз в год – для сольного концерта победителя конкурса Паганини.

На карте я нашла еще и Дом Паганини, но уже на месте выяснила, что «Дом Паганини» в данном случае – просто фигура речи, как Дом музыки, например. Здание, в котором жил в детстве со своими родителями Паганини, было сильно повреждено во время Второй мировой войны, и ныне существующий концертный зал под названием «Дом Паганини» – это очень удачно выбранная и не менее удачно реконструированная церковь в одном из самых красивых районов города. Выглядит этот Дом, правда, более чем аутентично. Если бы мне не дали при входе в руки буклет, я бы ни про какие реконструкции и реставрации и не подумала. Вот ведь парадокс: самые что ни на есть настоящие дворцы, приспособленные под музеи, изнутри кажутся мне не очень удачной декорацией, а из монастырских построек (на этом месте был монументальный комплекс монастыря Санта-Мария делле Грацие) получился со временем настоящий дом великого скрипача, храм музыки, оплот гения, в котором даже горластые туристы-американцы как-то съеживаются, начинают ходить на цыпочках и говорить шепотом.



Не знаю только, к какой категории можно отнести главный аттракцион для туристов под названием «Дом Христофора Колумба». Дом, в котором жила семья великого генуэзского первооткрывателя, также не сохранился. Зато для туристов выделили и сохранили как место паломничества изрядный кусок толстой старой стены и прилегающий к нему миниатюрный садик, окруженный изящной белой колоннадой. Днем туристы исправно фотографируются на фоне колоннады имени великого генуэзца, а по ночам, пока туристы спят, юные и пока еще безвестные генуэзцы бренчат на гитарах, дуют пиво и забивают косячки. Что-что, а осваивать имеющиеся пространства итальянцы умеют.

Мы тоже освоились в своем квартале и оценили красоту Палаццо Реале – ближайшего к нашему дому дворца-музея. Чтобы попасть в него, нам достаточно спуститься с нашей лестницы-скалинаты и перейти виа Бальби. «Реале», то есть «королевским», он называется потому, что когда в Объединенной Италии завелся король, то для своей резиденции в Генуе он выбрал именно этот дворец. Построен этот дворец был задолго до объединения Италии, могущественным семейством Бальби. Семейство это было ничем не лучше и не хуже дюжины других семейств Генуэзской республики, строивших дворцы и башни, командовавших флотами, воевавших с турками и венецианцами – нормальные олигархи, более семисот лет вполне эффективно управлявшие Наияснейшей Республикой Генуи – такой вот был у нее официальный титул – Serenissima Repubblica di Genova. А дворцу семейства Бальби просто повезло – как-то так сложилось, что ничего в нем не трогали. И зеркала там чуточку кривые и давно уже тусклые, и картины с гобеленами висят все на своих местах – так, как владельцам нравилось, то есть больше гобеленов, чем картин, поскольку надо же было холодные каменные стены чем-то прикрывать; и трончик посередине дворца стоит очень скромненький, даже трогательный; но больше всего меня умилили обнаруженные моим ребенком под кроватями позолоченные ночные горшки. Как стояли там, так и стоят. Вот это, я понимаю, дух времени!

В прелестный сад Палаццо Реале, открытый для свободного доступа, мы стали приходить гулять как к себе во двор. Потому что дворов с детскими площадками в Генуе нет по определению. Ну что ж, если нельзя спуститься по лестнице и покачаться на качелях, будем спускаться вниз, чтобы поиграть с черепахами в фонтане. Тем более что на газонах вокруг фонтана круглый год растет настоящая земляника.

Театр и красота

Воспоминания бабушки о театре Пикколо и театре Ла Скала

Иногда наша милая нонна, то бишь бабушка, остается у нас ночевать – она сидит с Петей, когда мы с Сандро ходим на разные протокольные театральные мероприятия. И потом по утрам мы с ней всласть болтаем. Если она забывает, что ей нельзя сознаваться в том, что ей уже 81 год, она рассказывает удивительные вещи – о довоенном времени, о войне, о театре Пикколо, где она работала с момента его основания, о Джорджо Стреллере, о Паоло Грасси… Наша нонна родом из Милана, и сорок с лишним лет, проведенные в Генуе, не перечеркивают миланской юности: нонна до сих пор считает себя миланезе.


Нонна работала в Ла Скала в пору самого расцвета славы Марии Каллас, но Каллас или, как здесь говорят, Ла Каллас (это как Иванов и Иванова; если Каллас, то это «он», а если Ла Каллас – «она») нашу бабушку не впечатлила. Капризная, говорит, она была и пела не так чтобы очень. «Да ладно, – говорю я, – что ты имеешь в виду? Как это? Мария Каллас – и не очень?» Тогда наша очень корректная бабушка слегка зарделась, потеребила платочек, вдохнула, выдохнула и, глядя мне в глаза, с отчаянной смелостью сообщила, что вживую Каллас была действительно «не очень» – на высоких нотах больше верещала, чем пела. За итальянским словом «верещать» мне пришлось сходить в словарь – настолько это было неожиданно. Бабушка вдруг молодо заблестела глазами и стала рассказывать, что одновременно с Каллас в Ла Скала выступала другая певица – сопрано Рената Тебальди, вот та была действительно великолепна, а особенно ей, бабушке, приятно, что не только она так думала, но огромная компания веселых молодых людей – завсегдатаев галерки (ты же знаешь, что только на галерке сидят настоящие любители оперы, остальные в театр ходят, чтобы шубы выгуливать!). И эти самые настоящие любители оперы решили защитить свою любимую Тебальди и пошутить над капризной Каллас, которая как-то там не так брала верхние ноты. Мария Каллас была очень близорука, для нее на сцене кругом наклеивали метки (их часто клеят для самых разных спектаклей, но, как правило, по другому поводу – например, когда актеры должны выйти в полной темноте и занять определенные позиции), а для Марии Каллас надо было, по словам нонны, размечать все сцены. Очков она, разумеется, никогда не носила, злорадно добавляет бабушка, как будто какая-нибудь Норма или Аида может петь свои арии в очках от Диора на носу. Ушлые молодые поклонники Ренаты Тебальди явились на спектакль Каллас с пучками редиски и в конце спектакля покидали эту редиску вместо букетов на сцену. Близорукая Каллас один из таких псевдобукетов подобрала, нежно улыбнулась в сторону невидимой для нее галерки и, только когда прижала «букет» к груди, определила в нем пучок крепкой редиски. Ну, дальнейшее вы себе легко можете вообразить: ах! – говорит дива, убегает со сцены, плачет в гримерной и клянется, что ноги ее больше не будет на этой сцене. К ней прибегает дирекция, уговаривает, утешает и обещает, что никого из ушлых поклонников конкурентки больше ни на галерку, ни вообще в театр не пустят. И обещание свое сдержали. Лично, говорит нонна, директор проследил, чтобы не пускали. «Подожди, – говорю я нонне, – что же получается, что директор знал в лицо завсегдатаев галерки?» – «А как же иначе? – удивляется моему вопросу нонна, – ведь dopo tutto (в конце концов) они и есть главные любители оперы».

Как всегда, мы с нашей бабушкой извлекли из одной и той же истории разный смысл.


Так же я ее пытала о Джорджо Стреллере и Паоло Грасси. Что делали? Что говорили? О театре? О новых пьесах? О Брехте? «Это само собой, – отвечает нонна, – но до меня все больше долетали разговоры в буфете о девушках». Ой, нонна, расскажи, как интересно! И что же они говорили о девушках? Нонна застенчиво улыбается: «Попы сравнивали – у кого красивее».


Мне нужно было прожить полгода в Италии, чтобы оценить эту деталь. Книгу Джорджо Стреллера «Театр для людей» я читала, когда Италия мне была совсем не нужна, чтобы вникать в смысл идей Стреллера, я даже текст до сих пор вижу, как тогда – с кружевной тенью яблоневых веток нашей дачи. А теперь мне вдруг стал интересен сам Стреллер. Отчасти потому, что художником по свету у него работал отец моего мужа – до того, как его сманили в Геную, отчасти потому, что все ранее слышанное и читанное об Италии обрело совсем другое измерение. Итальянцы, живущие в таком откровенном переизбытке культуры, я имею в виду прежде всего ее материальное выражение, должны были каким-то образом выработать иммунитет к нагромождению того Прекрасного, что их окружает, – так я себе объясняю детскую радость, с которой они рассматривают море, попы, небо, лица, ноги и деревья. Красота интересна во всех ее проявлениях, утверждают они, и попробуйте с ними не согласиться.

Рождество

Часть первая. Описательная

В Геную я влюбилась так же, как и в Сандро, – незаметно для себя, а когда сообразила, что попалась, было уже поздно. Короткий роман с этим городом, безусловно, был бы приятен, но долгие отношения с ней сулят волшебные открытия день за днем. И чем дальше – тем лучше. Генуя очень разная – торжественная и светлая около площади Феррари, мрачно-величественная в средневековом Старом городе, шумная и суетливая, как всякий приморский город, в припортовых улочках, спокойная и ухоженная, как Париж на картинках, в буржуазных кварталах Кариньяно… По ней можно ходить неделями и месяцами, и каждый раз она будет новой и неизменно прекрасной. Генуя прекрасна, прекрасна без дураков, но для дураков выдумали слоган: Genova è bella, pulita è ancora più bella – это новая социальная реклама. На всех мусорных машинах нарисована тетка красоты неописуемой – с одной стороны слегка попачканная, а с другой стороны уже помытая – чистотой так и блещет, и подписано: «Генуя красива, а чистая – еще красивее».

Если честно, красота Генуи, по-моему, как раз в некой непричесанности. Ну не туристический это город пока! Стоит все как было, вот так бы и оставить… Вот у нас, например, в Петькиной комнате есть старая фреска, что на ней было нарисовано – неизвестно, но когда думаешь, что это еще в четырнадцатом веке рисовали – легкая дрожь пробегает вдоль позвоночника… А если все это отчистить и отреставрировать – ерунда выйдет. Пыль веков, как патину, нельзя счищать: она смягчает и облагораживает, придает значительности, и не столько объектам, сколько нам самим – смотрим и причащаемся к великой истории человечества. А там под пылью и патиной, может, была аляповатая безвкусица, может, конечно, и шедевр, но лучше не рисковать. Вон стоит несчастная Пизанская башня – то ли гриб, то ли фаллический символ, и никакого тебе замирания сердца. А вывод? Нечего было ее чистить!

Так что Генуя перед Рождеством являет собой мой идеал красоты: окурков на тротуаре не видно, потому что темнеет рано, а на уличном освещении экономят. Зато на каждой улице развешаны гирлянды – и так, и эдак, и вот так. И тебе звезды, и тебе арки, и тебе светящийся шатер и все прочее, на что фантазии хватило. В каждой витрине стоит вертеп – многофигурная композиция на тему Рождества произвольного размера; я видела и вертепы из трех фигурок (Мария, младенец Иисус, он же Джезý бамбино, и Иосиф, он же Джузеппе), и монументальные скульптурные группы вполмагазина, с пещерами, натуральным мхом, фонтанчиками и звездами. Одних только волхвов одиннадцать штук однажды насчитала, животные опять же всех видов – как вчера с Ноева ковчега. Только не подумайте, что негоцианты (то есть лавочники по-нашему) это все в ущерб себе нагородили. Продается в магазинах все подряд, и цены при этом, по выражению Сандро, аморальные. Согласна. Но все равно все носятся как безумные и скупают все, что видят.

Мне бы понаслаждаться, проникнуться рождественским настроением, но не тут-то было! Я же мама! Пожалуйте, мама, принимать участие в благотворительном базаре. Я, признаться, сначала подумала: вот какие молодцы – никто с родителей денег не вымогает, все честно-благородно, сделаем поделки, продадим, деньги детскому саду. Ага, это детям поделки, а мамам – сласти печь! А я максимум, на что способна, это на шарлотку! Поди ее продай, если она выглядит, как… ну как она выглядит? Никак она не выглядит, если ты не знаешь, какова она на вкус! Пришлось печь бисквитики по рецепту из детской книжки про мышонка Атильо. Три раза пекли. Первый раз они вышли очень симпатичными, но неразгрызабельными. Это накануне. Выкинули. С утра единственная моя надежда – Сандро – упорхнул на работу, посоветовав класть поменьше муки. Va bene. Положила поменьше – получились дивные такие лепешечки, похожие на какашечки. Есть здесь такие пирожные, называются brutti ma buoni, то бишь страшненькие, но вкусненькие, – так вот эти brutti ma buoni рядом с нашими просто птифурами показались! Последнюю порцию я вынимала из духовки в тот момент, когда Сандро (тоже мне муж!) в окружении коллег и друзей уже поджидал меня на площади Меридиана, где торжественно открывался благотворительный базар. Оказалось, что присутствовать на таких мероприятиях и покупать свое же и коллегам (а в нашем случае – дирекции театра) скармливать – прямой гражданский долг. Ну ничего, все обошлось. Вполне съедобными оказались бисквитики по рецепту мышонка Атильо. Петька дулся от гордости и социальной значимости (он выполнил высокохудожественную раскраску бисквитиков) и принимал комплименты, а я ругалась по-русски, как печальная проститутка из фильма про интердевочку.

Но это все были еще цветочки! Ягодками оказалась елка в детском саду. Это у нас родители сидят и смотрят, как их чада читают высокую поэзию про снежок и елочку, а здесь родители развлекают детей. Меня, например, записали в родительский хор.

Пять репетиций, ненормальная мамаша – профессиональный хормейстер и неуемный восторг всех, кого в этот хор распределили. Мои отговорки про отсутствие голоса никто слушать не стал, а как только я заикнулась про то, что итальянский мне не родной, все сказали: это ничего, у нас все песни будут по-английски, все будем петь с акцентом. Ну мы и пели! Честное слово, даже в школьном хоре, поющем про Алешу и порошу, я себя чувствовала лучше. Слушатели были в восторге, исполнители были в восторге, хормейстерша своей манерой дирижировать напоминала мультяшного персонажа, а все вместе мы отчетливо напоминали сцену из плохого голливудского фильма. Дети отнеслись к происходящему с сочувствием – им обещали во втором акте вкусненького и газировки – итальянцы вообще не представляют себе праздника без еды… Так что в итоге все вкусно поели – опять же свежеиспеченного, домашненького, тепленького. Воспитательницам, думаю, еще на неделю еды хватило…

А Петя на вопрос «Как праздник?» ответил: «Ну разве же это праздник? Там же были только дети и люди».

Рождество

А что касается самого Рождества, то есть его, так сказать, содержательной части, это, видите ли… гм… За содержанием надо было в церковь ходить, а поскольку я туда не ходила, мне осталась только внешняя канва. Сели-выпили-закусили. Хотя для итальянцев будет точнее «сели-поели-запили». Но суть-то от этого не меняется, верно? Точно, хоть и немножко обидно. Так что давайте, господа, ради собственного спокойствия считать, что суть (читай – истина!) была рядом, даже известно, куда за ней ходить надо, а… мы туда не пошли!

Снег

Из ряда вон выходящее событие

У нас выпал снег. Сколько лет ТАКОГО не было в Генуе, точно неизвестно: то ли десять лет, то ли двести. Цифры все называют разные, но поражены все одинаково. СНЕГ!

Снег, чудесный снег всю ночь валил хлопьями, засыпал и дома, и улицы, и пальмы, и лавры в кадках. Но, скажу вам по секрету, вы все это видели миллионы раз. Заснеженный лавр ничем не отличается от заснеженной елочки. Впрочем, как и все остальное. Красиво. Светло. Небо белое. Другими словами: просто снег.

Первым проснулся Петька и прибежал спрашивать, сделаем ли мы снеговика прям у детского сада, чтоб все видели. Ну, натурально, сделаем, надо только выйти пораньше. Петьку смелó с нашей постели, следом смелó Сандро – ему непременно требовалось высунуться вслед за Петькой на террасу и убедиться, что это снег, а не сладкая манна. Полагаю, манне здесь удивились бы меньше.

И тут начал звонить телефон Сандро. Сначала позвонила журналистка, которая хотела сегодня брать у Сандро интервью. Плача и причитая, она рассказала что живет «на самом верху» – Генуя, как река, стекает вниз с гор, и есть те, кто живет «наверху», «наверху-наверху» и «на самом верху» – и сильно сомневалась, сможет ли спуститься вниз со своего верха. Сандро ее успокоил, как мог, убедил не подвергать свою жизнь риску ради интервью и из дома сегодня ни в коем случае не выходить. Потом позвонили подряд человек пять из театра. Подчиненные говорили неуверенными голосами: я, конечно, попробую сегодня добраться до работы, но… не знаю, не знаю… Сандро бодро говорил: «Con calma! (Спокойно!) Приходи, когда сможешь». Про тех, кто наверху, речь даже и не шла. Звонили те, кто живет вплотную к морю. Коллеги говорили: ну ты видал, а? Это ж сколько навалило? Сантиметры!!!!!

Пока суд да дело, мы собрались и вышли на улицу. Красота! Снег валит стеной. Тишина. Небо даже не белое уже, а какое-то сиреневое. Я немедленно заскучала по нашим с Катькой завтракам в «Этаже» и «Бункере». Сидеть бы сейчас в таком кафе, чай попивать и смотреть, как падает снег. Ну, думаю, сделаю себе подарок – пойду и посижу полчасика в кафе, а потом уже за работу. Ха! Школы-то закрыты. Детские сады тоже. Сантиметровый снег перед детским садом был даже не тронут. То есть таких идиотов, как мы, больше не нашлось. Кому еще, как не русским, могло прийти в голову тащиться в детский сад, когда снег выпал? И как это непонятно, почему школы закрыты? А вдруг кто поскользнется и упадет?

Дети с удовольствием поскальзывались и падали вдали от своих школ. За полчаса на всех улицах выросли снеговики. В снежки играли все, кто отважился выбраться на улицу. Бежали в порт – смотреть, как снег ложится на воду. Бежали на главную улицу города – кататься на пластиковых пакетах за неимением санок. Бежали к фонтану – смотреть, не замерзла ли вода и как она взаимодействует со снегом.

Петьку увела гулять Сильвия, и к обеду я стала уже беспокоиться, не пора ли мне ее выручать. Нашла их в кафе за горячим шоколадом, в компании, разросшейся до пяти человек – мокрых и счастливых. Я спросила Сильвию: «Слушай, а тебе работать сегодня не надо?» Компания счастливых и мокрых людей посмотрела на меня нехорошо. Помолчали. А потом Сильвия сказала: «Слушай, у вас когда море к Москве подойдет, я тебя тоже спрошу – ты сегодня будешь работать или все-таки купаться?»

Сицилия

Катанья и Палермо

Решила записывать впечатления в режиме реального времени. Не знаю, как это делается вообще, у меня это делается сложнехонько. В нашей милой семейке никто тебе по-простому не скажет, что так нельзя и вообще глупости все это. Тебя мягко уводят в сторону от темы, как ребенка, ей-богу. Я, кстати, теперь вполне понимаю Петьку, который сердится на то, что ему вечно зубы заговаривают. Вот, например, последние две недели он строит машинку по производству золота. Очень полезная машинка должна получиться. Бросаешь туда монетку, она делает хрям-хрям – и нá тебе, целая коробка золота. Поначалу все было хорошо: он себе строил, всем рассказывал, все радовались, а потом что-то там не заладилось в постройке и потребовалась помощь взрослых. (Взрослым надо было раньше соображать, когда строительство только начиналось!) И теперь нам ежевечерне надо объяснять Пете, как такую машинку делать. Гнилые отмазы типа «ты ее придумал, ты и строй» не проходят. Поэтому мы его по вечерам забалтываем, и, отходя ко сну, Петька бормочет: «Ну вот, а про машинку для золота опять забыли…»

Вот и мне наш папа заговаривал зубы, чтобы я не брала с собой компьютер. Последним его аргументом было то, что в самолете мне его все равно не разрешат включать. Я очень удивилась, но оказалось, что это правда: включить его в самолете можно было только после специального разрешения командира, а разрешения командира, видимо, выдаются за отдельную мзду, предусмотренную местными авиалиниями – мы же на Сицилию летим!

Говорят, что на Сицилии тебе даже дверь в театр не откроют, пока ты не заплатишь. Не важно, кто ты такой, что ты там привез и откуда ты приехал. Каждый сицилиец, в том числе вахтер, швейцар, официант (командир корабля тоже, надо думать), – всегда царь горы. Говорят, ежели ты сицилийцу дашь понять, что ты тоже не конь в пальто, а и у тебя если не гора, так бугор имеется, то сицилиец по некой специальной, своей, сицилийской, классификации твой бугор оценит, и… неизвестно что. Результаты оценки по этой классификации непредсказуемы. Может, ты бугор, а может, и нет – заранее не определишь.

Ага, прилетели. На улицах, как после атомной войны, ни-ко-го. В чем дело? Холода наступили. Температура плюс десять градусов. Ужас, если вдуматься, поэтому все сидят по домам, носу не высовывают, и оценить правильность рассказов о сицилийцах у меня нет никакой возможности. За неимением лучшего решила оценивать город. Называется Катанья. Стоит прям у подножия вулкана Этна. Из вулкана вьется дымок. В городе ощущается стойкий запах этого дымка. Везде. Очень почему-то напоминает запах русского железнодорожного вокзала. Город весь выстроен из вулканического камня. В сувенирных лавках – поделки из вулканического камня. Например, поцелуй Родена – весь черный и пористый. И все остальное – тоже черное и пористое. А сам город на что похож? На Воронеж с пальмами. Ну хорошо, не Воронеж, а Белгород. Или Старый Оскол. С пальмами. Вот теперь точно: Старый Оскол с пальмами! Объяснила? Нет? Ну поезжайте в Старый Оскол – все поймете. Заодно железную дорогу по пути понюхаете для полноты впечатлений.

От вокзала – забор-забор-забор. Потом – дыра в заборе, в дыру видать необъятный пустырь, на пустыре разбиты палатки. По другой стороне улицы – блочные дома. И так несколько километров. Есть еще, конечно, исторический центр – улочки, площади, лесенки и садики. Все очень мило, но слишком быстро заканчивается. Мне почему-то было очень грустно в Катанье, в первую очередь из-за пустыря, во вторую очередь из-за того, что посмотреть на сицилийцев в массе не удалось (мороз стоял! понимаете, мороз!), а главное, из-за результатов глобализации, которые на Сицилии оказались не экономическими, а эстетическими.


Еще в Москве, когда разыскивали сувениры для очень милых швейцарских коллег, мы натыкались либо на матрешек, либо на большие магазины, которые есть в каждом большом городе: Benetton, Zara, Max Mara, Calzedonia etc. Какой смысл перемещаться в пространстве, если все везде одно и то же? Думаете, что магазины – это не существенно? Я тоже так раньше думала, но вот как раз здесь, в Италии, открыла для себя множество мелких лавочек, в которых продают то, что сделали, а делают те же, кто продает. Как же это чудесно!

Тошнит меня теперь от больших магазинов и – чуть было не написала «общественных столовых» – больших ресторанов. Это какая-то в корне неправильная чудовищная советско-американская идея. Давайте я сразу признаюсь: я в Америке не была, так что, может, я совсем не права, и там полно своих прекрасных маленьких забегаловок, где меню состоит из трех блюд, написаны они от руки, готовит хозяин сам, да так, что пальчики оближешь… Может, и есть, но, опять же, не американские, а итальянские… А если серьезно, то скажите, сколько мы времени в день не заняты своей работой? Утром – десять минут за завтраком. Днем – час за обедом. Вечером… Нет, я понимаю, что у всех разная жизнь, но вот у некоторых большинство послерабочих часов проходит удручающе однообразно: купить еду, принести еду, приготовить еду, съесть еду. А все разнообразие заключается в том, что иногда в кровать падаешь, помыв посуду и почистив зубы, а иногда, падая в кровать, думаешь: да гори они синим огнем, и зубы, и посуда…

И вообще, чем отличается, в сущности, искусство кулинарии от театрального искусства? И то и другое недолговечно. И то и другое бывает разного качества. И то и другое восходит к древнейшим временам («хлеба и зрелищ!»). И то и другое может служить источником чистой радости. Так почему театр – это, понимаете, храм, а еда – это фастфуд разной степени быстроты, но равной степени обезличенности?

Можно, разумеется, не обращать внимания на оценивающие взгляды метрдотелей дорогих ресторанов и острой ненависти официантов (не видели? А вы на их спины смотрели? Нет? Какие выразительные у них спины!). Только на хрена нам весь этот апофеоз лицемерия, называемый хорошим сервисом, если бывает пища, приготовленная с любовью, стаканы, раскрашенные с улыбкой, стол, сделанный специально для тебя и занавески, простроченные бабушкой на стареньком «зингере». Да не важно, что у тебя, нет бабушки, она не умеет шить или у нее нет «зингера»! Та бабушка, которая тебе поможет выбрать ткань, расспросит тебя про твою семью и квартиру и прострочит для тебя шторы, будет тебе как родная. А занавески будут… Вы меня спрашиваете, где эти бабушки? Нет, это я спрашиваю, где эти бабушки! И зачем нам Coin вместо бабушек, Zara вместо тетушек, хлебозавод № 2 вместо знакомого булочника, супермаркет вместо мясника и пирожника, а ресторан «Пушкин» вместо милого и смешного дядьки, у которого ресторанчик три на три метра, а кухня пятнадцать на пятнадцать и который помнит лучше тебя, что ты ела здесь в прошлый раз?

Я знаю, что у нас в России этого всего мало. В России этот класс уничтожали с редкой настойчивостью. Но вот когда в Катанье видишь вывеску Мах Mara на стареньком домике с балконами, разноцветным бельем на веревке, облупившейся краской и прочими атрибутами старых итальянских фильмов – так грустно… Ужас! Хочется толстую тетку с грудями как две дыни, усами и перманентом, которая бы причитала над твоей худобой: «Dio mio! Всего сто сантиметров в бедрах! Как же ты будешь себе мужа искать?» Чтоб ее муж улыбался себе в усы, строча на «зингере», и бормотал себе под нос, что ЭТА синьорина уж как-нибудь, да найдет, а ты бы гордо сообщала, что уже нашла, а тебе чтобы говорили: «Ах, простите, синьора, колечко такое маленькое, я и не заметила», а дядька с усами сказал, что и не сомневался, а тетка с усами говорила: «Да я знаю, куда ты смотришь! Простите его синьора, он вечно только вид делает, что шьет…» – а ты бы на это…

Но вместо всего этого есть три фифы у вешалок, пустой зал, и взгляды, сканирующие твою платежеспособность. Да люблю я и Макса, и Мару, и свои штаны, пошитые трудолюбивыми Дольчей с Габбаной, провались они пропадом! Нет, я не имею ничего против гомосексуалистов!

Все, ребята, приехали. Мы уже в Палермо. Про красоты природы я вам потом расскажу, а сейчас я пойду сок пить. Свежевыжатый. Из сицилийских апельсинов. Апельсины сорок чентезимо килограмм. Один сок, пожалуйста. О, как он на меня посмотрел! А… это я его от футбола отвлекла… Гм, извините, а каноли у вас есть? Понимаете, мне сказали, что на Сицилии… каноли… или каноне… Или канетте? «Черт подери, канетта – это же косячок!» Что-то сладкое, называется… «Черт возьми, как же оно называется? Или это она? Оне?» Спасибо. Извините. А сдача? Опять не понимает! Ну и что мне теперь, в «Макдоналдс», что ли, идти?


В Италии вообще, по-моему, чем дальше от туристических троп – тем лучше. Про Катанью я вам наврала, конечно, там была масса интересных вещей: трогательный слоник на главной площади – символ города, горы апельсинов на каждом углу – примерно как в Москве арбузов в начале осени; мостовые, усыпанные конфетти – мы приехали на следующий день после карнавала; восхитительный кофе – гораздо вкуснее и дешевле, чем на севере Италии; огромный парк в центре города: дорожки, беседки, статуи, фонтаны, – и над всем этим царит Этна. Если бы не Этна, Катанью можно было бы упрекнуть в избыточности. Ну, знаете, немножечко как Софи Лорен – всего много: губ, глаз, волос, энергии. Под красотой мы все-таки привыкли понимать гармонию, а гармония, по-моему, тяготеет скорее к аскетизму, чем к избыточности. Сицилия похожа на ту красавицу, которая, собираясь на званый вечер, надевает на себя все, что у нее накопилось в шкатулках и гардеробе. В Сицилии красота переливается через край, нормальная реакция – зажмуриться и сказать: «Да пошли вы все, хочу в Летний сад!» Но если открыть глаза и поднять голову – увидишь огромную, вполнеба, Этну, дымок над ней, и как-то сразу делается не по себе… Не только потому, что начинаешь думать о недолговечности красоты, но и потому, что хочется думать об этом в другом каком-нибудь месте, подальше отсюда.

Подальше отсюда – Палермо. Еще один сундук с бабушкиными платьями и драгоценностями. Парча, кружево и вышивки валяются вперемешку со старыми платьями, побитыми молью шалями, разбитыми елочными игрушками и неизвестно чьими фотографиями. Про фотографии я едва успела подумать, как наткнулась на рынке между фруктами и хлебом на лотки со старыми карточками: люди в пенсне и люди в форме (что это за форма? кто эти люди?), бодрые физкультурники, гигантские велосипеды – чудеса, одним словом.

Будете в Палермо, бога ради, не останавливайтесь у этих карточек. Вообще лучше бы на рынке не останавливаться. Пройтись – милое дело. Но вот покупка…

Мы, например, остановились купить гигантские лимоны – cedri. В России мне такие никогда не попадались, но, оказывается, специальное русское название все-таки имеют – цитроны или цедраты. Мне больше нравится второе, потому что у них толстенная, мягкая и очень вкусная шкура (именно что цедра!). Мы решили купить три штуки: одну для себя, одну для Сильвии и одну для нонны. После получаса препирательств с продавцом купили десяток, как бы со скидкой, но цены-то нигде не написаны, цены назначаются произвольно в зависимости от внешнего вида покупателей, мы в данном случае были покупателями с Севера, а посему заплатили бездну денег, были за руку отведены в пекарню, где нам впарили еще и мешок хлеба. Овощник ради такого дела бросил свой лоток и сам руководил погрузкой хлеба в наши рюкзаки. При большом стечении народа. Заодно мы узнали, что у него дочь замужем за северянином, что он к нам как к родным, а то мы все боимся сицилийской мафии – верно? Родители его зятя специально приезжали узнавать, не мафиозная ли семья. Боялись! – добавляет он радостно. А что нас бояться? Мы вот честные негоцианты (их уже штук двадцать вокруг нас столпилось, честных), все у нас в открытую, пойдемте, я вас еще в рыбный ряд отведу. Вот, оливок еще возьмите. А ветчины? А апельсинов? Ну хоть специй купите!

Когда мы выбрались и отдышались, мы были навьючены как два осла (очень точная метафора в данном случае) и остаток дня провели не столько под синим небом Сицилии, сколько под своими рюкзаками.

Teatranti – так здесь зовут людей театра – были, напротив, очень сдержанны и деловиты. Шикарно одетый дядька оказался рабочим сцены, держался он очень сухо и официально, провел нас по театру, поразил меня знанием всех деталей, начиная от гримерок и заканчивая фонарями, удивленно и, как мне показалось, неприязненно на меня посмотрел, когда я восхитилась театром, но под конец отвел нас в кафе-кондитерскую, где угостил таким завтраком, какого я в жизни не едала.

За завтраком рассказал удивительную историю. Точнее, две. Одну о театре, который мы осматривали. Вся его строгая красота – результат пожара. Театр выгорел весь, осталась одна коробка, в нем уже начали играть потихоньку, но целиком никак не восстановят. Ну, говорю я, не беда, abbia pazienza, то бишь не все так сразу – надо иметь терпение. «Ага, – говорит он, – la abbiamo già da vent’anni – у нас уже двадцать лет терпение вместо театра. Но это еще что! Вот театро Массимо – самый большой оперный театр в Италии – был закрыт на реконструкцию двадцать лет, так все служащие этого театра получали зарплату (все двадцать лет!), а вахтеры ухитрялись еще и сверхурочные получать. Вот это мафия!»

Пасха

Messa, Pasqua e Pasqualino

Про то, как я не попала на рождественскую мессу, я уже писала. И все же жить в самой католической стране и никогда не бывать на мессе – это просто культурное преступление. Но мой ненаглядный муж, учившийся в католической школе, хоть и умеет изящно становиться на одно колено, крестясь в церкви, зайти в нее может только из соображений эстетических (может быть, потому, что необходимо преклонять колена?). Однажды решив, что монахи все врали про ад и чистилище, он заодно исключил еще и всякую возможность рая, остановившись на коммунистическом варианте «в памяти людской». И все это из-за Джезу бамбино, который, по уверениям монахов, плакал, смотря на непослушных детей. Послушных же монахи подвергали самой страшной для итальянцев пытке – продолжительной молитве перед обедом, в то время как паста, которую, как известно, есть можно только горячей, ОСТЫВАЛА!!! Нет, господа, если вы не живете в Италии, то вы не поймете, что холодная паста, безусловно, входит в число смертных грехов и уж точно идет в списке раньше, чем «не возжелай жены ближнего своего». То есть к мессе мой ненаглядный не ходит. Ни за что! А тем более на Пасху. А мне так вот очень хотелось, особенно посмотреть на всю ту чрезмерную пышность и роскошь, против которой бунтовали протестанты. На всякий случай прямо перед пасхальной мессой я решила спросить знакомых, где будет служба получше – ну, в том смысле, что какой-нибудь хор особенный или органист известный. Какой, говорят, хор? Какой орган? Это, говорят, на концертах. А на мессе тогда что? Как «что»? Сначала читают текст из Евангелия, потом его объясняют, потом все вместе молятся. Ну это понятно, отвечаю я, а поют-то когда? А поют на концерте!

Ладно, думаю, пойду в наш приход. Во-первых, храм один из самых монументальных в Генуе; во-вторых, священник очень симпатичный – он к нам приходил дом благословлять (тоже чудеса в решете, если вдуматься: денег не вымогал, робко спрашивал, не будем ли мы возражать, если мы тут ортодоксы – это так православные по-итальянски называются: ortodossi), в-третьих, еcли будет скучно, можно фрески и скульптуры разглядывать – купол нашей приходской церкви Сан-Карло, бывшей когда-то монастырем Босых Кармелитов, расписывал один из основоположников стиля барокко Доменико Пароди, и статуя Мадонны здесь не просто статуя, а настоящая носовая фигура корабля.

Пришли и сразу потерялись в гигантском храме. Служба уже началась, а нам от входа до скамеечек надо было еще сделать перебежку в двадцать метров. Тихо. Никогда не пробовали делать тихую перебежку с пятилетним ребенком? Это очень смешно: они в этом возрасте, когда ходят на цыпочках, топочут, как слоны. А еще Петька каждые две секунды, как вождь краснокожих на тропе войны, оборачивался, грозил мне пальцем и шипел на всю церковь: «Тссс!» Благослови, Господь, чадолюбивых итальянцев! Добрались и сели без скандала.

В церкви оказалось три калеки или, как говорят итальянцы, quattro gatti – четыре кошки. Два священника, бездна свечей и нежный свет сквозь оранжевые витражи. А главное – все необыкновенно скромно и трогательно до слез. Прочитали Евангелие, объяснили со всевозможными поправками на современность, падре спел что-то нежным голосом на латыни, и под занавес все прочитали «Отче наш». Поддавшись корпоративному духу, даже я прочитала «Отче наш» вслух вместе со всеми – я на русском, они на итальянском – мои соседи по скамеечке даже глазом не моргнули, встали себе и посеменили к причастию, а мы с Петькой – к выходу. Нас уже поджидали друзья, чтобы всем вместе ехать в загородный ресторан на пасхальный обед – четыре часа, шесть перемен блюд, не считая сладкого, кофе и ликеров, – правда, к четвертой перемене уже распогодилось, и ягненка они ели без меня. Мы вместе со всеми детьми, которые были в ресторане, последние два часа счастливо кидали камушки в море. Я еще и набрала мешок разноцветных камушков в дом. До сих пор не понимаю, почему такие декоративные камушки – самый ходовой товар в магазинах «для дома, для семьи», по 5 евро мешочек.

Так что в итоге мы провели Пасху в самом классическом итальянском стиле: и к мессе сходили, и наелись до отвала, и с детьми поиграли, и чуть-чуть денег сэкономили (не важно, сколько мы оставили в ресторане, важно, что на камушках сэкономили!). Вот только знаменитый pasqualino – пасхальный пирог в виде голубки – мне не достался, я же камушки собирала. Хотела было обидеться, а потом передумала. Решила, что завтра куплю такой же. Но со скидкой.

Долгие проводы

Смерть Иоанна Павла II, конклав и новый папа римский

Умер папа римский. Иоанн Павел Второй. Giovanni Paolo II. Наместник Бога на земле, или политик, или христианин, или просто старый мудрый поляк, которому все в общем-то уже надоело?

Мы были на спектакле, когда умер папа римский. Это было почти как у Толстого: «Князь Андрей знал, что умирает, он уже почти что умер…» – и он тоже, надо полагать, знал, все это знали и все последние дни жили немного тише, чем обычно. Где-то там свершалось таинство, и все жили, как бы прислушиваясь: как там? ТАМ было все то же: непостижимое молчание, к которому старались прислушаться. Это молчание было прервано гулом колоколов по всей стране, вслед загудели пароходы в порту, к ним присоединились сигналы машин, все слилось в общий многоголосый гул. Объяснения не потребовались. Все знали, что это значит.

Для нас гул колоколов влился в ткань спектакля на удивление органично. Спектакль не был прерван, нет, напротив, и актеры и зрители получили несколько минут чистейшего, кристального катарсиса – новый и высший смысл обрел текст, удивительно правдивы были актеры, внимательны зрители, секрет причастности вдруг завладел всеми и заставил на несколько минут подняться туда, куда обычно мы боимся даже смотреть.

Режиссер был счастлив, несмотря на то что после спектакля о режиссуре не было сказано ни слова, сидели в баре, очень тихо и по-домашнему, говорили какие-то нежные глупости об умершем папе: как вместо сказок старенькая бабушка по вечерам сказывала внучке монотонным голосом: «А вот папа римский сегодня сказал…»; кто-то постарше вспоминал, как родители следили за предыдущим конклавом, и, переглядываясь с непонятным выражением, говорили: «Опять черный дым», а семилетний мальчик думал о черном дыме и о том, как это, должно быть, страшно, когда в городе черный дым; «Да-да, – добавлял другой, – а я помню, как наконец-то вышел белый дым, и все обрадовались, и вдруг – бац! – и все удивились и даже имени нового папы не могли произнести, ведь это был первый папа неитальянец…» – «А вы помните, с каким акцентом он говорил сначала?» – «…и до конца!» – добавлял кто-то, и все с удовольствием смеялись. И это было удивительно хорошо. Нежно. Интимно, как любят говорить итальянцы, не имея в виду «интимные отношения», а имея в виду – «по-домашнему».

Помпезный фарс начался на следующий день и набирал обороты с невероятной быстротой. Начиналось с открытых круглые сутки церквей и наивных букетиков у портретов папы, потом последовал трехдневный национальный траур, информационная блокада, минуты молчания, одна за другой, сообщения по радио о том, как надо рассчитать время, чтобы прибыть в Рим проститься с папой, эсэмэс о скидках на билеты до Рима, сообщения по ТВ о том, что занимать очередь к папе уже не стоит – Рим переполнен, эмоциональные репортажи о людях, которые, отстояв очередь, становятся в нее снова, и слезы, слезы, цветы, свечи…

В день похорон телевидение было не просто блокировано – оно существовало в режиме советского ТВ времен путчей и прочих переворотов. Только вместо «Лебединого озера» передавалась абсолютно синхронизированная трансляция похорон.

Ощущение волнующее: переключаешься с одного на другой канал волшебной спутниковой системы SKY, а их больше ста, и видишь одно и то же, только голоса комментаторов разные. Куда тут тягаться бывшим двум советским! Застывшие лица, рассчитанные движения, статисты в белой или красной униформе, окаменевшая толпа. И единственный живой персонаж во всем этом помпезном и статичном зрелище – ветер. На протяжении всей церемонии погребения он надувал полотнища, рвал с плеч плащи и накидки, вскидывал рукава сутаны будущего папы, обстоятельно произносящего слова молитвы на плохом итальянском, плохом латинском или плохом английском языке, тысячи красных и белых одежд взлетали и парили над плечами кардиналов, священников, служек, хора. Казалось, что весь церковный клир оброс крыльями, но это как-то настолько неожиданно случилось, что никто так и не понял, что с этими крыльями делать – не ко времени как-то, не к месту, да и вообще… Тысячи крыльев так и трепетали на площади весь день. Опали к вечеру. Ветер стих. Восемь человек взяли гроб с папой и понесли. Бедная тосканская старушка – соседка нашего друга, у которого мы гостили в это время, – потом все удивлялась: сколько же весит этот папа, что его аж ввосьмером несли?

Все дальнейшее случилось быстро и споро. Территорию конклава, за которым я приготовилась пристально наблюдать, в этом году расширили до границ всего Ватикана (ну право слово, что за глупости – запирать взрослых кардиналов в Сикстинской капелле? А пообщаться? А переговорить? Нет, пора уже оставить этот средневековый предрассудок!). Черный дым вышел всего один раз, и то сначала показался белым. Я даже, признаться, думаю, что он и был белым, просто решили, что это как-то неприлично так прямо с первого раза выбрать нового папу. На второй день (я как раз обещала показать Пете черный дым) уже вышел белый дым, а вслед за ним вышел и новый папа. День спустя уже вышли газеты с фотографией симпатичнейшего паренька в форме гитлерюгенда, а еще день спустя все газеты уже писали о том, как новый папа любит кошек, и каламбурили на тему Pastore Tedesco (буквально – «немецкий пастырь»; но этими же словами обозначается обычно и немецкая овчарка). И ни слова о том, что Йозеф Ратцингер – очень серьезный теолог, о его работах, позиции, о вероятной смене курса… ничего похожего. Король умер, да здравствует король! И как это прессе удается выкраивать медийных персонажей по своей мерке даже из самых неподходящих для этого людей?

Casta diva

Опера в Генуе, музыкант-буржуа и Мстислав Ростропович

Сбылась моя мечта – я наконец-то попала в знаменитую итальянскую оперу. К сожалению, пока не в Ла Скала. Муж мой болеет распространенной театральной болезнью и ходит на спектакли в трех случаях: если это работа, если его пригласили и когда неудобно отказаться. Для последнего случая, кстати, у него имеется отличная формула. На вопрос «Как тебе понравилось?» он отвечает: «В жизни не видел ничего подобного» (рекомендую, очень помогает в безнадежных случаях).

В театро Карло Феличе – оперном театре Генуи – была генеральная репетиция «Нормы». Для Сандро это была адская смесь всех трех случаев – один технический директор пригласил другого технического директора посмотреть, как работает новая техника: в этой постановке вместо декораций была сплошная видеопроекция. В итальянских театрах, похоже, окончательно сошли с ума: драматические театры городят на каждом спектакле замки-деревья-купола (минимум на три трейлера, а то, не дай бог, в турне пригласят), а в оперном – ограничиваются видеопроекцией в чистом виде. Хотя «ограничиваются» – не то слово; режиссерское задание, по-моему, состояло из одной фразы: «Сделайте мне красиво». Было красиво. Видеопроекторы работали на всю мощь и демонстрировали все последние достижения видеопроекторной промышленности. Эдакий гигантский шоу-рум.

Зрители в мехах и смокингах (генеральная репетиция! Что бы я понимала?!), зал на полторы тыщщи мест – битком, исполнители, как всегда, в тогах, прикрывающих их необъятные размеры, волнообразные метания хора по сцене – опера, одним словом. Но знаете, что я вам скажу, братцы?

Когда эта бочка в тоге запела Casta diva, а по ее шлейфу, взмывающему ввысь, потекли вниз видеопроекционные цветы – они падали как снег, как медленный белый снег, хор пал на колени, и оркестр стал попадать в ноты – Dio mio, как это было прекрасно! Мы приволокли с собой Петьку – и даже он застыл и перестал спрашивать, кто это пришел и что это он сказал. (Впрочем, может, он как раз к этому моменту осознал, что ему все равно никто ничего внятного не скажет.) А когда ария закончилась, я поняла, что мне больше не жалко, что в Большом, может, и не будет концептуальных постановок, вроде «Детей Розенталя» Сорокина – Десятникова. Да и хрен с ним, с Десятниковым! Под такую музыку, как Casta diva, я готова, не подавившись, проглотить любую чушь про друидов, и толстух в тогах, и хор, никогда не изучавший сцендвижение – да пусть делают что хотят, лишь бы пели!


На выходе столкнулись со смешным дядькой, которому страсть как хотелось поговорить. По виду он был типичным генуэзским borghese (это скорее обыватель, чем буржуй), но оказался музыкантом (бывает же такое!). Он поймал нас за рукав, чтобы рассказать историю о том, как он кормил ужином Вишневскую и Ростроповича. Начало истории я поняла с пятого на десятое – у меня в руках, как рыба, бился Петька, которому не терпелось куда-то скакать, и мне приходилось его придерживать. Пропустила я длинные объяснения, почему Разговорчивый Дядька болтал на репетиции у Ростроповича. Впрочем, и так было понятно, что рот у него закрывается только тромбоном. Ростропович сделал ему замечание, на что Разговорчивый Дядька с достоинством объяснил, что говорил о музыке, Ростропович удивился и сказал: «О! А я думал – о политике!» (последовал длинный экскурс в политику тех дней) – но после репетиции они разговорились (бедный Ростропович!), и Разговорчивый Дядька предложил Ростроповичу вместе выпить. «Согласен, – сказал Ростропович, – но только у вас дома. За ужином. Мы приедем с галлиной, – прибавил он, замахав руками, как крыльями (gallina по-итальянски – курица-несушка, что, видимо, Ростроповича страшно забавляло), – будем есть у вас песто».

Песто – это знаменитый генуэзский соус из молодого базилика. В отличие от пармской ветчины и сицилийских апельсинов, его нельзя экспортировать: по-настоящему он хорош только первой степени свежести – то есть только что приготовленный.

На следующий день вся семья Разговорчивого Дядьки прочесывала Геную в поисках самого лучшего базилика («Еще бы, – понимающе кивнул Сандро, – самый важный песто в жизни!»), протирала бокалы и наглаживала старинные скатерти и салфетки.

«А вот и моя Gallina! – воскликнул Ростропович после репетиции. – Поехали есть песто!»

«Ах, какое у Ростроповича чувство юмора! Maria Vergine! А что он говорил о политике! Боже-боже, как я жалею, что не записывал! А об оперных театрах мира! Нет, положительно, он просто ходячий анекдот!»

Почему-то Gallina была не особенно entusiasta, держалась очень сдержанно. За ужином ее больше всего привлекала наша скатерть – мы специально постелили фамильную скатерть, всю в старинной вышивке – такую умели делать только монахини-кармелитки. Но только те, настоящие, босые кармелитки (carmelitane scalze)! Вот, кстати, как перестали они ходить разутыми, так и разучились вышивать – ну что ты будешь делать? Но когда она увлеклась разглядыванием этой вышивки, у нас от сердца отлегло – наконец-то ей хоть что-то понравилось! И песто, grazie al celo, вышел на славу! Мы, конечно, не поленились, базилик растирали вручную, в каменной ступке – все как положено… Так что ужин удался.

Меня потом спрашивали: «Что ты такого сделал, чтобы понравиться Ростроповичу и Вишневской?» А я скромно отвечал: «Я просто приготовил хороший песто и постелил красивую скатерть».

Слушала я его, слушала и думала: ну как вот с такими бороться? Игнорировать, как Вишневская, или забавляться, как Ростропович? Было бы мне шестнадцать лет, я бы сказала, что надо перевоспитывать. Наверное, чему-то я все-таки научилась, если теперь отчетливо понимаю, что это бесполезно. Но. наверно, я плохо училась, если мне до сих пор хочется задать вопрос:

Может ли в человеке в конце концов музыкант восторжествовать над обывателем?

Nucleo antisofisticazione

Отделение по борьбе с софистикой

Очень меня муж мой Сашенька поразил, когда, отпив однажды из бутылки вина, вознегодовал, закупорил бутылку и пошел жаловаться на производителя в специальное отделение полиции. Называется отделение по борьбе с подделкой вин (а заодно и всего остального, что можно пить). Но это я так на русский перевела. А по-итальянски будет nucleo antisofisticazione. Nucleo – это, как вы понимаете, ядро, товарищи, Sofistica – эт-та, как вы понимаете, софистика, и таким вот образом называется специальное отделение полиции, в которое можно обратиться, если тебе кажется, что качество вина не соответствует написанному на этикетке.

Я почему-то не пошла, но долго себе пыталась представить работу этого отделения.


И представилось мне так.

– Здравствуйте, товарищи, у вас тут борются с подменой смысла, со скверной бабой софистикой? Ну так вот. Написано «Овада, южный склон, урожай 2001 года»! А я так думаю, что это был северный склон, и по поводу года у меня сомнения: наверняка это 2002-й, который, как вам известно, был неудачен во всех отношениях.

Разобраться надо, товарищи!

И товарищи разбираются… Какая идея, а! Вот бы такую группу антисофистов да в Россию!


– У меня, товарищи…

– Тамбовский волк тебе товарищ!

– У меня, господа…

– Господа все в Париже!

– Граждане, у меня голова болит после вчерашнего…

– Ну так бы сразу и говорил!

– Да и говорить-то не могу!

– Видали, а? «Говорить не могу», а сам тут уже полчаса языком чешет!

– Так водка-то паленая…

– Была бы паленая, так ты бы сейчас не ходил и не стоял, так что иди ты, дядя… опохмелиться!

– Так вдруг она опять…

– Ну, будет «опять» – к нам придешь, только бутылку не забудь! Тогда и разберемся!


А еще бы такую группу в театр («что-то мне кажется, что это был не совсем Шекспир, точнее, это был совсем не Шекспир»), в кинематограф («здесь в аннотации сказано «легкая эротика», а по-моему, это было тяжелое порно!»), в книгоиздательство («здесь сказано «с иллюстрациями», так по-моему это, того, не иллюстрации, ЭТО ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО КАКОЕ-ТО!») .

А антисофисты разбирались бы себе, разбирались…


Правильно, впрочем, что я не пошла. Оказалось, что работает волшебное отделение по борьбе с софистикой совсем не так, как я себе представляла. Сознательных граждан, обеспокоенных судьбой отечественного виноделия, благодарят, жмут им руку, с несознательными виноделами действительно разбираются. В случае серьезных нарушений штраф может оказаться таким, что его будут еще три поколения выплачивать. Я прониклась серьезностью ситуации и спросила, что же бывает тем, кто сахар в вино добавляет (как-то мы случайно вернулись к этой теме в большой дружеской компании, где мне ситуацию с поддельными винами объясняли). «Как сахар? – спросили итальянцы, не донеся бокалы со своим вином до рта. – Ты имеешь в виду в портвейн? В ликеры?» – «Да нет же, – попыталась объяснить я, – в вино, чтобы сладкое было?»

Итальянцы поставили свои бокалы на стол и после небольшой паузы осторожно уточнили:

– Ты имеешь в виду мускатные вина? Но там же, собственно, виноград сладкий… он так и называется: мускатный.

Я, понятное дело, опять пустилась в объяснения: говорю, вот ежели самое обычное вино взять, даже не очень хорошее, а потом в него добавить сахар, то оно, конечно, все равно будет не очень хорошим, но зато сладким.

– А, – обрадовались они, снова взявшись за бокалы, – это ты про глинтвейн! Ну это да, но там же еще и специи. Но это зимой, а летом из средненького вина можно сделать вполне приличную сангрию…

Не знаю, поймете ли вы меня, но объяснять мне дальше что-то расхотелось. Жалко, что я так и не узнала, какая официальная мера наказания предусмотрена за добавление сахара в вино. Всю жизнь, можно сказать, об этом мечтала.

Сирокко

Ветер со сложным характером

Сначала я не знала, что ЭТО называется сирокко. В качестве оправдания могу только сказать, что никто и не произносил слова «сирокко». На генуэзском это называется «макайя». Произносится это примерно как в фильме «Формула любви»: «Амор! И глазищами так – ух!» Вот и здесь была неделю та же картина:

– Что-то мне сегодня неможется (грустно, томно, давление скачет, сердце покалывает).

– Макайа! – восклицает собеседник и глазищами так – ух!

Я-то, признаться, думала, что это восклицание такое – вроде аччиденти, и не обращала особого внимания, только недоумевала, что за эпидемия поразила город – всем неможется, все томятся, все жалуются, доверительно заглядывая в глаза зеленщику, почтальону или священнику (нет, вы не подумайте ничего такого, просто, встретив на улице священника своего прихода – а они вечно попадаются навстречу, кстати и некстати, – принято сказать хотя бы пару слов), так вот все жалуются, чтобы в ответ услышать загадочное слово «макайя», удовлетвориться таким ответом, обменяться понимающими взглядами и разойтись по своим делам. Я, конечно, и раньше знала, что генуэзцы любят пожаловаться, но обычно виновники всех бед находятся незамедлительно: правительство, карабинеры, коммунисты, дворники, мэрия, футбольные тренеры, католическая церковь – нет проблем, выбирай не хочу. А тут макайя! Вот поди ж ты!

Почему я не спросила, что это значит? Так макайя действует, знаете ли, на всех, даже на русских, чуть было не сказала – особенно на русских. Томно как-то, немножко грустно, голова чуть-чуть кружится, тоску ощущаешь за плечами так явственно, что начинаешь понимать средневековых монахов, плевавших через левое плечо на дьявола – на них тоже, наверное, время от времени дул сирокко. В городе пасмурно, жарко и влажно, солнце если и выглядывает, то все равно ненадолго, и снова скрывается за облаками, которые, не переставая, гонит горячий и мокрый ветер. Стоит выйти на улицу, как тебе в лицо, в глаза, в уши, в затылок дует, будто из фена, и влажно как в ванной. Если облака проливаются дождем, то под ним можно стоять, как под теплым душем – и отчего бы, собственно, не стоять, если все и так влажное. Все носят с собой зонтики и рассеянно оставляют их где попало, иногда возвращаются за ними, пожимают плечами: макайя! «Макайя!» – понимающе отвечает банковский клерк, немедленно выкладывая зонтик на стойку.

Над портом висит плотная голубая дымка, город погружается в томную лень, разноцветное белье не полощется на ветру между домами, молодые коммунисты около университета, предлагая прохожим газеты, забывают, что они хотели сказать, таксисты не ругаются, скутеры не подрезают автобусы, дети смирно сидят в колясках, мужчины не заглядывают в вырез платья, голуби вокруг Христофора Колумба, и те прекратили летать и бегать: ходят вразвалочку или с достоинством сидят на ступеньках рядом с ангелами и важно смотрят на разморенных сирокко прохожих. Сирокко! Простите, макайя!

Единственное, что делается легко и с удовольствием, так это мечтается о путешествиях:

– Испания? Франция?

– Да нет, что там делать! Вот Истамбул!

– А я хочу в Самарканд или Ташкент…

– Да-да, всю жизнь мечтал туда поехать.

– И я! Там, правда, черт знает что творится…

– Да это не там, а…

– А Наташа мне рассказывала о Байкале!

– Да, вот бы куда поехать!

– А еще лучше на Чукотское море (Мar dеi ciuchi – Мар деи чуки).

Да-а! Чукотское море… И все напряженно вглядываются в даль, улыбаются, морщат носы, чешут подбородок. Il mar dei ciuchi! Вот это да!

В туристических агентствах очереди. Вот где нет томной лени: обсуждаются даты, рейсы, произносятся названия, которых я в жизни не слышала, парочки ругаются: молодые – азартно, пожилые – язвительно, агенты вытирают пот со лба и достают с верхней полки еще одну папку, стряхивая с нее годовую пыль. Ни до чего не договорившись, пары вываливаются на улицу и подставляют лицо под фен сирокко. Чукотское море! Да-а-а… Жаль, что ничего не получилось, но ничего, поедем в следующем году. Да-да, в следующем году – в Лиссабон, в Калькутту, в Карелию, в Мексику… В следующем году. Да.

Un caffé, per favore, нет, лучше бокал вина. «Два», – в первый раз за сегодняшний день соглашается с супругом вторая половина. «Макайя», – понимающе кивает головой официант. Макайя.

Пора, пожалуй, и нам в путь. На даче уже, наверное, жасмин цветет.


Содержание:
 0  вы читаете: У самого синего моря. Итальянский дневник : Наталья Осис  1  Как начинается день в Генуе Лестницы вместо улиц : Наталья Осис
 3  Мелкий бес Генуя и Рим – первое знакомство : Наталья Осис  6  Чай и кофе О нормальном и ненормальном : Наталья Осис
 9  Accidente Дорожное происшествие, или О том, как важно иметь свое мнение : Наталья Осис  12  Театр и красота Воспоминания бабушки о театре Пикколо и театре Ла Скала : Наталья Осис
 15  Сицилия Катанья и Палермо : Наталья Осис  18  Casta diva Опера в Генуе, музыкант-буржуа и Мстислав Ростропович : Наталья Осис
 21  Часть 2 Изобретая велосипед : Наталья Осис  24  Зачем и куда мы бежим? История про грузинского сапожника и сломанный каблук : Наталья Осис
 27  Как радистка Кэт Мама будем кричать по-итальянски : Наталья Осис  30  Клуб по интересам Социальная функция продавцов : Наталья Осис
 33  Мобили Милана Мебельный салон в Милане : Наталья Осис  36  Urbi et orbi Веселый ветер трамонтана и демонстрация под красными флагами : Наталья Осис
 39  О нормальном и ненормальном Русская дача глазами итальянца : Наталья Осис  42  Зачем и куда мы бежим? История про грузинского сапожника и сломанный каблук : Наталья Осис
 45  Как радистка Кэт Мама будем кричать по-итальянски : Наталья Осис  48  Клуб по интересам Социальная функция продавцов : Наталья Осис
 51  Мобили Милана Мебельный салон в Милане : Наталья Осис  54  Urbi et orbi Веселый ветер трамонтана и демонстрация под красными флагами : Наталья Осис
 57  Часть 3 Необратимые изменения : Наталья Осис  60  Трусы свободы Vox populi и способы его выражения : Наталья Осис
 63  Дети Большие и маленькие : Наталья Осис  66  Снежная ностальгия Горнолыжные курорты в Доломитах : Наталья Осис
 69  Жена Ансельма Об одной из песен Фабрицио Де Андре : Наталья Осис  72  Действующие лица Вместо эпилога : Наталья Осис
 75  Liberté, égalité, fraternité Моя печальная история отношений с прислугой : Наталья Осис  78  Эмансипация О правах и обязанностях итальянок : Наталья Осис
 81  j81.html  84  Развесистая клюква Об экспорте национальной культуры : Наталья Осис
 87  100 дней счастья От перемены мест слагаемых… : Наталья Осис  89  Краткий итало-русский разговорник : Наталья Осис
 90  Использовалась литература : У самого синего моря. Итальянский дневник    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap