Приключения : Путешествия и география : ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ (Окончание) : Владимир Санин

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  68  70  71  72  73  74  75  76

вы читаете книгу




ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ (Окончание)

В кают-компании стоял хохот. Это вернувшийся Булатов затеял разговор о способах борьбы с трещинами.

– На одну из станций «Северный полюс», – рассказывал он, – прибыло письмо. Кузнецы, отец и сын, писали, что их взволновало сообщение в газетах о трещинах на станции, и посему они вносят такое предложение: вморозить в края разводий железные стержни и сжать непокорные льдины цепями.

– Это дорого, – прогудел Васильев, – лучше склеивать их клеем БФ.

– Антинаучно, – возразил Агафонов. – Куда проще сажать по краям деревья, чтобы они скрепляли льдины своими корнями.

Володя Гвоздков, который забрел на огонек, тут же предложил оригинальную идею механизма, сшивающего льды суровыми нитками – по принципу швейных машин, а Толя Александров, аэролог, полагал, что куда надежнее заливать трещины цементом.

Веселье вспыхнуло с новой силой, когда вошел Олег Брок и протянул Васильеву радиограмму. Толя подергал усы, чертыхнулся и пустил радиограмму по рукам: ему вменялось в обязанность доставить в институт для анализа трид– цать литров морской воды.

– Ну как ее тащить? – сокрушался несчастный Васильев и обрушился на Олега: – Не мог подождать, через несколько часов я спокойно бы улетел!

Сочувственные реплики друзей заставили Васильева бежать из кают-компании. Вскоре разошлись и остальные. Я остался один, прибрал помещение, вымыл посуду – и тут меня поразила пренеприятнейшая мысль: я намертво забыл о дизельной. А ведь механик Лебедев, ложась спать, строго предупредил, что каждый час я должен следить за показаниями приборов! Пришлось со всех ног мчаться в дизельную. Я смутно помнил, что если температура воды будет такая-то, а давление масла таким-то, Лебедева следует немедленно и беспощадно выдернуть из постели. Я бросился в расположенный рядом с кают-компанией домик механиков. Лебедев безмятежно спал, по-домашнему всхрапывая. Растормошив его, я спросил, на какие показания он велел обратить внимание.

– Температура воды не выше ста, давление не ниже двух, – пробормотал Николай Васильевич и с головой укрылся одеялом. Я вновь пошел в дизельную и сразу же понял, как своевременно это сделал. Приборы показывали жуткую картину: вода, наверное, давно выкипела, а давление масла отсутствовало вовсе. Я снова разбудил Лебедева и сообщил, что дизельная вот-вот взлетит на воздух. Через несколько мгновений сонный механик в наброшенной на белье шубе стоял перед приборами.

– Ну как? – встревоженно спросил я.

– Вы на какие приборы смотрели? – простонал Лебедев.

Я показал: вот на эти.

– А надо было на те! – Лебедев вполголоса пробормотал еще что-то, но за треском дизеля я не расслышал.

Лагерь уснул. Я бродил вокруг кают-компании, то и дело поглядывая в бинокль на торосы. Если они начнут двигаться, я обязан немедленно поднимать тревогу. Медведь появится – тоже тревога. Я в сердцах обругал Жульку и Пузана: днем они вечно вертятся под ногами, а ночью их с фонарем не разыщешь. С ними было бы как-то веселее. Впрочем, у меня есть карабин. Вручая его, комендант Васильев напомнил, что медведя надо стрелять в лопатку, а если встанет на задние лапы – в грудь. Я скептически заглянул в лишенный нарезов ствол и пришел к выводу, что с медведем придется вступать в рукопашную схватку (три раунда по три минуты, победитель получает все). К удовольствию одного из нас этот поединок не состоялся – по причине неявки другого из нас, которому и засчитано поражение. Заходил я и в домики, проверить, не дымят ли печки. Нет печки не дымили, а ребята крепко спали, утомленные работой и событиями уходящей ночи. Скоро переполненные домики примут нормальный вид: возле многих нар стоят наготове чемоданы. Улетают Панов, Васильев, Баранов, Панфилов, Александров и Кизино – ветераны станции.

А это что такое? Возле развода чернеет какая-то фигура. Явное нарушение правил: в одиночку из лагеря выходить запрещено, тем более – без доклада дежурному. Вскоре фигура начала приближаться, приобретая характерные очертания Кизино. Я сурово отчитал метеоролога за самовольство, и Кизино твердо обещал отныне никогда, никогда не преступать правил внутреннего распорядка.

– Я по дороге запишу, можно? В какую сторону едете?

– На остров Диксон. – Трудное молчание.

– А после вашего возвращения? – робко спрашивает репортер.

– Пожалуйста, поговорим.

– Где, Алексей Федорович?

– В Мирном. Приходите к десяти вечера. Только не опаздывайте.

Или такая история. Когда Трешников был начальником антарктической экспедиции, он издал приказ: ввиду опасности падений в трещины ходить только группами и со спасательными средствами. И вот однажды в сопровождении Георгия Ивановича Матвейчука начальник отправился на обход, забыв захватить веревки.

– А как же быть с приказом? – иронически сокрушался Матвейчук.

– Придется влепить самому себе выговор, – посмеивался Трешников.

Неожиданно послышался треск, Матвейчук обернулся – и увидел своего начальника, провалившегося в щель ледника у самого соприкосновения с океаном. Провалился, расставил руки – висит.

– Ты жив, Алексей Федорович?– нагнувшись, осведомился Матвейчук.

– Жив, жив! Беги за ребятами, пусть захватят доску и веревки!

– Бегу! А ты провисишь?

Из щели послышался приглушенный, но сердечный ответ.

Прошло несколько минут, и Трешников снова услышал голос Матвейчука:

– Ты жив, Алексей Федорович?

– Да! Где ребята?

– Понимаешь, я вернулся, чтобы узнать, жив ли ты. – Погоди же! – пообещал Трешников.

Минут через десять примчались ребята, бросили веревку, и нарушивший свой же приказ начальник кое-как выбрался из пропасти. Ребята не поверили своим глазам: Трешников сумел так долго держаться, несмотря на то, что у него была вывихнута при падении рука.

Вот так силища!

И десятки других историй, подлинных и выдуманных, над которыми Трешников сам смеется, возмущаясь и одновременно восхищаясь изобретательностью неведомых рассказчиков.

Больше всего его веселит крепко прилипший титул – «хозяин Арктики». Вот и сейчас кто-то ввалился в кают-компанию и пошутил: «Прилетел „хозяин Арктики“ и такую погоду привез, что без солнечных очков выйти невозможно!»

– А что, интересно, говорили на Диксоне, где я пять дней проторчал из-за пурги? – смеялся Трешников. – Меня представил ему Булатов.

– Долго думаете здесь пробыть? – спросил Алексей Федорович.

– Пока не попросят – ответил я, – от добра добра не ищут; кормят великолепно, сплю в теплом мешке, кино каждый день бесплатное – куда торопиться? – Трешников сокрушенно покачал головой. – Вспомнил одного корреспондента, – проворчал он. – Как-то ранней весной на дрейфующую станцию прислали подарок – ящик помидоров. Корреспондент пришел в полный восторг и из всего многообразия своих впечатлений сосредоточил внимание читателя на самом сильном: как он наелся свежих помидоров на полюсе. Так умилялся – ну просто не жизнь на льдине, а малина!

Я обещал Алексею Федоровичу ни словом не заикаться о свежих помидорах и честно выполнил свое обещание: можете хоть пять раз перелистать мои записки – все равно никаких помидоров не обнаружите. Зато я отыграюсь на апельсинах, про которые никаких клятв не давал. Не скажу, чтобы на станции были горы, целые пирамиды, терриконы апельсинов, но несколько ящиков «Аннушка» привезла. В День станции каждому из нас досталось по одному ярко-рыжему плоду, так что свой первый в нынешнем году апельсин я съел именно на полюсе.

Кают-компанию заполнили все свободные от вахт; шла та непринужденная беседа, из которой начальство может узнать о работе подчиненных куда больше, чем из самого толкового и длинного доклада. Меня и тогда и при последующих встречах с Алексеем Федоровичем приятно поражало отношение к нему зимовщиков. Они как будто забывали, что Трешников директор института, их непосредственное и самое высокое начальство, – ни разу я не увидел и намека на чинопочитание. Но и фамильярности никакой, ни единого грана. В каждом вопросе, в каждой реплике ребят чувствовалось искреннее и огромное уважение учеников к учителю – признанному главе советских полярников, своими ногами прошедшему Арктику вдоль и поперек, участнику десятков дрейфов, зимовок и экспедиций, крупнейшей эрудиции ученому и блестящему организатору; к своему старшему коллеге, который видел и испытал столько, что его уже ничем не удивишь и ничем не напугаешь: в Ледовитом океане купался (однажды по своей воле, раздевшись донага в лютый мороз – чтобы спасти ценный прибор); в ледники и трещины проваливался; от вала торосов спасался; из пурги, аварий и всяких катастроф уходил не счесть сколько раз.

Большой ученый, организатор и практик – такие сочетания Арктике известны. Самые прославленные имена – Фритьоф Нансен и Отто Шмидт, о которых написано много книг, и за ними – их ученики и последователи, еще ждущие своих биографов: Евгений Федоров, Михаил Сомов, Алексей Трешников, Евгений Толстиков…

Начальник одной из первых дрейфующих станций, второй антарктической экспедиции, один из первооткрывателей хребта Ломоносова в Ледовитом океане, автор многих книг и оригинальных теорий – стоит ли говорить, какой интерес вызвало у меня неожиданное знакомство с Трешниковым?

Представьте себе человека, отличающегося даже среди полярников, которых бог ростом не обидел, своей богатырской фигурой; все в нем массивно – черты лица, туловище, руки, плечи. На лацкане пиджака звездочка Героя; спокойный холодноватый взгляд излучает уверенность и волю; кажется, что в присутствии этого человека не может произойти никаких ЧП – настолько крепко он держит в руках и нить разговора и события. Сильный человек, про таких говорят – глыба.

В последующую неделю мне посчастливилось еще дважды – северный мир узок – с ним встречаться.

Мы рассуждали о призвании ученого.

– Трудно, и наверное бессмысленно определять, какой тип ученого больше соответствует современной науке, – говорил Алексей Федорович. – Мы преклоняемся перед Шмидтом времен организации Арктики и перед Шмидтом периода создания космической гипотезы. Каждому свое: один не выходит из кабинета, считая, что при данном уровне науки не обязательно заниматься черной работой на месте событий; другой все хочет увидеть своими глазами, пощупать своими руками и лишь потом изложить на бумаге свои мысли. Не стану скрывать своих симпатий – мне по душе Отто Юльевич… Я не могу серьезно говорить с людьми, которые сожалеют о том «потерянном для науки» времени, которое Шмидт затратил на арктические походы. Стоит ли доказывать, что именно в это «потерянное время» Шмидт создал советскую арктическую школу?

И собеседники молча кивали. Они-то знали о том, что у самого Трешникова, полгода в году не снимающего унты и меховую куртку, иной раз физически не хватает времени обосновать новую гипотезу; но они знали и о том, что будь их Трешников кабинетным ученым, он стал бы автором еще нескольких фолиантов, но не был бы тем Трешниковым, которого так уважают и любят советские полярники.

Он вспоминает о своей молодости:

– …Зимовал я тогда на Новосибирских островах. Как-то повел через льдину, в которой уже были прогалины, упряжку с продуктами для четырех ребят. И вдруг перед упряжкой взлетела какая-то птица. Собаки рванулись за ней – и все мы провалились. Пришлось по плечи в воде идти к берегу, ломая собой лед, наподобие ледокола, и тащить полузатопленную упряжку. Вытащил все-таки… Но тогда, – Трешников вздохнул, – мне было двадцать три года…

Этот разговор мы вели на промежуточной базе, куда несколько часов назад прилетели последние четыре зимовщика с расколотой на куски станции «СП-13». И Василий Сидоров, молодой начальник станции, еще не успевший как следует прийти в себя, вдруг, смущаясь, спросил:

– Алексей Федорович, вы старый полярник, полжизни во льдах… Ну, теперь, когда вы директор и доктор наук, читаете в разных странах доклады на английском языке, Герой и так далее, – что вы испытываете, когда мы, молодежь, едем дрейфовать? Вам не бывает простите… как бы сказать…

– Конечно, бывает! – с силой стукнув кулаком по столу, воскликнул Трешников. – Еще как завидую, черт возьми!

И все рассмеялись – таким искренним был этот крик души.


Содержание:
 0  У Земли на макушке : Владимир Санин  1  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ : Владимир Санин
 2  ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ : Владимир Санин  4  В НОЧНОМ ПОЛЕТЕ : Владимир Санин
 6  ГЛАДКО БЫЛО НА БУМАГЕ… : Владимир Санин  8  ВОТ ОТКУДА НАЧИНАЮТСЯ ПРОГНОЗЫ : Владимир Санин
 10  ПУРГА В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ : Владимир Санин  12  Я ОТПРАВЛЯЮСЬ НА СЕВЕР : Владимир Санин
 14  НА СТАРЕНЬКОМ, ЗАСЛУЖЕННОМ ЛИ-2 : Владимир Санин  16  ОДИССЕЯ НА ЧУКОТКЕ : Владимир Санин
 18  KOMФOPT – КАКИМ ОН ВЫГЛЯДИТ НА СЕВЕРЕ : Владимир Санин  20  РАЗМЫШЛЕНИЯ В СПАЛЬНОМ МЕШКЕ : Владимир Санин
 22  ВЕЧЕР У КАМИНА : Владимир Санин  24  О ДВУХ ЗАЙЦАХ : Владимир Санин
 26  ШТУРМАН МОРОЗОВ : Владимир Санин  28  ДОРОГА НА ПОЛЮС : Владимир Санин
 30  ПЕРВЫЕ МИНУТЫ У ЗЕМЛИ НА МАКУШКЕ : Владимир Санин  32  АНАТОЛИЙ ВАСИЛЬЕВ : Владимир Санин
 34  НА КОМ ЗЕМЛЯ ДЕРЖИТСЯ : Владимир Санин  36  ОДНА МИНУТА НА ЭКРАНЕ : Владимир Санин
 38  ЖУЛЬКА И ПУЗО : Владимир Санин  40  ИНТЕРВЬЮ НАД БЫВШЕЙ ТРЕЩИНОЙ : Владимир Санин
 42  ПУРГА : Владимир Санин  44  ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ : Владимир Санин
 46  ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ (Окончание) : Владимир Санин  48  БУЛАТОВ : Владимир Санин
 50  О ДВУХ ЗАЙЦАХ : Владимир Санин  52  ШТУРМАН МОРОЗОВ : Владимир Санин
 54  ДОРОГА НА ПОЛЮС : Владимир Санин  56  ПЕРВЫЕ МИНУТЫ У ЗЕМЛИ НА МАКУШКЕ : Владимир Санин
 58  АНАТОЛИЙ ВАСИЛЬЕВ : Владимир Санин  60  НА КОМ ЗЕМЛЯ ДЕРЖИТСЯ : Владимир Санин
 62  ОДНА МИНУТА НА ЭКРАНЕ : Владимир Санин  64  ЖУЛЬКА И ПУЗО : Владимир Санин
 66  ИНТЕРВЬЮ НАД БЫВШЕЙ ТРЕЩИНОЙ : Владимир Санин  68  ПУРГА : Владимир Санин
 70  ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ : Владимир Санин  71  ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ) : Владимир Санин
 72  вы читаете: ТРЕВОЖНАЯ НОЧЬ (Окончание) : Владимир Санин  73  ВАХТЕННЫЙ ЖУРНАЛ : Владимир Санин
 74  БУЛАТОВ : Владимир Санин  75  ВМЕСТО ЭПИЛОГА : Владимир Санин
 76  Использовалась литература : У Земли на макушке    



 




sitemap