Приключения : Путешествия и география : ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯКРЫША МИРА : Барбара Сэвидж

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20

вы читаете книгу

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

КРЫША МИРА

Горы были крутыми и террасированными. Разорванная в клочья завеса густого тумана поднималась к небу, мягко оседая на отвесных скалах. Огромные белые птицы скользили мимо, то появляясь, то исчезая в сгустках тумана. Белые птицы вместе с красноватыми глинобитными хижинами, ютившимися в горах, разительно контрастировали с буйной тёмно-зелёной растительностью.

Это был рассвет в Гималаях. Джефф, Ларри и я лежали на деревянных койках с верёвочной сеткой в глинобитном доме, который, как все строения в крошечной деревушке Уоллинг-Стейшн, Непал, прилепился боком к скале. В нашей комнате окна не имели стёкол, и вместе с леденящей сыростью тумана сюда проникал запах цветов. Вид открывался внушительный, а деревушка выглядела мирной и тихой. Мы достигли Шангри-Ла, мне это представлялось с трудом. Внизу Мама и Папа Панди готовили рис и простоквашу для своего семейного завтрака и варили яйца для нас троих.

Когда предыдущей ночью мы приехали в Уоллинг-Стейшн, в конце своего второго дня в Непале, старший мальчик семейства Панди выбежал на улицу поприветствовать нас и предложить разместиться в их доме. Говорил он с нами на английском, который учил в школе.

Уоллинг-Стейшн состоял из десятка домов и горсточки магазинчиков, торговавших мылом, шарфами, пластиковыми браслетами, чаем, крекерами и хлебом. Дома и лавки стояли в линию стена к стене по обеим сторонам дороги. Параллельно дороге, с одной стороны тянулась канава глубиной три и шириной два фута; местами она была заполнена человеческими экскрементами.

Дом семейства Панди был самым милым в Уоллинг-Стейшн. Его стены изнутри были выбелены, а земляные полы покрыты плетёными травяными циновками. Дом имел два этажа и соломенную крышу. Питались на первом этаже, который освещался керосиновыми лампами — за пределами немногих городов электричества в Непале не было. В комнате находились два больших стола с длинными лавками и шкаф, где держали огромные тарелки из нержавейки, из которых едят все непальские крестьяне. Тарелки были одного размера и с тремя секциями: в самую большую накладывали рис, меньшие использовали для дала — чечевичной похлёбки, и для острой смеси из картофеля и томатов. В большинстве отдалённых деревень Непала рис и дал — это всё, что доступно местному населению.

К первому этажу примыкала крытая кухня с очагом и земляной печкой. Посуду мыли водой из металлической бочки, стоявшей снаружи в грязи, на полпути между домом и дорогой. Мыло считалось предметом роскоши, поэтому дети Панди драили посуду землёй и рисовой шелухой.

Второй этаж состоял из двух спален: в одной находилось четыре кровати, в другой — десять. Нам троим предоставили ту, что поменьше. В большой ночевали непальцы, водители грузовиков, которые останавливались в Уоллинг-Стейшн по дороге из Горакхпура в Покхару, город в сорока милях севернее Уоллинг-Стейшн. Каждый водитель платил семье обычные шесть рупий (пятьдесят центов) за койку и обед из риса и дала.

После того как мы занесли свой груз в комнату, Мама Панди предложила приготовить обед и нам. Но я хорошо усвоила урок непальской готовки, преподанный мне двумя ночами ранее, когда мы оказались на индийско-непальской границе после пробега на север от Горакхпура. Я тогда пренебрегла советом, который давал нам почти каждый из американцев, путешествовавших по Непалу: «Готовьте сами: непальцы незнакомы с гигиеной».

От Горакхпура до границы мы двигались почти целый день, и к тому времени, когда завершились иммиграционные и таможенные формальности, слишком стемнело, чтобы проехать ещё семнадцать миль до Батвала, первого непальского города. Мы остановились в гостинице, находившейся с непальской стороны. Место было убогое, но выбора не было. За двадцать одну рупию мы попали в закопчённую комнату, где не было ничего, кроме трёх деревянных кроватей, затянутых рваной москитной сеткой. Есть нам было нечего, так как мы рассчитывали добраться до Батвала и купить еду для обеда там. Поблизости не было никаких лавок с продуктами.

— Мне нужно съесть хоть что-нибудь,— пожаловался Ларри, едва мы устроились.— Я поговорил с одним англичанином, который останавливался здесь. Он уезжал утренним автобусом в Индию. Во всяком случае, он сказал, что съел здесь ленч, и, похоже, с едой всё в порядке.

Желудок у меня был слегка расстроен — возможно, от кубиков льда, «принятых» в Горакхпуре,— но я слишком проголодалась, чтобы отказаться от еды, которую нам предложил приготовить молодой служащий гостиницы. Спустя час он появился с тарелками, наполненными горячей пищей. Яичные булочки толщиной в два дюйма были чудесны, а у лапши и овощей был необычный вкус, тибетский хлеб напоминал куски пережаренного теста. Только у Ларри хватило ума отказаться от хлеба.

В полночь меня уже тошнило и начался понос. Остаток ночи каждые полчаса я ковыляла наружу в сортир (который не был проточным, так как вода не текла, если вырубали электричество). Поспать не пришлось. И не только из-за тошноты, но и из-за мышей: они всё время забирались на москитную сетку и падали через дыры прямо на лицо, и мне приходилось вытряхивать их на пол.

К утру мне стало хуже. Пока Ларри и Джефф собирались, я каждые пятнадцать минут посещала туалет. Семья, содержавшая отель, во время моего поспешного паломничества в сортир каждый раз бросала на меня тревожные взгляды. Между визитами я в изнеможении валилась на койку, ослабев от приступов рвоты. Она не прекращалась с того момента, как появилась. И пришлось извести остатки лекарства против диареи, купленного ещё в Америке. Прошло полчаса, но никакого улучшения не произошло.

Когда же я решила, что не сяду сегодня на велосипед, Ларри и Джефф огласили свой вердикт.

— Нам нужно выбираться отсюда, Барб,— сказал Ларри.— Это клоака. Джефф спросил, есть ли у них питьевая вода, и одна из женщин показала на бадью с водой, где было полно больших червей. И она использовала эту воду для мытья посуды!

— Трудно поверить,— перебил его Джефф.— Но мы стояли там и всё видели, так что факты налицо. Мы наблюдали, как семья готовит завтрак для гостей, и знаешь, как они это делают? Тесто для хлеба и овощи хранятся за ступеньками переднего крыльца, на ступеньки выбрасывается всё что попало, о них соскребают грязь и навоз. И прямо там среди отбросов они раскатывают тесто и режут овощи! А пока они этим занимаются, всё это чёртово время там резвятся мыши!

— Слушай, Барб,— продолжал Ларри.— Мы должны ехать в Батвал. Там мы сможем купить продуктов, которые приготовим сами. И найдём такое место, где мыши не будут скакать по тебе всю ночь и ты сможешь поспать. Мы найдём чудесное, чистое и спокойное место, где ты сможешь отдохнуть, а мы — накормить тебя здоровой пищей. Ну как? Сможешь проделать семнадцать миль? Нам потребуется не больше часа, чтобы добраться туда. Говорят, на протяжении всего пути местность ровная.

Я знала, что Ларри прав: нужно уезжать. Они с Джеффом уже прикрепили мои мат и спальник к велосипеду, и всё, что оставалось, так это влезть на него и преодолеть расстояние в семнадцать миль. В моём распоряжении целый день, так что выглядело это довольно просто.

Я осуществила последнюю прогулку до туалета, потом подняла свой велосипед и стала спускаться вниз по четырём ступенькам крыльца. Тогда-то и обнаружилось, как сильно я ослабла. Спина под тяжестью велосипеда согнулась, ноги тоже, а руки стали опускаться. Грохнувшись на землю, я почувствовала, как зубья цепной передачи вонзились сзади в мою правую ногу.

Ларри стащил с меня велосипед, и все, включая непальское семейство и несколько человек гостей, уставились на мою ногу. Из четырёх глубоких ран, забитых чёрной, вязкой цепной смазкой, струилась кровь. Ларри обхватил меня за талию и внёс обратно в нашу комнату.

— Здесь нечем вымыть твою ногу,— сказал он.— У нас нет кипячёной воды.

— Тогда придётся воспользоваться слюной,— заключила я.

Мы поплевали и стали оттирать. Но без мыла и горячей воды смазка не поддавалась. Я заложила в раны несколько мазков антибактериальной мази; кровь продолжала сочиться.

Ларри перенёс мой велосипед на дорогу, я взобралась на него и, виляя из стороны в сторону, поехала вниз по улице. Казалось, велосипед весит две сотни фунтов, а я слишком ослабла, чтобы объезжать выбоины и камни на дороге.

Не отъехав и полумили от гостиницы, я наткнулась на камень, и передняя шина спустилась. К несчастью, это произошло прямо напротив местной начальной школы, и через несколько секунд около семидесяти чад вместе с кучей учителей высыпали из здания. Они сгрудились около наших велосипедов, пытаясь растащить наши пакеты и пожитки. Я села прямо в грязь, мои мучения удвоились, я отчаянно пыталась сохранить контроль над своими кишками, пока Ларри занимался шиной, а Джефф отгонял детей. Чтобы не чинить пробитую камеру, Ларри установил новую переднюю шину. Резина на старой сносилась, а корд истёрся. Это было четвёртое переднее колесо, которое я меняла с начала нашего путешествия; задних колёс сносилось уже семь.

— Джефф, тебе лучше двигаться дальше,— прокричал Ларри сквозь визг школьников.— Барбара слишком больна и слаба. Неизвестно, сколько времени мы пробудем в Батвале, прежде чем она достаточно окрепнет, чтобы штурмовать горы. Тебе нет смысла терять время, дожидаясь нас. Двигай вперёд. Возможно, после всего мы снова встретимся где-нибудь в Покхаре или Катманду.

— И не подумаю, дружище! — проорал в ответ Джефф.— Я друзей не бросаю. После всего, что мы прошли вместе. Вы оба за мной ухаживали, пока я болел,— покупали всякое такое, поили чаем. Нет, сэр, мы теперь приятели на всю жизнь и связаны друг с другом. Я вас не оставлю. Да и не чувствую себя достаточно приспособленным. И вполне могу отдохнуть в Батвале. К тому же мне надо поработать над своим дневником.

Батвал, как и все остальные города Непала, которые нам предстояло проехать, был значительно беднее и грязнее индийских городов. На его выщербленных улицах лежали гниющие пищевые отбросы, навоз, человеческие фекалии и дохлые мыши. Ларьки с едой выглядели тёмными и грязными, посуду там отчищали землёй и ополаскивали в отвратительно вонявшей воде. Сидя у дверей, женщины и дети занимались поисками вшей в головах друг у друга.

Мы нашли в Батвале небольшой отель с тихими комнатами и общей спальней. Принятые пилюли наконец-то начали действовать, днём я дремала, ела фрукты и крекеры. Утром слабость ещё сохранялась, но спазмы и диарея утихли, и я была готова заняться Гималаями.

В противоположность толкам, которые мы слышали ещё до нашего путешествия, дорога через Непал, проходящая на север от индийской границы до Покхары, а потом — на восток до Катманду и Китая (прежнего Тибета), оказалась вымощенной. Часть дороги между индийской границей и Покхарой, построенная индийцами, усеяна выбоинами, камнями и оползнями. Но участок от Покхары до Китая, проложенный китайцами, за исключением перевала, который как раз перед Катманду был закрыт из-за смены покрытия, был ровным.

В день отъезда из Батвала я чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы замечать новизну окружающей обстановки и необычность народа. На протяжении трёх миль от Батвала местность была равнинной, потом пошли горы, тянувшиеся вверх в пыльной мгле долин. Поначалу мы думали, что это облака. Они не были покрыты снегом, высочайшие пики мы заметим позднее. А это были только предгорья. Но после равнин Индии и Египта они казались огромными. Оказавшись в горах, мы разменяли пятьдесят пять миль по отвесным скалам и совершенно измучились, прежде чем добрались до Уоллинг-Стейшн.

Нас поражало, как по-тропически выглядели горы. Вдоль скал тянулись банановые деревья, папоротники, цветы, водопады, ручьи и посевы риса. Рисовые террасы были даже на самых крутых горах. К этому времени — а стоял поздний ноябрь — уборка риса закончилась и крестьяне вспахивали почву примитивными деревянными плугами на буйволах. Казалось невозможным поверить в то, что эти толстые неуклюжие животные могут преодолевать почти вертикальные подъёмы от одной террасы к другой.

В горах между Батвалом и Уоллинг-Стейшн людей много, но больших городов, запруженных населением, там не было. Мы наконец избавились от толп, характерных для Индии. Деревни были крошечными — всего из восьми или десяти глинобитных домов. Местное население обладало монголоидными чертами: раскосые глаза, приземистая фигура, чёрные волосы и оливкового цвета кожа. Непальские женщины носили сари или длинные юбки с короткими блузками или свитерами, опоясанные шарфами. Они очень сильно отличались от всех женщин, встреченных нами за очень продолжительный отрезок времени. Они курили сигареты и глушили чанг, тибетское пиво, пронзительно кричали и свистели, когда мы проезжали мимо. Эти женщины были настоящими хулиганствующими кухарками, и, не видя много месяцев ничего, кроме молчаливых и раболепных особей женского пола, я подолгу их разглядывала и прислушивалась к их разговорам. Невозможно было припомнить, когда в последний раз я слышала, чтобы женщины хохотали так свободно, как они.

Большинство непальских мужчин носили шорты из хаки, ноги у них были деформированы узловатыми мышцами, развившимися от постоянного лазанья по горам. Долины и горные склоны были усеяны мужчинами, женщинами и детьми, тащившими огромные корзины с вязанками тростника и пшеницы. Корзины переносились на спине, где удерживались с помощью налобной повязки. Несмотря на отсутствие обуви, передвигались носильщики по каменистым тропам очень быстро. Время от времени они останавливались и массировали лоб и шею.

Проехав часть пути от Батвала до Уоллинг-Стейшн, мы остановились для ленча на вершине длинного перевала у поворота к деревне Тенсен. Конечности болели. Нам с Ларри не приходилось эксплуатировать свои горнолазательные мышцы с Италии, и они бурно протестовали на протяжении всего пути вверх. На замызганных стоянках, где обслуживали водителей грузовиков, нам удалось раздобыть крекеры, мандарины, крутые яйца и хлеб.

Никто на нас не пялился. Люди на стоянках смотрели на нас без особого интереса, женщины и дети продолжали заниматься поисками вшей друг у друга. Было замечательно не находиться в центре внимания. Пока рядом с ларьком мы ели свой ленч, проходившие мимо непальцы останавливались только затем, чтобы улыбнуться нам и сказать привет — намасте — и вновь заняться своим делом.

После ленча мы проехали совсем немного — преодолели длинный подъём и начали спускаться, когда Джефф затормозил, съехал на обочину и уставился, задрав голову, на какое-то пятно в небе.

— Что случилось? — спросил Ларри.

— Эти облака. Эти белые облака. По-моему, там не только тучи. Посмотрите туда. Вверх на облака. Что скажете? — Голос Джеффа дрожал от волнения.

Мы с Ларри старательно рассматривали облачное небо; два облака действительно оказались заснеженными пиками.

— Господи Боже, ты прав! — заорал Ларри.— Они и вправду там. Чёрт, мы видим перед собой Гималаи! Мы это сделали! Я не могу поверить, братцы! Наконец мы здесь!

Захватывающее зрелище словно повисших в воздухе вершин приковало нас всех троих к месту. Казалось, они высоки, как звёзды. Через несколько секунд горы скрылись за новой вереницей облаков. Джефф немедленно приступил к празднованию. Он сгрёб меня и Ларри и начал трясти, скакал во всех направлениях, потом обнял ничего не подозревающего непальского мальчугана, проходившего мимо. Перепуганный юнец, едва Джефф его отпустил, отчаянно вопя, умчался по каменистой тропе, тянувшейся вдоль утёса. У меня же, совершенно потрясённой тем, что я в конце концов увидела Гималаи, снова началась диарея. Пришлось срочно ретироваться в группу банановых деревьев, которую мы только что проехали.

Стемнело за час до нашего прибытия в Уоллинг-Стейшн. Батарейки велосипедных фар сели много недель назад, так что оставшиеся десять миль пришлось проделать почти вслепую. Невозможно было разглядеть ни выбоин, ни валунов, ни оползней — время было позднее; но это не самое страшное. Больше всего пугала перспектива съехать влево от дороги. Обочины с той стороны не было, имелся лишь отвесный обрыв глубиной в несколько сот футов со скалами и долиной внизу. На наше счастье, движение на дороге почти отсутствовало. Мы двигались в темноте в сторону Уоллинг-Стейшн, и нам светили лишь звёзды да собственное воодушевление.

Семейство Панди состояло из восьми человек. Старший сын провёл нас в дом и представил своей Ма. Сразу стало ясно, что Ма — главный командир. Она отдавала распоряжения, и все, включая Па, ей подчинялись. Именно Ма нас усадила и расспросила что и как. На английском она могла произнести только несколько слов и основывалась преимущественно на том, что переводил ей сын. Ма хотела знать, откуда мы, куда направляемся, на что похожи наши страны, как нам понравился Непал и как долго мы пробудем в Уоллинг-Стейшн.

— Мама хочет, чтобы вы остались в Уоллинг-Стейшн,— объяснил её сын.— Здесь хорошо. Катманду большой, много людей. Вам не понравится Катманду. Возвращайтесь, оставайтесь здесь. Живите в нашем доме.

Ма носила множество шарфов и ювелирных украшений, и, как у индийских женщин, одна ноздря у неё была перфорирована, и туда был вставлен круглый золотой штифт. Из отверстий, проделанных в верхней части ушного хряща, свисал изящный ряд серёг. Под их тяжестью хрящ опускался, закрывая ушные отверстия.

Во время разговора Ма курила сигарету за сигаретой. Когда мы объяснили, что хотим приготовить себе обед сами, поскольку не привыкли к непальской кухне и из-за моего плохого самочувствия, вызванного едой на границе, она не обиделась. Напротив, она велела Па выделить нам на обед достаточно риса, помидоров, лука и лока. Последний внешне и на вкус напоминает нечто среднее между цуккини и баклажаном. Мы предложили заплатить за еду шесть рупий; Па выдал продуктов в два раза больше, чем нам было нужно. А потом Ма добавила ещё бутылку с чангом.

Пока мы ели, к Ма зашли две приятельницы посмотреть на нас. Они сели на пол на циновки, курили, болтали и пили чанг. За другим столом Па играл в карты с водителями грузовиков, а старшие дети занимались уроками.

После обеда, когда я спросила, где находится туалет, Ма вывела меня из дома и показала куда-то вверх по улице. Было слишком темно, чтобы разобрать, куда именно она указывала. Но на краю городка я обнаружила трёх мужчин, сидевших на корточках у дороги. Каждый из них держал в руке булыжник, который использовался в качестве туалетной бумаги. Я вернулась в дом, вытащила своё полотенце и снова отправилась туда, где видела трёх «орлов».

На обратном пути мимо меня проехала машина, и какое-то время я с трудом соображала, где нахожусь. От солидного ряда её ярких огней казалось, что по дороге несётся, подпрыгивая на ухабах, комета. Это был тридцатифутовый прогулочный пикап с номерными знаками Германии. Основное средство передвижения современного мужчины докатилось и до Гималаев!

На следующее утро представшая перед нами картина восходящего солнца вызвала невольное желание остаться в Уоллинг-Стейшн навсегда. Но после полудня стремление снова своими глазами увидеть высочайшие вершины мира взяло верх.

После завтрака мы с Мамой Панди крепко обнялись на прощанье.

— Ты понравилась ей,— сказал её старший сын.— Она хочет, чтобы ты вернулась и осталась с нами.

— Возможно, когда-нибудь вернусь,— ответила я.— Как знать.

Отъезжая от Уоллинг-Стейшн, я смотрела, обернувшись, на семейство Панди. Па стоял у огня и снова готовил простоквашу, младшие дети мыли посуду, а Ма сидела, перебирая рис. Она, как обычно, шутила над чем-то, и её пронзительный смех следовал за мной вниз по дороге.

Тридцать две мили вниз между Уоллинг-Стейшн и Покхарой вились среди глубоких тропических речных долин, взлетая более десятка раз на мучительные для коленок перевалы, усеянные грязевыми оползнями. Женщины, освободившись от корсажа, принимали свои утренние ванны в ручьях и водопадах. Люди, тащившие на спинах корзины, спешили по тропам, а крестьяне вспахивали свои участочки и пасли буйволов на террасах.

В середине дня мы достигли вершины последнего перевала и начали спускаться в долину Покхара. Шёл мелкий дождь, и низкие серые тучи полностью скрыли долину и Гималаи.

Покхара был расползшимся во все стороны городом с более чем десятитысячным населением. На его грязных улицах толпились непальцы, шерпы, тибетцы и индийцы. На краю города рядом с озером Фью находилось большое скопление дешёвых гостиниц, где останавливались иностранные туристы, альпинисты и наркоманы. Ларри выбрал самую симпатичную из них и зашёл спросить комнату.

— Шестьдесят рупий за нас троих. Это пять баксов. Я сказал им, что мы согласны,— сообщил он, вернувшись.

— Шестьдесят рупий! Ты свихнулся? Здесь же это целое состояние! — дружно возмутились мы с Джеффом.

— Конечно, для Непала это многовато, но прежде, чем вы решите отказаться и отправитесь на поиски варианта подешевле, зайдите для начала и осмотритесь,— настаивал Ларри.

Когда владелец отеля провёл нас с Джеффом в одну из комнат, мы не могли поверить в реальность того, что видим. Мне хорошо запомнилась каждая деталь этой комнаты: ковёр от стены до стены, три кровати с матрасами, чистыми покрывалами и одеялами, в номере была отдельная ванная комната с душем и унитазом. И всё это, удивлялась я, всего лишь за доллар и шестьдесят семь центов с человека. Мы немедленно въехали и остановились там на полторы недели.

В своё первое утро в Покхаре мы с Ларри встали до восхода солнца. Натянули на себя что-то из тёплой одежды и поехали назад к перевалу, пройденному в предыдущий день, чтобы поближе взглянуть на вершины. Едва мы начали подниматься, как с первым проблеском рассвета стал заметен лёгкий туманный покров, стлавшийся на дне долины, и несколько рассеянных плывших по небу облаков. В глинобитных домах, разбросанных по долине Покхара, шло приготовление завтрака, и в белом тумане поднимался бурый дым очагов.

Со смотровой площадки ничего не было видно, пока мы не сообразили посмотреть на север, выше скал, окружавших долину. Впервые мы долго и напряжённо разглядывали высочайшие горы на земле, крышу мира. С нашей зелёной горы, среди травы и банановых деревьев, могло показаться, что вершины Аннапурна и Мачхапушра, 26 500 и 22 950 футов высотой, находятся не далее чем в десяти милях. Их белые пики возвышались над тёмно-зелёными горными цепями, окружавшими долину Покхара, и пронзали ослепительную синеву небес. Ветер уносил с гималайских вершин волны снега и бросал ввысь, закручивая в спирали.

Два часа, пока появившиеся облака не скрыли вершины, мы, обнявшись, сидели в оцепенении на каменной скамье и смотрели на горы, ради которых проехали почти восемнадцать тысяч миль. Они были огромны, величественны и совершенно потрясали. Ещё долго после того, как они исчезли, мы размышляли в тишине о том, как далеко оказались и через что прошли, чтобы попасть сюда. Потом взобрались на свои велосипеды и поехали под уклон с горы.

Полторы недели, проведённые в Покхаре, мы с Ларри бродили, отдыхали, читали, писали письма, а если утро было ясным, ездили на смотровую площадку на перевал. Джефф, вновь мучившийся от диареи и колик, два дня лежал плашмя и постился. На третий день он рискнул отправиться в крошечный гостиничный ресторанчик и вернулся с замечательным сообщением:

— Знаете что! Я выяснил, в чём моя проблема. Заразился солитёром,— сообщил он безо всяких эмоций.

— И как же ты это обнаружил? — задала я вопрос.

— Просто поговорил с американкой в ресторане, и она сказала, что знавала одного путешествовавшего по Пакистану парня, у которого были аналогичные симптомы, включая потерю веса. Так оказалось, что у него солитёр. Вот я и решил больше не поститься, потому что если не ем, то Джингусу ничего не достаётся, и тогда он начинает пережёвывать мои кишки, отчего мне делается ещё хуже.

— Джингусу? — спросила я.

— Верно. Я решил, что его нужно как-то обозвать, и дал ему имя Джингус, которое пришло мне в голову. Джефф и Джингус. Неплохо, а? Я прикинул: мы с ним совместно путешествуем, должно быть, с Пакистана; а может, я заполучил его в Иране. Кто знает? Как бы там ни было, с утра начинаю курс лечения. Женщина сказала, что здесь можно купить в аптеках всё что угодно. Рецепт не нужен. Просто заходишь и сообщаешь им, что требуется,— никаких вопросов не зададут. Поэтому утром я приобрёл себе пилюли для избавления от старого доброго Джингуса.

Джефф безрезультатно принимал своё «глистогонное» на протяжении нескольких дней. Колики продолжались. И несмотря на основательное трёхразовое питание, он продолжал терять в весе.

— Этот проклятый Джингус,— вздыхал он,— терзает мою пищеварительную систему по любому поводу. Что ни проглочу, он всё сжирает.

В конце концов Джефф решился посетить местную клинику, пока не станет ещё хуже. Там у него определили банальную дизентерию, снабдили банкой таблеток тетрациклина и велели принимать по одной-две ежедневно. Спустя пару дней от тетрациклина у него началось улучшение. К 4 декабря он чувствовал себя достаточно окрепшим, чтобы ехать дальше, и мы договорились отправиться на следующий день в Катманду, который был в ста двадцати пяти милях на восток. Но утром желудочные колики и понос начались у Ларри, так что пришлось остаться ещё на день. И уехали мы в итоге шестого.

В первый день, покинув Покхару, мы проехали пятьдесят шесть миль до местечка Маглинг. В шести милях от Покхары цементный мост через реку отсутствовал. Пришлось взвалить велосипеды вместе со всем грузом себе на плечи и протащиться пятьдесят ярдов по воде, доходившей нам до колен. По обоим берегам тянулись фикусы со стаями гигантских чёрных летучих мышей, которые свисали с веток головой вниз.

Небо было совершенно ясным, и с вершины каждого подъёма по дороге к Маглингу перед нами открывалось потрясающее зрелище гималайских пиков. Дорога всё время шла вдоль речного русла. Временами река текла узкими глубокими ущельями и словно лента струилась водопадами по каменистым утёсам; иногда она растекалась по тихим отлогим долинам с рисовыми чеками и плантациями сахарного тростника. Когда русло стеснялось, дорога прижималась к скалам с одной стороны реки, а деревушки лепились на противоположной стороне. Подвесные мосты из деревянных планок и канатов, натянутые над рекой на высоте трёхсот футов, соединяли деревни с дорогой. У многих мостов канаты были оборваны, и секции пешеходного настила опасно свисали под углом в сорок пять градусов.

Неподалёку от Маглинга нам повстречалась свадебная процессия, неторопливо двигавшаяся по середине дороги. Множество музыкантов играли на барабанах, цимбалах, тамбуринах, впереди шествовали духовые инструменты, а следом за ними шёл жених с членами семьи и гостями. В конце процессии четверо мужчин несли на плечах громадную корзину с невестой; её лицо было спрятано за вельветовым жакетом. Когда музыканты заметили наше приближение, то заиграли снова, а остальные осыпали нас цветами.

Маглинг, надо сказать, представлял собой не более чем небольшой ряд из двухэтажных деревянных домов, большая часть которых служила ресторанчиками и гостиницами для водителей грузовиков. На первом этаже каждого дома находилась столовая, на втором располагались спальные помещения. Если прибывшие водители занимали все койки на втором этаже, то семья владельца дома спала внизу, на полу в столовой.

Мы выбрали отель с наименее щелястыми стенами, и каждому из нас предоставили кровать на втором этаже — в одной большой комнате, заставленной длинным рядом деревянных кроватей без матрасов. Освободившись от трёх рупий, это цена риса и дала — овощных и фруктовых лавок в Маглинге не было,— мы присоединились к непальским и индийским шофёрам наверху.

Уснуть здесь было трудно. Шофёры не прекращали болтать почти всю ночь, а в четыре утра поднялись снова. Внизу на полную мощь орал приёмник на батарейках, а дым от дровяной плиты, просачиваясь через щели в досках деревянного пола, лез в нос и глаза. Всю ночь собака хозяев прыгала туда-сюда по нашим койкам и лаяла.

К утру Ларри почувствовал себя так плохо, как никогда за всё время путешествия, но хотел двигаться дальше. Дорога от Маглинга к подножию перевала на Катманду изобиловала короткими крутыми подъёмами, от которых переворачивало его изболевшиеся внутренности. Нам с Джеффом приходилось каждый раз останавливаться и поджидать, пока он доползёт наверх.

В первой половине дня мы проехали множество деревень и один городок, но нигде не оказалось излишков для продажи. Даже в городе удалось достать только крутое яйцо и банан. Поэтому пришлось вынуть наш мешок с рисом и остатки хлопьев, которые мы купили в Покхаре. Когда я бросила рис в котелок с кипящей водой, на поверхность всплыло несколько десятков мелких насекомых. Полюбовавшись недолгое время на их сварившиеся тела, мы заглянули в мешок с рисом. Там кишмя кишели жуки.

— Я съем это в любом случае,— объявил Джефф после продолжительной паузы, возникшей при нашем открытии.— Если мы это выкинем, то, кроме нескольких горсточек хлопьев, есть будет нечего, а я лично не столь силён, чтобы на пустой желудок ехать на велосипеде по горам.

Джефф сварил рис с жуками, и мы съели это варево, игнорируя характерную коричневую пятнистость. К счастью, желудок Ларри оказался устойчив в отношении варёных насекомых. Во второй половине дня дорога пошла через протяжённую долину с плантациями сахарного тростника, и мы слегка закусили тростником, который нам предложили крестьяне.

К концу дня Ларри с большим трудом мог держаться рядом с нами. Каждые пятнадцать минут он тормозил, спрыгивал с велосипеда и бежал в кусты. Опередив его всего на две с половиной мили, мы с Джеффом всё время останавливались и ждали, пока он нас нагонит. Мы смотрели, как медленно, буквально сражаясь с педалями, он проходит поворот и приближается к нам. Мне было больно видеть, как измучен Ларри, у которого, казалось, на протяжении всего пути был неисчерпаемый запас энергии, с каким большим трудом он держится, едва справляясь с велосипедом на ровной местности. Когда он подъехал, то свалился на землю и скорчился на траве.

— Мне нужно несколько минут передышки,— сказал он тихим усталым голосом.

— Не торопись, отдыхай, сколько хочешь. До перекрёстка осталось чуть больше четырёх километров, нам всем за день этого достаточно,— сказала я.

— Слушайте, ребята, не надо оставаться здесь и ждать меня. Не знаю, сколько времени пройдёт, пока я снова смогу влезть на велосипед и ехать дальше; двигайтесь вперёд. Вам лучше поискать, где можно достать еды и остановиться на ночь. А к тому времени, как вы всё это проделаете, я подъеду.

— Ты уверен, что с тобой будет всё в порядке? — спросила я.

— Да, со мной всё будет нормально. Только передохну. А сейчас я чувствую сильную слабость и тошноту. Каждый раз, когда еду вверх, такое ощущение, словно мой желудок завязывают узлом.

— Хорошо, дальше дорога должна быть пологая. Отдыхай столько, сколько нужно, а мы всё подготовим и будем ждать тебя впереди.

Мы проехали по ровной местности не больше километра, а потом дорога пошла круто вверх. Пока мы с Джеффом выжимали педали вверх по склону, нас не оставляла мысль, что будет с Ларри, когда он столкнётся с подъёмом. Мы оба совершенно обессилели к тому времени, как добрались до перекрёстка с дорогой, идущей с востока Индии.

На перекрёстке обе дороги сливались в одну, которая вела вверх через перевал в Катманду. Скопление ветхих, лепившихся друг к другу односкатных построек представляло печальное зрелище. Здесь имелись три гостиницы. Две были деревянными развалюхами, а третья — двухэтажным глинобитным строением с пятью крошечными комнатами без кроватей на верхнем этаже. Управляющий глинобитной гостиницы обременил себя тремя рваными одеялами, которые бросил на пол в одной из комнат, и жестами пригласил войти. Нашу комнату от соседней отделяло четыре доски от пола до потолка, между которыми были огромные щели.

Через дорогу, там, где стояли навесы, мне удалось пополнить список продуктов, не считая риса и компонентов дала, на четыре пункта: лимонад, крутые яйца, хлеб и мандарины. Купленного хватило бы не только на сегодняшний обед, но и на завтрак с ленчем. Мы рассчитывали попасть в Катманду на следующий день в полдень.

В окружении огромных корзин с навозом мы с Джеффом сидели рядом с гостиницей за столом и закусывали, высматривая-поджидая, когда появится Ларри. Оттуда просматривался один километр дороги. К десяти почти стемнело, а Ларри не появился. Когда мы уже решили отправляться за ним, на дороге обозначился его силуэт. Двигался он с трудом, вихляя из стороны в сторону, и я кинулась на окраину посёлка, чтобы встретить.

Я провела его наверх в нашу комнату, и мы сели вместе на одеяла. Стараясь смотреть не слишком пристально, я видела его дрожащие руки, неловко обращавшиеся с едой и лимонадом, которые перед ним стояли. Всё лицо было равномерно серым. Кожа на ощупь оставалась прохладной, но лоб покрыла испарина, а руки были влажными. Только теперь я заметила, как сильно он исхудал. Он терял вес постепенно, начиная с Нью-Дели; но, похудев за последние три дня ещё на семь фунтов, превратился в скелет. Когда он начал говорить, голос у него то и дело пропадал, как будто ему не хватало дыхания.

— После того как вы с Джеффом уехали, я проспал на траве рядом с велосипедом, ох, не помню точно, минут пятнадцать — двадцать, наверное, прежде чем сел на велосипед снова. Сначала со мной всё было о'кей, а потом я столкнулся с этим жутким склоном. Почти сразу, как я стал подниматься, мой желудок скрутило, а голова закружилась и начало тошнить. Понятия не имею, сколько я проехал в таком состоянии. Думаю, с километр или около того. Во всяком случае, следующее, что я могу вспомнить с того момента, как почувствовал себя совершенно больным, так это свой подъём из придорожной канавы.

Открыл глаза, рядом мужчина, который меня трясёт, чтобы привести в сознание. Он выглядел по-настоящему перепуганным. Рядом с ним был маленький мальчик, и когда малыш заметил, что я пришёл в себя, закричал: «Хелло! Хелло! Хелло!» Это заставило меня надолго призадуматься над тем, где, чёрт возьми, я оказался. От слабости я с трудом мог сесть. И знаешь, хотя я окоченел, но почувствовал, что взмок как никогда. Мальчишка продолжал кричать «хелло», мужчина всё так же меня тряс, и наконец до меня дошло: я потерял сознание, когда ехал, и свалился в канаву! Ты можешь поверить? Я действительно отрубился! Думаю, я был сегодня гораздо слабее, чем представлял. К тому времени, как очнулся, сильно стемнело, значит, без сознания я пробыл довольно долго. Хорошо, что этот мужчина шёл мимо!

Они помогли мне подняться и жестами показали, что до перекрёстка впереди недалеко. Но скажу тебе одну вещь: я чертовски боялся снова потерять сознание, прежде чем доберусь сюда. Я нажал на педали, всё тело окоченело и дрожало, а слаб я был, как никогда. Невероятно, но я здесь. Всю дорогу я громко пел в надежде, что это поможет мне не потерять сознание, и старался сосредоточиться на том, что осталось проехать один-два километра. Вот кошмар! Хвала Господу и перевалу с мандаринами! Мне казалось, что никогда не доеду!

Ларри попытался поесть ещё немного, потом надел наушники, чтобы не слышать тяжёлого туберкулёзного кашля Дедушки из соседней комнаты, и уснул на десять часов. Утром руки у него уже не дрожали, но лицо оставалось по-прежнему серым, а на теле появился целый букет зудевших красных пятнышек. У меня они тоже были — от постельных клопов. Их было полно в одеялах, и всю ночь они пировали на наших тёплых невинных телах.

Утром кашель у Дедушки усилился. Пока его семья, Джефф, Ларри и я завтракали за столом на улице, он спустился вниз, завернувшись в одеяло, и вышел в огород для очистки кишечника. Поскольку большинство овощей в Непале удобряются человеческими фекалиями, мы с Ларри убедились, что надо подвергать горячей обработке все купленные овощи и держаться подальше от лука-латука.

После завтрака мы втроём отправились по дороге вверх через перевал — узкой тропе из почвы и грунта, которая с одной стороны обрывалась на глубину в несколько футов. В отдельных местах дорога была перекрыта строительными рабочими: взрослые мужчины и мальчишки убирали камни по одному, вручную, и складывали их в соломенные корзины, стоявшие у края дороги. Из-за дорожного полотна и крутизны подъёма приходилось двигаться медленно и занудно, и, чтобы проехать шесть миль до вершины перевала, нам потребовалось почти два часа. Первые две мили мы боролись с «американскими горками» из глины и камней.

Где-то посередине мы наткнулись на молодого голландца, остановившегося на краю дороги. Он тщательно обследовал свой тяжёлый, односкоростной «хироу», индийского изготовления, который приобрёл в Катманду и на котором надеялся проделать весь путь до Шри-Ланки. К багажнику была прикреплена большая жестяная коробка с его пожитками, а на руле болтались три алюминиевые фляжки.

— Проблемы с машиной? — спросил его Джефф.

— Какие-то неполадки с управлением,— ответил парень. Как большинство голландских туристов, он бегло говорил по-английски.— Чертовски трудно на поворотах.

Ларри спустился с велосипеда, осмотрел и покрутил его передние вилки.

— Дьявол! Похоже, здесь нет ни одного подшипника,— воскликнул он.

Голландец пожал плечами.

— Я тоже так думаю,— сказал он.— Но продавший его мне непалец утверждал, что проверял и нашёл их в отличном состоянии. Но сказать по правде, ехать дальше с такими поворотами — полное самоубийство. Каждый раз, когда наезжаю на ухабы — а их полно на этой дороге,— велосипед меняет направление, тормоза заклинивает, а переднее колесо без конца виляет. Мне страшно спускаться с этой горы. Не помню уж сколько раз я едва не перелетал через край. Но, чёрт побери, если ты переедешь бордюр здесь, в этих горах, то хана, сайонара и так далее!

— Слушай, мне ужасно жаль, но мы не сможем помочь тебе с управлением,— извинился Ларри.

— Да ладно, всё о'кей. Чёрт возьми, понятия не имею, почему я решился купить этот гроб, хотя всё время чувствовал, что с ним что-то не так. Надеюсь, что если доберусь до Индии, то обойдётся. Внизу должна быть равнина, и говорят, там много дорог с покрытием. Во всяком случае, питаю надежду, что в какой-нибудь индийской мастерской найдутся подшипники для фиксации вилок. Мне просто необходимо любым способом отсюда выбраться!

Ему тоже пришлось вблизи столкнуться с мёртвым телом, когда он достиг моста в нижней части «американских горок». В начале подъёма на перевал, когда Джефф, Ларри и я подъезжали к мосту, движение застопорилось на протяжении полукилометра. Мы пробрались между грузовиками и автобусами в начало колонны и увидели, как пустой автобус медленно движется по мосту. Все пассажиры вышли оттуда до начала переезда и ждали у края моста. У всех на лицах было написано сильное волнение. Группа мужчин направляла автобус, так чтобы левая сторона моста оставалась свободной.

— Левая часть моста, должно быть, обрушилась,— предположил Джефф, осмотревшись.

Сказать точно, что произошло, было трудно, так как из-за стоявшей перед нами толпы левой стороны моста видно не было.

Когда автобус наконец перебрался через мост, регулировщики показали пассажирам, чтобы те переходили, и мы втроём тронулись за ними следом. Я ехала первой. Двигаясь по мосту, я взглянула на то пятно, которое автобус так старательно объезжал, думая, что увижу, насколько повреждён мост. Голова человека лежала в луже его собственной крови. Крови было много, и я поняла, что человек мёртв. Слишком потрясённая, чтобы проехать мимо, я остановилась. Хаотически проносились мысли. Почему никто не убрал тело с моста? Как он погиб? Может, ехал на крыше автобуса и забыл пригнуться, когда автобус въехал на мост, и одна из поддерживающих перекладин разбила ему голову. Но почему его не отправили в госпиталь в Катманду?

Ларри заорал, чтобы я двигалась дальше, и, стараясь не смотреть на тело, я проехала мимо. Только через два дня мы узнали, почему никто не сдвинул тело мужчины. Объяснил нам это непальский бизнесмен, с которым мы встретились в кафе в Катманду.

— Они не хотели подвергать душу мужчины осквернению. Мы верим: если кто-нибудь после твоей смерти, кроме врача или членов семьи, притронется к телу, то душа осквернится,— сказал он.— Поэтому люди так старались его не касаться. В прошлом существовал также обычай, согласно которому индийские женщины в Непале совершали обряд самосожжения. Когда умирал муж, жена должна была подвергнуть себя кремации вместе с ним и тем самым выразить ему свою преданность.

К тому времени, как мы втроём достигли высшей точки перевала в Катманду, Ларри выглядел таким бледным, словно мог в любой момент упасть. Джефф же, напротив, разве что не летал.

— Честное слово, не припомню, когда ещё я чувствовал себя так чертовски хорошо! — кричал он.— Этот тетрациклин — чудодейственное лекарство, точно. Да-с, сэр, я чувствую себя совершенно прекрасно! Мы здесь и взобрались на перевал. Мы видели грандиозное зрелище Гималаев — все эти заснеженные пики, взметнувшиеся над горными цепями. На почте в Катманду меня дожидается груда писем; а лучше всего то, что, хвала тетрациклину, теперь мне можно с нетерпением дожидаться встречи со всеми этими морковными кексами, энхиладас и филе-миньон!

— Филе-миньон? О чём это ты, чёрт подери, говоришь? — хотелось знать Ларри.

— Я имею в виду пирожные и энхиладас. Очнись, ты забыл, куда попал? Это Непал. Вспомнил? Непал, рис и дал. Если ты воображаешь, что найдёшь всю эту чепуху непонятно где, значит, у тебя начались галлюцинации.

— Скажи, Джефф, откуда ты вообще знаешь, как выглядят энхиладас? — спросила я.— У вас же в Новой Зеландии их нет, не так ли?

— Это верно, никогда не видел. Понятия не имею, как они выглядят. Но, как только окажемся в Катманду, непременно попробую. Там полно всякой всячины вроде пирогов, кексов и пиццы!

— Да? Ладно, если я больной, то ты просто свихнувшийся новозеландец,— проворчал Ларри во время очередного визита в кусты.— Кексы и мясо!! Парень впал в детство!

— Ну хорошо, раз вы оба думаете, что я чокнулся, посмотрите сюда.

Джефф порылся в своей рулевой сумке и достал тонкий, в бумажной обложке, туристический проспект по Непалу. Он полистал его, пока не нашёл, что хотел, и протянул книжку мне.

— Читай,— сказал он.

Я прочла, и бросившиеся в глаза слова немедленно вызвали у меня выделение желудочного сока: вегетарианская пицца с цветной капустой, горохом, помидорами, луком и сыром; хрустящий яблочный пирог; ореховые кексы; мясо под грибным соусом; рагу из мяса с овощами; шоколадный пудинг и действительно морковный кекс, энхиладас и филе-миньон.

Согласно путеводителю, Катманду, столица одной из беднейших и отсталых стран мира, где большая часть населения существовала почти исключительно за счёт риса и дала, обладал одной из богатейших коллекций кондитерских и ресторанов. В брошюре перечислялись индийский, тибетский, китайский, американский, мексиканский, итальянский и французский рестораны. Там были «К.С. Мистик-бар», ресторан «Домашняя кухня» и магазин «Сладкий пирог».

— Здесь говорится, что многие рестораны и кондитерские возникли, когда в Непале остались, отслужив, некоторые волонтёры Американского Корпуса Мира,— разъяснил Джефф.— У всех иностранцев, побывавших в Катманду, пользуются популярностью дешёвые ганджа и грибы. Иностранные путешественники и альпинисты, прилетающие в Катманду, останавливаются на время в городе для организации подъёма в горы, так что здесь большой спрос на привычную родную пищу. Надо думать, после нескольких недель путешествия на рисе и дале любой готов прикончить прорву пирогов, кексов, бифштексов, пиццы и всего остального. В книжке сказано, что самые дешёвые кондитерские магазины находятся там на Пиг-аллее и около Фрик-стрит. На Фрик-стрит ганджа вывешивают из окон. Множество дешёвых мест, где можно остановиться, и забегаловок.

Первое, что мы сделали, прикатив в Катманду 7 декабря,— отправились прямиком на почту. Непал был главной базой для почтовой корреспонденции Джеффа, который не получал писем из дома с тех пор, как отбыл из Европы, и он ушёл с толстой пачкой. Мы с Ларри никого не просили писать в Катманду; писем можно было не ждать вплоть до Новой Зеландии.

Увидев груду писем, полученных Джеффом, мы осознали, что проведём рождественские праздники в Непале и Таиланде в одиночестве, в окружении сдержанных индуистов и буддистов, вдали от традиционных семейных встреч, без единого слова от родных и друзей, и почувствовали застарелую тоску по дому. Стоя рядом с почтой в Катманду, мы оба ощутили страстное желание вернуться домой, в особенности Ларри.

Едва мы вышли из здания, я бросилась обратно и спросила клерка на всякий случай, нет ли почты для Ларри и меня. Невысокий смуглый непалец, одетый в широкие брюки, пуловер и цветастую кепку, которые носят многие непальские правительственные служащие, порылся на стеллаже в ячейке на «С», улыбнулся и протянул мне письмо. Оно пришло от Кристины. В Лондоне, когда мы виделись с ней последний раз, она с волнением говорила о прекращении велопробега и возвращении к комфортной жизни в Америке.

«Наверное, уже наступит Рождество, когда моё письмо дойдёт (и если вообще дойдёт) до тебя,— писала она.— И я знаю, ты затоскуешь по дому, поэтому, думаю, важно, чтобы ты знала: я переменила решение насчёт возвращения домой. Ты должна знать: я собираюсь продолжить. Похоже, все здесь озабочены только приобретением вещей — домов, машин, телевизоров, стереосистем. Каждый говорит о своей работе, о том, сколько зарабатывает и что потом купит, и т.д. Но что меня по-настоящему бесит, так это когда они начинают выражать недовольство по поводу таких вещей, как цена на бензин; а ещё — КАЖДЫЙ ЕЗДИТ НА МАШИНЕ ВЕЗДЕ. Никому не приходит в голову сесть на велосипед и сэкономить бензин, даже если надо проехать всего квартал. После поездки по Алжиру, насмотревшись на бедность большей части тамошнего населения, мне трудно испытывать особую симпатию к людям здесь, когда они жалуются на то, что не могут сэкономить достаточно денег для покупки супершикарного цветного телевизора или микроволновки, которую видели в витрине магазина с месяц назад.

Так вот, заявляю следующее: я не заметила, как проста жизнь в дороге, и завидую вам обоим. Не могу поверить, что упустила возможность проехать через Гималаи только оттого, что устала от жары и грязи. Многие из нас, американцев, по-настоящему испорчены, правда? Продолжайте. Поверьте мне, вы будете счастливы, сделав это!»

От письма Кристины стало полегче, и наша решимость устояла. Я сложила письмо в рулевой ранец, и с почты мы втроём поехали в отель, который нам рекомендовали в Покхаре, отель «Шакти». Свободным там оказался только один номер на двоих, за тридцать две рупии; мы с Ларри его заняли, а Джефф нашёл себе комнату в отеле вверх по улице.

— Держу пари, небось рады от меня избавиться и побыть хоть на время наедине,— ухмыльнулся Джефф.— Следующие два часа я буду заниматься чтением своих писем и перечту их раз по сто. Потом, попозже, я вернусь сюда, заберу вас обоих, и мы потрясём своим аппетитом ничего не подозревающий Катманду!

Джефф вместе со своим путеводителем оказались совершенно правы в отношении ресторанов Катманду. Во множестве разбросанных по городу ресторанов иностранцы набивали рты и обсуждали свои поездки, восхождения, болезни — оценивали грибы и гандж и говорили о кризисе с заложниками в Иране. Совершенно удивительно, но даже хиппи из Европы, которые обычно с отвращением воспринимают всё, что символизирует американское правительство и американское общество потребления, выступали против иранских террористов.

Посещавшие обычно «К.С. Мистик-бар» иностранцы, в основном американцы, австралийцы, новозеландцы и англичане, были состоятельнее бедных туристов. Потерпевшие крушение — безразличные ко всему и осевшие в Катманду наркоманы — жили в другой части города, группируясь вокруг Фрик-стрит и Пиг-аллеи. Там были очень низкие цены, но в ресторанах можно было заполучить буквально гулявшие среди иностранцев гепатит и амёбную дизентерию. В Катманду на Пиг-аллее, грязной, покрытой навозом, дохлыми крысами и человеческими экскрементами улице, обслуживали тех, кто не брезговал есть и пить из посуды, помытой скверной водой из-под крана после возможного носителя опасной инфекции.

Не переутомляясь и потребляя вегетарианскую пиццу, мясо, рагу, шоколадные кексы и шотландское виски, Ларри, для которого еда всегда была на первом месте, феноменально быстро восстановился за несколько дней. «К.С. Мистик-бар» находился всего в двух кварталах от нашего отеля, и Ларри отправлялся туда по меньшей мере один раз в день, чтобы расправиться за двадцать пять рупий с огромной порцией филе-миньон, картошки и тушёных овощей.

В отличие от Ларри, мне, когда пришло время ресторанов, повезло меньше. Конечно, я знала, что с моим слабым желудком следовало бы их избегать, но устоять было невозможно. Первые четыре дня, проведённые в Катманду, я ела всё, что хотела. Но в одно прекрасное утро пришлось проснуться с воспалённым желудком, режущими болями в животе и поносом. В таком состоянии я провела в Катманду оставшееся время, т.е. всю следующую неделю, а приступы повторялись потом до конца путешествия. Лишь почти год спустя мне удалось наконец от них избавиться.

Первое, что поразило нас в Катманду,— это грязь. Дохлые крысы в навозе, отбросах и экскрементах, лужи из мочи священных коров и дети, плескающиеся прямо на улицах и в переулках. Прогуливаться в ранние часы по городу, когда непальцы выполняют свой утренний ритуал отхаркивания, отплёвываясь и сморкаясь из спален на тротуары под окнами, следовало с осторожностью. Время от времени приходилось увёртываться от рвотных масс.

Но если забыть о грязи, Катманду был экзотическим и пленительным городом, пребывавшим в состоянии постепенного упадка. Вдоль его улиц, где было полно непальцев, индийцев, тибетцев, шерпов, китайцев, светлокожих западных людей, рикш и велосипедов, стояли старинные деревянные здания замысловатого стиля с балконами. Дверные проёмы и оконные карнизы были отделаны фигурками божеств, растительным орнаментом и арабесками. Узкие проходы между зданиями открывались в маленькие тёмные внутренние дворики витиеватых индийских и буддийских храмов, украшенных цветочными гирляндами. Храмы и ступы[*], а также знамёна переполняли улицы, перекрёстки, внутренние дворы и главные площади. А на вершине холма, всего в нескольких километрах от городского центра, каждому был виден храм Свайамбу, храм обезьян, царивший над городом, его населением и долиной внизу.

Центральные улицы Катманду заполняли красочные овощные и фруктовые базары. Стоявшие по краям проезжей части лавки были забиты серебряными украшениями ручной работы, набивными шёлковыми тканями, тибетскими коврами ручного изготовления, непальскими ножами кхукури, молитвенными бубнами и традиционной одеждой.

Первые два дня мы с Ларри потратили на получение виз в Таиланд и приобретение билетов на самолёт до Бангкока. Поскольку Бирма и восточные штаты Индии были закрыты для иностранных туристов, мы были вынуждены перебираться из Непала в Таиланд самолётом. Оставшиеся дни мы занимались исследованием Катманду и района до китайской границы.

Когда выдавалось безоблачное утро, мы проезжали на велосипедах двадцать — тридцать миль в сторону Китая, оставляли свои велосипеды в деревне и поднимались на окрестные горы. Если облака не собирались, то зрелище оттуда открывалось потрясающее. С одной из горных вершин нам удалось увидеть Гималаи на протяжении ста пятидесяти миль, включая и внушающую страх Сагарматху — Эверест.

За два дня до того, как мы запланировали покинуть Непал, у меня случился такой сильный приступ тошноты от чего-то съеденного в «К.С. Мистик-баре», что мне было не до велосипеда или пеших прогулок, включая и прогулки по городу. Утро я провела, сидя в зелёном внутреннем дворике. Там-то я и встретила Салли, остановившуюся в отеле англичанку. Салли выглядела на сорок с небольшим, каштановые волосы до плеч, широко расставленные глаза; она была одета в широкие брюки и свитер с длинными рукавами.

До прошлого года Салли жила в Бангкоке вместе с мужем Дикси, который там работал. Потом, в поисках религиозной общины, которая отвечала бы её душевным устремлениям, она отправилась в Индию, чтобы уяснить для себя, что представляют собой разновидности ашрама. В какой-то мере она нашла, что хотела, в ашраме в Южной Индии, которым руководил, сочетая в своём учении католицизм с индуизмом, священник-бенедиктинец Бид Гриффинс. Последние несколько месяцев Салли провела в ашраме Гриффинса. Она приехала в Непал встретиться с мужем, который прилетал из Бангкока через несколько дней, они намеревались недели три попутешествовать по Гималаям, а потом вместе вернуться в Таиланд.

Когда я вошла во внутренний дворик, рядом с Салли сидела Титсен, девушка из Голландии. Титсен, как оказалось, отправлялась посетить те же ашрамы, где побывала Салли.

— Я знаю, ты собираешься в Пуну,— пожала плечами Салли.— Но должна сказать тебе, Титсен, что этот мужчина показался мне ненормальным и очень опасным. Себя он называет Бхагван, что в переводе означает Господь Бог, разъезжает повсюду в «роллс-ройсе», и все при встрече с ним должны кланяться.

Я поняла, что Салли имеет в виду Радж Ниша. Данная ею характеристика подтверждала пересуды, которые я слышала о нём на стоянке в Нью-Дели.

— Конечно,— продолжала она.— Вместе с десятками тысяч других людей из западных стран я тоже побывала в Пуне в поисках идеального гуру. После всего, что я о нём слышала, мне захотелось его увидеть. Ну, скажу откровенно, желания там остаться у меня не появилось. Обилие свободной любви и запугивание вызвали у меня отвращение. Но, понимаешь, я решила остаться там до утра следующего дня, чтобы побывать на собрании, которым должен был руководить Радж Ниш.

Он прибыл на утреннее сборище в своём «роллс-ройсе», и все перед ним склонились. С места в карьер он начал говорить о Матери Терезе. Ему было крайне неприятно, что ей вручили Нобелевскую премию, и, стоя прямо там, он обозвал её сексуальной извращенкой, получающей удовлетворение от прикосновения к прокажённым.

Можешь вообразить себе, милая Титсен, к этому я была совершенно не готова, тем более что услышала сие от человека, считающего себя таким праведником. Слова этого человека не только пугали меня, но и ошеломляли, тем более что никто явно не собирался их оспаривать. Всё это меня совершенно взбесило, и я вскочила, чтобы возразить. Но едва я открыла рот, как один из свиты Ниша схватил и буквально швырнул меня на пол. После этого я так испугалась, что двинуться не могла.

Сидя там, наблюдая этого человека и слушая его бред, я вдруг совершенно отчётливо почувствовала, что он дьявол. Думаю, что так. У меня действительно появилось ощущение, будто я нахожусь в окружении мощных дьявольских сил. Говорю тебе, Радж Ниш — эманация дьявола. Невозможно описать мой ужас. Когда собрание закончилось, я помчалась прочь. Вернулась в комнату в городской гостинице, схватила свои вещи и первым же поездом уехала на юг. Мне хотелось как можно скорее оказаться подальше от Радж Ниша с его дьявольством. Это был самый жуткий опыт в моей жизни, от которого я не сразу оправилась.

Слова Салли, похоже, поразили и смутили Титсен.

— Но столько голландцев, посещавших Пуну, рассказывали о нём как о замечательном человеке,— сказала она.

— Да, знаю, знаю. Я тоже слышала о нём много удивительного. Поэтому можешь отправляться и убедиться своими глазами. Моё дело предостеречь тебя,— ответила Салли.

Салли проконсультировала Титсен в отношении ряда других ашрамов, потом переключила своё внимание на меня. Узнав, что мы с Ларри отправляемся в Бангкок, Салли настояла, чтобы там мы остановились у неё дома. Ко времени нашего приезда Дикси должен был уже отбыть, так что всё осталось бы в нашем распоряжении.

— Наша экономка, Убон, живёт в задней части дома, и она вас впустит. Я дам вам рекомендательное письмо к домовладельцу. Он живёт рядом,— объяснила Салли.

Я приняла приглашение. Было бы замечательно оказаться в Бангкоке на Рождество в настоящем доме, а не в стерильном, вызывающем тоску номере гостиницы.

За день до нашего отъезда из Катманду Джефф купил себе билет до Рангуна и добыл двухнедельную туристическую визу в посольстве Бирмы. По циркулировавшим среди туристов слухам, можно было во время полёта купить беспошлинно бутылку отличного шотландского виски, продать на чёрном рынке в Рангуне и получить прибыль, достаточную для недельного проживания в Бирме. Джефф очень надеялся, что ему это удастся.

— В посольстве сообщили, что перемещаться по стране на велосипеде мне запрещено. И что, когда я прилечу, мой велосипед будет временно конфискован в аэропорту на всё время пребывания в стране. Так что придётся пользоваться общественным транспортом. Думаю, что, когда прилечу из Рангуна в Бангкок, вы уже отправитесь на юг. Но, кто знает, возможно, ещё снова встретимся где-нибудь на юге Таиланда или в Малайзии. От Бангкока до Сингапура я хочу выложиться по максимуму, чтобы улететь домой в середине января. Но, если не увидимся в Юго-Восточной Азии, буду ждать вас в Новой Зеландии. И вот тогда-то, мои милые, по-настоящему произойдёт великое воссоединение!

В ту ночь мы сидели втроём в нашей комнате в «Шакти» и предавались воспоминаниям о дороге, пройденной от Нью-Дели. Всем нам удалось перенести индийские дороги и непальские желудочные заболевания и вместе достичь Гималаев. Джефф был великолепным другом и товарищем по путешествию, и нам с Ларри было очень жаль с ним расставаться. Казалось непривычным, что дальше мы снова поедем одни.

На следующее утро, 17 декабря, в шесть часов Джефф проводил нас до аэропорта. Небо было ослепительно-синим, а на краю долины над темнеющими горными хребтами вздымались и сияли белые пики Гималаев. Возле крошечной взлётной полосы рядом с буйволом шёл мужчина, босиком, в шортах, с наброшенным на плечи одеялом, которое спасало его от холодного утреннего воздуха. Глядя на них обоих, я подумала о Маме Панди в Уоллинг-Стейшн, и мне захотелось немедленно узнать, вернусь ли я когда-нибудь в это горное королевство.

Грохот самолётного двигателя положил конец моим размышлениям. Итак, снова в путь, сказала я себе; ещё один пугающий перелёт. Как всегда, при входе в аэропорт у меня вспотели ладони и забилось сердце. Я нервничала, ожидая в очереди, пока сотрудник службы безопасности проверит мой багаж. Когда дошло до меня, клерк вынул из моей рулевой сумки жестяную канистру с бензином. Он отвернул пробку, понюхал содержимое и подозрительно посмотрел на меня.

— Это топливо для нашей плиты,— объяснила я.— Я забыла его вылить.

— С бензином запрещено. Я вылью его,— сказал он сухо.

Я была так занята своими страхами по поводу возможной катастрофы нашего самолёта, что не обратила внимания на то, как мужчина поступает с бензином. Ларри, однако, среагировал вовремя.

— Подождите! Не выливайте это сюда! — услышала я, как закричал Ларри позади.

Оказывается, служащий прошёл в вестибюль и, держа в одной руке открытую канистру, а в другой пробку, приготовился вылить бензин в урну с песком. Услышав Ларри, он отдёрнул канистру и рассерженно посмотрел на него.

— Если вы выльете туда бензин, а кто-нибудь бросит горящую сигарету, будет взрыв,— поспешно объяснил Ларри.

— Да? — тупо ответил клерк.

Затем в его глазах появились проблески понимания. Он вышел наружу, вылил бензин на землю, вернулся в терминал, вручил мне канистру и прокричал номер нашего рейса. Ларри и я были на пути в Юго-Восточную Азию.


Содержание:
 0  Мили ниоткуда (Кругосветное путешествие на велосипеде) : Барбара Сэвидж  1  ГЛАВА ПЕРВАЯГЛЯДИ В ОБА : Барбара Сэвидж
 2  ГЛАВА ВТОРАЯПОКА НЕ ПОЗДНО : Барбара Сэвидж  3  ГЛАВА ТРЕТЬЯМЫШЕЧНЫЕ СТРАДАНИЯ : Барбара Сэвидж
 4  ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯМЕДВЕДИ : Барбара Сэвидж  5  ГЛАВА ПЯТАЯШОССЕ 212: БЕСКОНЕЧНАЯ ДОРОГА : Барбара Сэвидж
 6  ГЛАВА ШЕСТАЯСЕВЕРНОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО : Барбара Сэвидж  7  ГЛАВА СЕДЬМАЯМОРОЗЫ,ИЛИ ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ ПО-САМОАНСКИ : Барбара Сэвидж
 8  ГЛАВА ВОСЬМАЯХОЧЕШЬ ЖИТЬ — УМЕЙ НЫРЯТЬ : Барбара Сэвидж  9  ГЛАВА ДЕВЯТАЯЖАРКИЙ УГОЛЁК И БРЕНДИ : Барбара Сэвидж
 10  ГЛАВА ДЕСЯТАЯМАРОККО : Барбара Сэвидж  11  ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯПОРТУГАЛЬСКИЙ РАЙ : Барбара Сэвидж
 12  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯБРИТАНСКИЕ ОСТРОВА : Барбара Сэвидж  13  ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯСЛОМАННАЯ РАМА : Барбара Сэвидж
 14  ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯНА ГРАНИ СРЫВА : Барбара Сэвидж  15  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯПОД КОЛЁСАМИ : Барбара Сэвидж
 16  вы читаете: ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯКРЫША МИРА : Барбара Сэвидж  17  ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯЛЮБОВЬ-НЕНАВИСТЬ : Барбара Сэвидж
 18  ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯСАМЫЙ ДРУЖЕЛЮБНЫЙ НАРОД В МИРЕ : Барбара Сэвидж  19  ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯТАИТИ : Барбара Сэвидж
 20  Использовалась литература : Мили ниоткуда (Кругосветное путешествие на велосипеде)    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap