Приключения : Путешествия и география : Горький плод дилетантства : Наум Шафер

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9

вы читаете книгу

Горький плод дилетантства

История эта настолько меня потрясла, что вот уже третий день не могу прийти в себя. Я знал, что дилетантизм граничит с поверхностным взглядом на предмет, которым занимаешься. Но никогда не предполагал, что поверхностность в свою очередь граничит с идиотизмом – будь ты хоть семи пядей во лбу…

Тяжёлая цепь приковала меня к письменному столу. Должен исповедаться – от начала до конца.

… Итак, позавчера,3 августа 1987 года, в десять часов вечера, мне позвонил по телефону Александр Петрович Бойко, парторг завода железо-бетонных изделий, мой хороший знакомый:

– Наум Григорьевич, вот какая ситуация. В 12-ти километрах от города, в конце 34-го автобусного маршрута, недалеко от дач, вот уже две недели лежит большая овчарка. Как только подходит автобус, она вскакивает и напряжённо выискивает кого-то среди пассажиров. Взгляд её такой глубокий, что становится не по себе. Не найдя того, кто ей нужен, она снова ложится и кладёт голову на вытянутые лапы. Видимо, её кто-то бросил. Думаю, не дачник какой-нибудь, иначе она слонялась бы около дач, а не лежала на остановке. Скорей всего её привезли из города и бросили. Собака отощала, неизвестно, чем питается в голой степи, но главное – она страдает от жажды: там нет ни речки, ни ручейка. Никому не даётся в руки. Тут её целым семейством пытались заманить – ничего не получилось… Звоню вам, потому что знаю, как вы относитесь к собакам. Наверняка что-нибудь придумаете… как облегчить её судьбу…

Много ли нужно, чтобы вывести меня из равновесия? Едва положив трубку, я тут же набираю номер Феликса Ароновича Тарасуло, члена Клуба собаководства, с которым обычно решаю все мои собачьи дела. Он мой постоянный консультант по повадкам и болезням собак.

Феликс Аронович мгновенно реагирует:

– Нельзя допустить, чтобы собака погибла. Подождите немного, я сейчас свяжусь с начальницей Клуба и тут же перезвоню…

Жду, не отходя от телефона. Через 5–7 минут звонок:

– Она, оказывается, знает об этом, ей дети рассказали.

– И ничего не предприняла? – кричу я. – Сколько дней она об этом знает?

– Ну и вопрос вы задаёте. Не стану же я её спрашивать, мерзавка она или нет. Она говорит: я, мол, в отпуске.

– В отпуске?!

– Я ей отвечаю: мы с Наумом Григорьевичем тоже в отпуске, тем не менее… В общем, это произвело на неё впечатление. Она согласилась поехать с нами.

Дело осложнилось тем, что у моей десятимесячной Лады, перенесшей чумку, появилось осложнение на лёгких, и я два раза в день (в 9 часов утра и в 4 часа дня) езжу с ней в ветлечебницу на уколы. Мы договорились так: чтобы сэкономить время, я сразу же после утреннего укола, не заезжая домой, еду с Ладой на вокзал, там мы встречаемся к 10-ти часам, дожидаемся 34-го автобуса и едем до конечной остановки.

На вокзал мы с Ладой прибыли раньше условленного времени, а потом подошёл Тарасуло. Он сказал, что начальница не придёт, так как решила самостоятельно добраться до места на 18-ом автобусе.

– Помилуйте, Феликс Аронович, – сказал я, – ведь 18-ый идёт в совершенно другую сторону.

– Не знаю, она меня уверяла, что у этих двух автобусов одинаковые маршруты.

– По-моему, она просто не захотела поехать.

– Может быть. Но ничего страшного, справимся и без неё. Подумаешь, крупное мероприятие…

Автобус подошёл, и мы поехали. Феликс Аронович держал в руках поводок, ошейник, намордник и кусочек сыра, завёрнутый в бумагу. У меня в портфеле была колбаса, бутылка воды и чашка. Настроение моё испортилось. Мне казалось, что без начальницы Клуба собаководства наше мероприятие будет обречено на сплошную импровизацию дилетантов, а тут требуется профессиональный подход к делу. Правда, Феликс Аронович – член Клуба, но по профессии он школьный учитель, преподаёт литературу. В общем, мы с ним коллеги. Я мысленно утешал себя, что Феликс Аронович имеет большую «собачью» практику: возглавляет судейство на выставках, консультирует меня. Что ж: поставлю всё это ему в заслугу и буду подчиняться его указаниям. Всю дорогу (автобус шёл минут 20) мы говорили о посторонних делах, преимущественно о пресловутой «Памяти», возрождающей черносотенные традиции в нашем быту.

Автобус подошёл к конечной остановке. Ещё не сойдя с него, мы заметили собаку. Это была выразительная картина. Собака лежала в позе, о которой говорил мне А. П. Бойко по телефону: положив голову на вытянутые передние лапы… Я взглянул на Феликса Ароновича: понял ли, почувствовал ли он её состояние?

– Обычная поза собаки, которая ждёт хозяина, – спокойно сказал он. – Какой негодяй! – добавил он с гневом.

Между тем, когда люди стали выходить из автобуса, собака вскочила и отбежала в сторону. Теперь она застыла в другой позе – как скульптура на пьедестале: она стояла, приподняв морду к небу, но глаза были пронзительно устремлены на автобус. Из этого состояния её вывела Лада. Она подбежала к ней и стала знакомиться. Овчарка равнодушно обнюхала её, повернулась и медленно пошла в степь. Я отозвал Ладу, и мы с Феликсом Ароновичем стали наблюдать за овчаркой. По контрасту припомнились слова одной самоуверенной учительницы биологии: у собак, дескать, чувства очень примитивны, а поведение их обусловлено лишь рефлексами. Какая чушь! Собака не просто уходила в степь: через каждые четыре-пять шагов она останавливалась и оглядывалась. Теперь голова её была низко опущена, и смотрела она на автобус как бы исподлобья, с немым укором: «Эх, ты! Опять не привёз моего хозяина…» В своём скорбном благородстве, мне кажется, она ни в чём плохом не могла заподозрить хозяина: укоряла автобус…

– Далеко не уйдёт, – сказал Феликс Аронович, заметив моё беспокойство. – Скоро вернётся. Я знаю.

И действительно, как только автобус набрал обратных пассажиров (дачников) и уехал, овчарка незаметно вернулась. Мы в это время спасались от солнца в тени – сидели на лавочке под навесом остановки, Лада прикорнула у наших ног. Овчарка остановилась напротив нас с вопросительным видом. Может быть, её повышенное внимание к нам было обусловлено тем, что Феликс Аронович зашелестел бумагой, доставая сыр. Вряд ли кто баловал здесь собаку таким лакомством – в углу навеса валялось несколько сухарей и стояли две жестяные банки с водой.

– Это тоже неплохо, – сказал Феликс Аронович. – Всё-таки есть ещё на свете добрые люди.

– Наверное, кто-то из мальчишек принёс воду, – предположил я.

– Всё равно – люди! – ответил Феликс Аронович. Он протянул собаке кусочек сыра. Собака приблизилась на несколько шагов, осторожно вытянула шею и без всякого заискивания, даже с оттенком какого-то великодушия взяла губами сыр. Феликс Аронович продолжал отламывать по маленькому кусочку, овчарка вошла во вкус и стала брать сыр более торопливо и чуть вздрагивая при этом.

– Осторожно, осторожно, – приговаривал Феликс Аронович, – не хватай зубами за пальцы.

Сыр собака брала, но погладить себя не давала. Как только Феликс Аронович делал попытку погладить её, она ловко увёртывала голову и отступала.

– Да-а-а, – тяжело вздохнул Феликс Аронович. – Придётся проторчать тут весь день.

– А может быть, и не один день, – сказал я.

– А может быть, и не один день, – как эхо, повторил Феликс Аронович. – Но где взять время?

– Раз решили спасти собаку, надо довести дело до конца.

– Да, ничего не поделаешь… Берегите свою колбасу, а то потом нечем будет приманить её. Впрочем, дайте ей кусочек, чтобы она и к вам почувствовала доверие.

Я протянул собаке кусочек колбасы. Испытав несколько трудных мгновений, собака, поколебавшись, так же осторожно вытянула шею и взяла губами колбасу. Эта процедура повторилась несколько раз.

– Хватит, хватит, – сказал Феликс Аронович. – Нам ещё долго тут придётся проторчать.

Обстановка была далеко не идеальной. С овчаркой нельзя было работать, потому что нам постоянно мешали люди. Они скапливались на остановке, дожидались автобуса, уезжали, некоторое время мы оставались с собакой одни, а потом всё начиналось сначала. Собаку отвлекали, Феликс Аронович нервничал и даже несколько раз повздорил кое с кем. Вообще-то люди проявляли к нам сочувствие, но это сочувствие выходило нам боком.

Вот в таком напряженном состоянии мы стали с ним обсуждать, что делать дальше. Пришли к выводу, что надо будет сюда приезжать каждый день с лакомствами. Находиться здесь два-три часа. Больше не нужно. Главное – выработать у собаки новый рефлекс, приучить её к ожиданию нашего приезда. Пусть она ждёт не бывшего хозяина, а нас. Правда, добиться этого нелегко… Сердце собаки принадлежит бывшему хозяину. Это мы, люди, изменчивы. Собака не изменяет человеку.

К нашему разговору внимательно прислушивалась пожилая женщина, сидевшая на скамейке под навесом.

– Долго чего-то решаете, – сказала она. – Приедете завтра, а собаки уже и нет.

И она рассказала нам о шкуродёрах, которые давно заприметили овчарку и пытались разными способами её убить: и сетью ловили её, и камнями в голову метили, и мясо с иголкой ей подкинули…

– Они не отстанут, я их знаю, – сказала женщина. – Они шапки делают.

– Всё! – решительно сказал Феликс Аронович. – Будем брать собаку сегодня!

– Феликс Аронович! – взмолился я. – Мы же превратимся в собаколовов. К тому же собака может не выдержать такой нервной нагрузки. Я читал, что, когда собаку берёшь силой, её можно довести до инфаркта.

– А вам будет легче, если с неё сдерут шкуру? – отпарировал он. – Женщина права, они не отстанут. Поэтому придётся рискнуть. Тут хоть есть шанс, что она живая останется. А оставить её здесь – значит обречь на верную смерть.

Тоже верно. Короче, пришлось подчиниться логике Феликса Ароновича… Но как поймать собаку, если она даже погладить себя не даёт? Своеобразие обстановки заключалось в том, что пищу она с рук брала, но погладить её было невозможно.

– А вот я её поглажу! – сказала женщина.

Она подошла к собаке, и та действительно не уклонилась от ласки.

– Она мужчин остерегается, – пояснила женщина. – Ведь именно мужчины обижали её. А меня она не станет бояться.

– Тогда помогите нам её поймать! – сказал Тарасуло.

Минут десять он обучал её разнообразным приёмам накидывания петли, но главный приём заключался в следующем: петля должна свешиваться с руки, которая будет гладить собаку. Если собака позволит себя погладить, её морда обязательно войдёт в петлю, которая захлестнёт шею… Действительно, предательский приём собаколова.

Всё получилось идеально. Женщина погладила овчарку, и петля захлестнула её шею, повод перехватил Феликс Аронович. Хорошо помню, что перед тем как начать вырываться, собака удивлённо повернула голову к женщине: что же таится в твоей душе? Как ты могла? Как же можно так гнусно предавать?… Затем началась отчаянная борьба с Феликсом Ароновичем. Собака бешено крутила головой, тянула повод в разные стороны, упиралась всеми четырьмя лапами в землю и, рискуя быть удушенной, временами пыталась повернуть корпус назад, волоча за собой Феликса Ароновича. При этом хрипела и выла волчьим воем. Это не могло не воздействовать на Ладу. Она залилась звонким лаем, потом стала злобно рычать и, решив, что надо защищать человека, стала нападать на овчарку, норовясь укусить её за ногу. Получился спектакль Для зевак, которые уже собрались на остановке, ожидая автобус. Овчарка иногда замирала на месте, и в глазах её была безнадёжная тоска. Потом снова начинала вырываться. А Лада бегала вокруг неё, лаяла, рычала и по-прежнему пыталась вонзить зубы в её ногу. (Когда-то для меня было загадкой поведение собак в подобных случаях/ Я, например не мог понять, почему благополучный ухоженный домашний пёс с остервенением накидывается на бродячую собаку, не испытывая элементарной жалости к собаке-неудачнику? Почему он стремится наддать собрату, попавшему в беду? Наблюдая в течение многих лет поведение Сильвы и Бобика, живших в нашем доме, я, наконец, разгадал эту загадку. Домашняя собака не жестока. Просто она очень любит человека, и все бытовые явления воспринимает как бы с его точки зрения. Домашний пёс рассуждает примерно так: раз собака бродячая, значит она плохая, потому что от неё отказался человек. А раз так – гнать её, негодницу! Вот и Лада теперь выслуживалась, «помогая» Феликсу Ароновичу одолеть строптивицу. А ведь до этого она доброжелательно заигрывала с овчаркой).

Между тем подошёл очередной автобус.

– Надо уехать этим автобусом! – воскликнул Феликс Аронович, всеми силами удерживая повод.

– Мы удушим собаку, – робко сказал я. – Надо бы нацепить ошейник…

– А вы думаете, мне не пришла в голову такая мысль? – с раздражением отпарировал он. – Вы же видите, как отощала собака. Ошейник для неё стал слишком большим – она из него выпрыгнет. К чему тогда все наши труды?

– Но мы её удушим…

– А если собаколовы её удушат, вам будет легче? Наша ближайшая цель – посадить её живой в автобус. Думайте об этом.

К счастью, водитель автобуса оказался доброжелательным, гуманным парнем. Нарушая график, он терпеливо ждал, пока Тарасуло не подтянул хрипящую собаку к дверцам автобуса. Некоторые пассажиры пытались ему помочь, но он отгонял их язвительными репликами. Наконец, собака очутилась у раскрытой дверцы. Тарасуло впрыгнул в автобус, крепко держа в руках повод. Наступил самый ответственный момент – надо было втащить собаку.

– Слушайте меня внимательно! – крикнул Феликс Аронович, обливаясь потом. – Сейчас я очень сильно натяну повод. Если хотите, чтобы собака осталась живой, с целыми шейными позвонками, то по команде «Три» рывком приподнимите её за задние ноги и с силой втолкните в автобус. Раз…Два…Три!

Я схватил овчарку за задние ноги и с огромным напряжением но быстро втолкнул её на вторую ступеньку, а Феликс Аронович мгновенно подтянул её к себе. Всё было разыграно как по нотам. Признаться, я не ожидал от себя такой прыти. Вот что значит – проявить себя в экстремальной ситуации! В общем, всё закончилось благополучно – разумеется, на данном этапе. Собака, целая и невредимая, оказалась в автобусе.

«Профессионал! – с восхищением подумал я о Феликсе Ароновиче. – Если и дальше дело так пойдёт, то мы спасём собаку. Надо его слушаться».

Автобус тронулся. Я был насыщен впечатлениями и думал, что главное уже позади. Мы стояли на задней площадке и разговаривали. Собака, казалось, успокоилась. Она не делала никаких попыток вырваться. Лада вьюном вертелась у ног, обнюхивала овчарку и даже пыталась заигрывать с ней. А мы говорили… В частности, о том, что овчарка ещё молода, вся жизнь у неё впереди, время для дрессировки ещё не прошло.

– Ещё не поздно выработать в ней злобность, – сказал Феликс Аронович. – Будет хорошая служебная собака.

Эти слова мне не понравились.

– Куда вы хотите её отдать? И зачем добрую собаку надо превращать в злобного пса? – спросил я.

– Эх вы, дилетант! – снисходительно сказал Феликс Аронович. Он был в хорошем настроении, бодр и энергичен, на лбу – уже ни капельки пота. – Разве добрая собака в состоянии нести службу?

– Какую службу?

– Ну, например, зэков охранять.

– А как в ней вырабатывают злобность?

– А очень просто. – И Феликс Аронович начал рассказывать, как специальный человек, одетый в зэковскую телогрейку, избивает собаку палкой, а затем приходит человек, одетый в солдатскую форму, прогоняет «зэка», гладит, успокаивает собаку и даёт ей кусочек мяса.

Служебная собака должна ненавидеть человека в зэковской телогрейке и любить солдата, – сказал Феликс Аронович.

У меня возникло тягостное ощущение: судьба собаки представлялась ужасной. Вот эта милая овчарка должна превратиться в злобную псину? А чтобы она стала злобной – её будут бить?

– Феликс Аронович! – сказал я. – Отдайте мне собаку!

Тарасуло расхохотался:

– Да вы нее с ней не справитесь! Она сбежит от вас! К чему же тогда весь наш труд?

– Не сбежит! Меня собаки любят. Я удержу её лаской.

– Так у вас же есть одна собака!

– Ну и что? Будут две собаки. Ведь жили же у нас Сильва и Бобик…

– Ну а как на это посмотрит Наташа, когда вернётся?

– Она будет поставлена перед совершившимся фактом и смирится.

– А если не смирится?

– Смирится. Она ведь тоже любит собак.

– У вас же нет опыта работы с овчаркой. Всю жизнь имеете дело с дворняжками…

– Учиться никогда не поздно.

– Испортите собаку… Здесь нужен особый режим, нужно тщательно обдумать проблему питания…

– Никакой проблемы. Будет кушать то же, что и мы.

– Вот-вот. Я же говорю, что вы – дилетант… Испортите собаку. Ни на какую выставку её не представишь, ничему вы её не научите…

– Феликс Аронович! У каждого собачника есть свои пристрастия. Мы держим собак не для выставок, а для духовного общения.

– Но ведь нужно же чему-то её научить!

– Элементарным вещам научу, а до остального она дойдёт своим умом и чутьём.

– Пыль… – пробормотал Феликс Аронович. – Жалко…

Несколько минут он о чём-то думал, затем решительно тряхнул поводом – собака вопросительно посмотрела на него.

– Ладно. – сказал он. – Пусть будет по-вашему. Берите пса. Но знаете что? Пусть он недельку поживёт у меня… А вы будете приходить. С Ладой. Будем их вместе выгуливать.

– А Аскольд? – спросил я.

– И Аскольд с нами. Организуем собачник. Недалеко от 180-ой школы есть пустырь – там нам никто не помешает. Я вас научу некоторым приёмам, да и собака к вам привыкнет. И собаки друг к другу привыкнут. Каникулы ещё не кончились, всё складывается благополучно. Да и мы с вами кое о чём поболтаем – ведь видимся редко….

Этот вариант мне понравился, и я с благодарностью стиснул локоть Феликса Ароновича. Мы оба были в радужном настроении, не предполагая, что самое скорбное и трагическое – впереди…

Автобус подошёл к вокзалу. Первая трудность возникла при выходе: собака отказалась выходить. Трудность эту мы преодолели сравнительно легко – Тарасуло выскочил на асфальт, стал натягивать повод, а я сзади со всей силой толкнул овчарку, и она тоже оказалась на асфальте. Лада прыгала и резвилась, вокзальная площадь была многолюдна, подходили всё новые и новые автобусы…

Феликс Аронович опять был в раздумье.

– Что мы медлим? – спросил я. – Давайте пересаживаться на другой автобус.

– До моего дома всего две остановки, – сказал Феликс Аронович. – Может быть, попробуем добраться пешком?

И тут между нами возник спор. Я твердил, что собака может заупрямиться, её придётся тащить силой, а учитывая, что на ней всё-таки не ошейник, а петля, то чего доброго удушим её. Феликс же Аронович пытался мне доказать, что в городском автобусе нам будет тесно (в отличие от «дачного», на котором мы приехали на вокзал) и что пассажиры будут страшно недовольны – собака большая и без намордника… Я продолжал сопротивляться. И тогда Феликс Аронович донял меня последним веским доводом:

– А если она кого-нибудь укусит? Вы можете поручиться, что всё будет благополучно? Вы хорошо знаете нрав этой собаки?

Возразить мне было нечего. Я посмотрел на собаку. Она прерывисто дышала и жадно смотрела на рослого детину, который пил лимонад прямо из бутылки.

– Напоим её дома. Пошли! – решительно сказал Тарасуло и дёрнул за повод.

Как я и предполагал, овчарка стала упираться и хрипеть, а Лада опять вокруг неё завертелась и стала громко лаять. На нас начали обращать внимание.

– Наум Григорьевич! – крикнул Тарасуло. – Ради Бога, уймите свою жучку. Возьмите её на руки!

Пришлось выполнить приказание. Теперь обе руки у меня были заняты: в одной – портфель, в другой – Лада.

Нещадно палило солнце. Феликс Аронович обливался потом, да и я был весь мокрый. Овчарка по-прежнему упиралась, и её глаза были полны предсмертной тоски. Она, вероятно, решила, что её хотят потащить на казнь. Феликс Аронович тянул повод уже двумя руками, и собака буквально задыхалась.

– Подождите минутку! – взмолился я. Тарасуло ослабил повод. Я предложил ему не торопиться. Уж коли решено тащить собаку насильно, то каждые пять-десять шагов следует делать небольшой перерыв.

– Так мы до вечера не доберёмся домой, – проворчал Феликс Аронович. Но всё же согласился на кратковременные передышки. Он и сам понимал, что овчарке трудно будет выдержать такую непрерывную нервную нагрузку.

Но что толку, что Тарасуло согласился? Собака не хотела сдвинуться с места. С огромным напряжением, двумя руками натягивая повод, Феликс Аронович затащил её на тротуар. Собака тут же стала обильно мочиться.

– Это она от страха, – сказал Феликс Аронович. – В противном случае потянулась бы на травку… – Подождав после этого две-три минуты, он добавил: – Ну что ж, надо действовать! – и потащил собаку.

… У меня не хватит ни сил, ни мужества, чтобы описать мучения несчастной овчарки. Феликс Аронович действительно каждые несколько шагов давал ей время на передышку. Но ведь эти несколько шагов собаку, упирающуюся всеми четырьмя лапами, надо было протащить! Причём следить, чтобы она не задохнулась и чтобы петля не переломила ей шейные позвонки! Асфальт был раскалён от жары, собака несколько раз пыталась свалиться под тень дерева, но Феликс Аронович не позволял ей этого, всеми силами натягивая повод.

Когда мы уже протащили приблизительно половину пути, я предложил Феликсу Ароновичу дать возможность отдышаться собаке – пусть она полежит под деревом.

– Вы с ума сошли! – крикнул Феликс Аронович. – Если она ляжет, то уж больше не встанет!

Его рубаха была вся мокрая от пота, глаза светились безумием, как у овчарки, да и я, со стороны был хорош: тоже весь мокрый, в одной руке портфель, в другой – лающая Лада. Что о нас думали прохожие, не знаю – мы уже ничего не могли осмыслить.

Собака упорно тянулась к траве, но Тарасуло с ожесточением рвал повод, волоча её по раскалённому асфальту. И вдруг её пасть запенилась кровавой пеной. Феликс Аронович испугался и ослабил повод. Собака лежала на асфальте. Она дышала с присвистом, пена изобильно текла из пасти, а живот быстро-быстро вздымался и опускался, фиксируя конвульсивное дыхание.

– Всё! Подыхает! – констатировал Феликс Аронович.

– Так сделайте же что-нибудь! – закричал я.

– Не привлекайте внимание прохожих, не кричите! Тут единственное, что можно сделать, – это заставить её встать. Иначе всё будет кончено. – И Феликс Аронович начал дёргать повод.

И тут произошло чудо. Собака вскочила и побежала вперёд. Феликс Аронович едва поспевал за ней, не выпуская из рук повода. Я бежал за ними. Несколько раз Феликс Аронович поворачивал ко мне залитое потом лицо, которое выражало, я бы сказал, эгоистическое торжество: «Я же, мол, говорил, я же, мол, знал!!» Мы перебежали трамвайную линию, собака неслась прямо к дому Феликса Ароновича, как будто предполагала, что именно там он и живёт, как будто поняла, что от неё хотят. Я бежал, смотрел в спину Тарасуло и с восхищением думал: «Профессионал! А я-то, я-то…»

Мы добежали до подъезда и остановились.

– Ну, теперь можно не торопиться, – сказал Феликс Аронович. – Давайте минут пять посидим в тени на скамеечке, а потом с Божьей помощью начнём подниматься на четвёртый этаж. – Теперь взгляд его был виноватый, пожалуй, робкий. Я понял, что ему стыдно за своё поведение. Он безмолвно просил у меня прощение за то, что вёл себя неделикатно и со мной, и, тем более, с собакой… «Доброе дело сделали», – удовлетворённо подумал я.

Мы посидели некоторое время на лавочке. Овчарка вроде бы успокоилась, но дышала тяжело.

– Пора подниматься, – сказал Феликс Аронович. Он дёрнул повод, но собака не сдвинулась с места.

– Ладно, ладно, не упирайся, – уговаривал её Тарасуло, – сейчас поднимемся, познакомишься с Аскольдом, поешь, подкрепишься, а мы подумаем, как с тобой быть…

Он продолжал её уговаривать, а затем потерял терпение и, натянув повод двумя руками, буквально проволок упирающуюся собаку до ступенек первого этажа.

– Ситуация, – сказал Феликс Аронович, почёсывая затылок. – Похоже, что она ни за что не поднимется: Ну ясно, собака дворовая, дачная, она понятия не имеет о многоэтажных до мах: Нет, добровольно она не пойдёт, придётся её волочить.

– Ну как же вы будете её волочить, – сказал я. – Мы её уже волокли по ровной земле, и то чуть не задушили. А тут нужно по ступенькам аж до четвёртого этажа…

– Вы можете предложить что-нибудь другое? – деловито осведомился Тарасуло.

Он попал в точку: ничего другого предложить я не мог.

На каком-то этаже хлопнула дверь. Мимо нас прошла старуха с маленькой девочкой. Старуха неприязненно оглядела нас всех, но ничего не сказала.

– Вы понимаете, что сейчас будет, – сказал Феликс Аронович, – Эта карга просто постеснялась вас. Она больше других ворчит на моего Аскольда… Люди будут выходить и заходить. Вы понимаете, как они начнут на всё реагировать?

– Тащите, – лаконично и обречённо ответил я.

Феликс Аронович двумя руками снова стал натягивать повод, собака отчаянно сопротивлялась, но он всё-таки дотащил её по ступенькам до дверей первого этажа.

– Передохнём две-три минуты – и дальше, – сказал он. – Лишь бы кто-нибудь не открыл дверь… Будем тащить её с небольшими передышками. На промежуточной площадке между первым и вторым этажом снова отдохнём. Ну, с Богом!

Но Бог нам не помог. Собака на этот раз решительно не поддавалась, и сдвинуть её с места было невозможно по той простой причине, что она легла и не хотела вставать.

– Что же мы? Так и будем стоять около чужих дверей? – забеспокоился Тарасуло. – Хоть до промежуточной площадки дотащить!

С истово-серьёзным видом (если можно так сказать) он стал осторожно тащить лежащую собаку вверх по ступенькам… и дотащил-таки до промежуточной площадки. До сих пор не понимаю, как ему удалось это сделать. Вероятно, собака находилась в трансе – в состоянии временного безразличия.

– Если она и дальше не будет сопротивляться, то минут через десять мы уже будем у дверей моей квартиры, – удовлетворённо произнёс Феликс Аронович. – Лишь бы шейные позвонки у неё не треснули…

На промежуточной площадке психологически было легче, поэтому мы позволили себе роскошь – поговорили немного на посторонние темы, в частности о школьных сочинениях, которые были представлены в этом году на золотые и серебряные медали. Затем Тарасуло вновь стал волочить собаку. Также относительно легко дотащил её до дверей второго этажа, но тут случилось непредвиденное (вернее, предвиденное, но неожиданное). Щёлкнул замок, и открылась одна из дверей. Лада у меня на руках громко залаяла, а овчарка вскочила и стала рваться вниз. Феликс Аронович едва устоял на ногах, ещё секунда – и овчарка могла его увлечь за собой. Ему всё же удалось удержать повод. Затем собака повела себя как-то странно. Она несколько раз становилась на задние ноги, а передними перебирала в воздухе, как будто выступала в цирке. У меня сердце разрывалось от жалости к ней. Собака не протестовала, она пыталась нас в чём-то убедить, взывала к нашим чувствам, просила, умоляла… Казалось, она говорила: «Уверяю вас, я ни в чём не виновата, я не злая, никого не кусаю, не тащите меня наверх, мне очень страшно, пожалейте, не казните…»

…Вот я пишу об этом и думаю: грош цена моей образованности и эрудиции! Ведь я же совсем недавно прочитал повесть Платонова «Джан»… Да и без Платонова давно знал, что нельзя действовать подобными методами. Нельзя никого насильно заставлять быть счастливым – ни человека, ни животного! Именно такими методами Сталин приобщал людей к социалистическому «раю». А кому нужен такой рай? Кому нужно, чтобы его, связанного и униженного, тащили вперёд и вверх – к светлому будущему?

…Поскольку собака опять перестала сопротивляться, Тарасуло быстренько протащил её до следующей промежуточной площадки. Впереди был третий этаж, ещё одна площадка и, наконец, четвёртый этаж. До третьего этажа кое-как добрались, а дальше, когда осталось уже совсем немного, началось самое страшное. Казалось, овчарка поняла, что мы безжалостны и не заслуживаем никакого уважения. Она стала скалиться, рычать, бешено крутила головой и снова рвалась вниз. Ни о какой передышке не могло быть и речи. С багровым я потным лицом Феликс Аронович тащил её вверх, Лада лаяла, на всех этажах хлопали двери – в общем, был настоящий кошмар. На последней промежуточной площадке, между третьим и четвёртым этажами, ноги у овчарки подкосились – и она рухнула, как подрубленная.

– Всё! – сказал Тарасуло. – Или сдохла, или упала в обморок! «Инфаркт!» – пронеслось у меня в голове.

– Что же вы стоите? – крикнул Тарасуло. – Воды! Скорее воды! Если бы по случайности здесь оказался фотограф и вздумал бы нас запечатлеть, то на снимке мы ничем бы не отличались от настоящих живодёров или работников мясокомбината.

Трясущимися руками я прижимал лающую Ладу к груди и одновременно пытался открыть портфель. Наконец, мне это удалось. Феликс Аронович моментально извлёк из портфеля бутылку с водой и стал брызгать на неподвижно лежащего пса. Ничего не помогало. Тогда Тарасуло схватил его в охапку (и откуда силы взялись!) и помчался с ним на руках вверх, положил у дверей квартиры, открыл ключом дверь, снова схватил на руки пса, занёс его в комнату и положил на пол около открытого балкона. Всё это произошло в течение нескольких секунд.

Я ожидал, что сейчас начнётся собачье столпотворение, так как Аскольд вряд ли примирится с неожиданным нашествием двух своих соплеменников. Но – ошибся. И тут я оценил разницу между баламутной дворняжкой и воспитанной овчаркой. Аскольд осторожно обнюхал лежавшую собаку, вопросительно посмотрел на хозяина (на Ладу не обратил никакого внимания), а затем отошёл в свой угол и больше ни во что не вмешивался. Кажется, потом раз или два он пытался напомнить о своём присутствии, но Феликс Аронович что-то резко ему говорил, и Аскольд успокаивался.

Тарасуло пошёл на кухню, принёс кастрюлю с водой и вылил её на голову овчарки. Никакого эффекта Собака не двигалась, только живот её вздрагивал от быстрого и тяжёлого дыхания. Лишь по этому признаку и можно было определить, что она ещё жива. Глаза у неё были открыты, но ни на что не реагировала. Феликс Аронович для проверки несколько раз замахивался на неё, хлопал в ладоши перед самым её носом – глаза оставались открытыми и неподвижными.

– Это плохо, – бормотал Тарасуло. – Если она не реагирует, это очень плохо.

– Феликс Аронович! – сказал я. – Мы с вами всё-таки учите ля. Какую оценку вы сейчас можете дать нашей тридцатилетней педагогической практике?

– Не томите душу, – ответил Тарасуло.

– Двое таких представительных мужчин – и что натворили – не унимался я.

– Говорят вам: не томите душу! – крикнул Феликс Аронович. – Мне и так тошно!

– Но, может быть, хоть скорую помощь вызвать? Может быть, ещё не поздно?

– Вы соображаете, что говорите?

– Я имею в виду «собачью» скорую помощь. Надо позвонить в ветлечебницу.

– А как прикажете доложить? Два старых дурака уморили собаку – спасайте её… Так, что ли?

– Никуда не денешься, именно так…

– Нет, я звонить не буду, – в раздумье произнёс Тарасуло. – Знаю я этих ветеринаров. Вмиг разнесут по всему городу… Вот если бы собака сама заболела, тогда бы я позвонил.

– Феликс Аронович, сейчас не время думать о своей репутации, надо спасать животное.

– Вы хотите выглядеть в этой истории благородней меня! – взорвался Тарасуло. – Ну разумеется! Вы всё время читаете мне нотации, уговариваете, взываете к моей совести, а я равнодушен и твёрд, как скала, я бесчувствен и бессовестен!

– Нет, мы из одной шайки, Феликс Аронович, – сказал я. – Во всём, что произошло, мы виноваты в равной степени. В равной! И одинаково будем мучиться, если собака погибнет. Вы ведь не напрасно упомянули о совести. Ведь суд совести…

– Ой-ой-ой, только не морализируйте…

– Хорошо, не буду. Но поймите, что один-единственный укол может спасти собаку. Давайте вызовем скорую…

Заговорив об уколе, я вдруг вспомнил, что через полтора часа надо явиться с Ладой в ветлечебницу. В четыре часа дня ей делали второй укол.

– Феликс Аронович, нам с Ладой пора, надо перед лечебницей успеть забежать домой. Умоляю вас, позвоните, скажите, что собака, мол, внезапно заболела.

– Э-э-э… – протянул Тарасуло. – Теперь уже никакие звонки не помогут. Смотрите, смотрите – видите? Над псом кружатся большие мухи!

– Ну и что?

– Невежественный вы человек. Это же первый признак, что собака умирает. Мухи чуют падаль.

– Так она же ещё не умерла.

– Неважно. Они чуют будущую падаль. Нет, собаке уже ничем не поможешь. Это – конец.

Не попрощавшись, я открыл дверь и вышел. Лада весело сбежала по ступенькам вниз и дожидалась меня у подъезда.

Дома я наскоро разогрел тарелку борща и машинально проглотил его. Хотел позвонить Феликсу Ароновичу, чтобы спросить о самочувствии овчарки, но, боясь услышать правду, не сделал этого. Поехал с Ладой в ветлечебницу. Ей сделали укол. Вернулся домой. Было четверть шестого вечера. Постояв несколько минут у телефона, набрал номер Тарасуло.

– Я же вам сказал! – услышал я голос Феликса Ароновича. – Мухи – это верная примета. Она умерла ровно в три часа дня. Представьте себе, тютелька в тютельку. Радио пропикало – у неё задрыгали ноги, и она испустила дух.

– Одного не понимаю, – медленно сказал я. – Почему вы это объявляете, как правительственное сообщение?

– Сегодня ночью нам предстоит её похоронить, – сказал Тарасуло, не отреагировав на мои слова. – Не мне же одному заниматься этим малоприятным делом. Вместе ловили собаку, вместе уморили её – значит, вместе будем хоронить.

– Успокойтесь, Феликс Аронович, я считаю, что в этой истории меньше всего виноваты вы. Главный спрос – с меня. Это я вам рас сказал про овчарку, и я же сагитировал вас поехать за ней. И опять же именно я занимался словоблудием, охал и ахал, вместо того, что бы вырвать из ваших рук повод и отпустить собаку на волю.

– Вам было бы легче, если бы её поймали собаколовы? Вы забыли, о чём нам рассказала женщина? Из неё ведь хотели сделать шапку! Вам было бы легче? Отвечайте: легче?

– Ладно… Когда я должен прийти?

– Вот это другой разговор. Приходите этак часиков в Десять. Будет уже достаточно темно… Только не вздумайте брать с собой вашу шавку, она нам всё испортит. Я уже присмотрел пустырь за 108-ой школой, там её и похороним. Лопата есть. Вот только не в чем завернуть собаку… Придётся снять штору с окна…

– У меня есть пляжное покрывало…

– Да видел я ваше покрывало, оно слишком тонкое, не вы держит. Так уж и быть – сниму штору.

– Ну как хотите.

…В начале одиннадцатого я подошёл к дому Феликса Ароновича. Он поджидал меня у тёмного подъезда внизу.

– Еврейская похоронная команда в сборе! – попробовал он пошутить.

Мы поднялись наверх и зашли в комнату. Аскольд добродушно меня приветствовал, обнюхал и облизал. На мёртвую собаку не обращал никакого внимания.

Не буду описывать, как мы заворачивали овчарку в штору, скрутив концы, чтобы легче было нести. Спускаясь по лестнице, мы буквально надрывались от тяжести.

– Что за чёрт! – сказал я. – Ведь живая она была значительно легче!

– Вот-вот! – пыхтя ответил Тарасуло. – Никогда не был согласен с формулой, что живые доставляют больше беспокойства, нежели мёртвые… Не-е-ет! С мертвецами всегда хлопот но. И неприятно. Потому они и тяжелее…

Феликс Аронович продолжал иронизировать. Но я уже понимал, что это было противоядие против излишней чувствительности: он оберегал и себя, и меня от ненужного «расслабления».

Впрочем, он зря старался. Судьба распорядилась превратить похороны в фарс. Когда мы пробирались тёмной улицей к школьному пустырю, вдруг сзади послышался автомобильный гудок, и, когда мы обернулись, свет фар ослепил наши глаза. В мгновение ока мы оказались окружены милицейским нарядом.

– Стоять на месте! Положить тюк! Петро, проверь у них документы! Вася, разверни тюк! – Молоденький лейтенант-казах деловито отдавал распоряжения и пристально вглядывался в наши лица.

– Да дохлятина у них тут! – вскричал Вася.

Лейтенант нагнулся и… рассмеялся. За ним – остальные. В том числе и мы с Тарасуло. Да, смеялись. А вообще-то – хохотали. Машина уже уехала, а мы продолжали хохотать. И вместе с этим почувствовали какое-то освобождение. Зачем лгать? Да, освобождение. Это была разрядка. После напряжённого, нервного, убийственного дня – разрядка, лёгкость. Вот ведь как…

Мы легко подхватили «тюк» и уже чуть ли не вприпрыжку достигли пустыря. Нас обуяло нетерпение. Скорее, скорее бы уж избавиться от этого груза!..

Яму рыть не надо было – нашли ложбинку и опустили в неё труп овчарки…

Кто-то сказал: не тороплюсь, потому что ничего уже от жизни не ожидаю. Я медленно шёл по ночной улице и вернулся домой в мрачном состоянии. Со мной произошло то, что Юлия Шведова определила как «жестокое испытание для души нормального человека»…

Чем же закончился для меня этот скорбный день? Перед сном вывел на улицу Ладу, погулял с ней минут десять. Об анекдотическом эпизоде с милицейским нарядом уже не вспоминал. Вернулся, приготовил постель. Вдруг задребезжал телефон – звонила Людмила Афанасьевна Кузнецова, директор Художественного музея, наша хорошая приятельница:

– Дорогой Наум Григорьевич! Ну как там Наталья Михайловна – подаёт о себе знать?

– Пока ещё нет. Но настроение прескверное не только по этой причине.

– А что случилось?

– Да вот провели с Тарасуло эксперимент: хотели насильно загнать в рай одно живое существо.

– И чем закончился ваш эксперимент?

– Тем же, чем у Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича: полнейшим крахом.

– Так зайдите и расскажите подробно.

– Нет, лягу спать.

– Ну тогда – приятных сновидений.

– А вам – спокойной ночи.

Когда я положил трубку, телефон звякнул: дзинь… Говорят, что когда по окончании разговора телефон звякает, – значит на проводе кто-то третий…

5–7 августа 1987


Содержание:
 0  Дворняги, друзья мои... : Наум Шафер  1  От автора : Наум Шафер
 2  Из книги воспоминаний Бессарабия : Наум Шафер  3  О тех, кого бьют по голове : Наум Шафер
 4  Человечность мнимая и подлинная : Наум Шафер  5  вы читаете: Горький плод дилетантства : Наум Шафер
 6  Варварство : Наум Шафер  7  Собака, берегись человека! : Наум Шафер
 8  Дейк : Наум Шафер  9  Послесловие : Наум Шафер
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap