Приключения : Путешествия и география : Отчаянный маневр : Пьер Шеналь

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33

вы читаете книгу

Отчаянный маневр


Вместо того чтобы вернуться на старое направление, я позволил самолету податься еще градусов на тридцать влево. Именно этого я хотел. Я постарался удержать машину на этом новом направлении. Бросив взгляд на гирокомпас, я запомнил цифру. Мы двигались по новой траектории, градусов на шестьдесят удаляясь от оси полосы.

Все произошло в несколько мгновений. Когда я снова выправил машину, мы были по другую сторону колючей проволоки, за пределами аэродрома. Прощай, аэропорт! Колючая ограда, столбы и крашеные щиты исчезли за завесой снега и дождя.

Мой новый маневр был основан на мысленном поиске другой, новой траектории захода на посадку. Насколько он осуществим, судить я не мог, ибо не знал местности. И конечно, не мог знать, есть ли препятствия на пути.

Маневр заключался в том, чтобы в течение примерно минуты, ориентируясь на приборы, лететь по выбранной траектории. Затем сделать разворот вправо и, следуя уже в обратном направлении, то есть против ветра, вновь отыскать полосу. Для этого необходимо добиться, чтобы навигационные приборы показывали курс 044 градуса, а радиокомпасы — ноль (на носовую часть машины).

Я знал, совместить это очень трудно. Надо решить бездну задач вслепую, в условиях отсутствия видимости, на сверхбреющем полете, ма одном моторе, который тянет в сторону и осложняет простейшие операции. Если удастся получить такое сочетание цифр на приборах, самолет замкнет петлю и снова выйдет на ось полосы, но с другой стороны. Навстречу ветру! И вот тогда мы сможем приземлиться!

Минуту самолет снарядом мчался вперед, непривычно заносясь в сторону из-за ветра, который теперь имел направление «три четверти сзади». Вцепившись в рычаги, я с новой страстью продолжал битву на расстоянии одного-двух метров от земли, практически ничего не видя впереди и силясь прижать самолет к земле, от которой ни я, ни Алькоб не хотели больше отрываться.

Когда, по моим расчетам, минута истекла (видимость была настолько плоха, что я не мог позволить себе даже молниеносного взгляда на хронометр), я начал выполнять вираж вправо. И понял, что неожиданно попал в новую западню. Как ни старался я жать на правую педаль, одновременно накреняя машину вправо, — все было напрасно. Разворот не получался, самолет, казалось, рыскал в стороны, но и только. Машина не хотела повиноваться. Осуществить разворот вправо было невозможно именно из-за мотора, который продолжал работать на предельном режиме и изо всех сил тянул в противоположную сторону. Я нажал ногой еще сильнее. Помог себе триммером руля направления, чтобы усилить эффект нажима ноги на правую педаль, и увеличивал одновременно крен самолета в ту же сторону. Безрезультатно! Машина не реагировала, только кабину будто как-то странно корежило. Комья земли проскакивали под самолетом на большой скорости, но теперь уже не вдоль его оси. Машину сносило. Жуткое, мучительное ощущение для пилота. Неясно, каким образом мы продолжали держаться в воздухе.


Время заставляло торопиться. Комья земли неслись под нами. Наш снаряд пожирал расстояние и уходил в сторону, совсем не по тому пути, который я выбрал. Во что бы то ни стало развернуть влраво. Срочно! Иначе не удастся осуществить задуманный маневр.

Самолет не повиновался, и я все сильнее жал на педаль и отклонял элероны. Мы летели совсем низко, поэтому для того, чтобы увеличить крен, пришлось подняться на два-три метра — иначе конец правого крыла задел бы землю.

Наконец я почувствовал, что самолет понемногу поддается, но так медленно, что вряд ли удастся вовремя перехватить луч радиомаяка, имеющий направление 044 градуса. Нужно еще увеличить крен! Опять мало! Разворачиваться быстрее, именно здесь и именно сейчас.

Пропадать так пропадать. Я решил довести маневр до конца, пренебрегая нормами безопасности и священными правилами пилотирования. Не колеблясь, я увеличил нажим на элероны. Два огромных крыла продолжали наклоняться, при этом они дрожали, издавая странный металлический шум под воздействием шквалов. Маневр стал крайне опасным — крен составлял девяносто градусов.

Хотя мы почти ничего не видели и, казалось, не ощущали крена, напряжение, в котором мы пребывали, стало нестерпимым. Земляные комья перестали убегать из-под фюзеляжа. На дикой скорости проносились они теперь почти у края правого крыла, под углом девяносто градусов! При таком крене и таком развороте мой взгляд на миг обратился к мертвому мотору, длинной белой гондоле, рассекавшей воздух и снег в необычном положении — точно надо мной. Над кабиной темнел неясный силуэт застывшего навсегда винта — длинные, тонкие черные руки, распростертые вверху, между небом и нами, застыли в безмолвном отчаянном жесте, который означал:

— Не допустите катастрофу! Дайте им выкарабкаться!

Скептики даже из числа профессионалов, анализируя подробности этого отчаянного маневра недоверчиво покачают головой. Да и сам я еше накануне поклялся бы, что такая операция неосуществима — на одном двигателе, так близко к земле и к тому же при ничтожно малой видимости. Но для меня это был последний шанс, как для загнанного зверя.

И мой самолет начал разворачиваться. Теперь я мог оценить угол разворота скорее на глаз, по поверхности земли, чем по приборам, на которые едва успевал изредка посматривать.

На гирокомпасе цифры плыли медленно, но необратимо. Самолет разворачивался. Стрелки в конце концов подчинились мне, и их показания почти удовлетворяли меня.

Я двинул элероны в обратном направлении, машина выпрямилась и приняла горизонтальное положение. Мне пришлось немед ленно чуть отпустить руль глубины, чтобы снизиться на два-три метра и не потерять из виду землю. К концу этой операции гиро компас показывал точно 044 градуса.

Тут я вынужден признать, что мне отчаянно повезло. Недо статочно было начать разворот и просто остановить его на курсе 040 или 044. К концу маневра мы должны были выйти на курс 044 градуса и одновременно на ось полосы. Радиокомпасы в свою очередь обязаны были указывать то же направление — 044 градуса. Определить положение и ориентировку относительно полосы я мог только по этим двум величинам — курсу и пеленгу радиомаяка. Лишь они могли меня вывести снова на полосу. После чудовищного нагромождения неблагоприятных факторов, я получил наконец огромное удовлетворение. Мне тут же захотелось поделиться с Алькобом, успокоить его и убедиться самому в точности моих отсчетов по приборам.

— Смотри, Алькоб, курс 044 и пеленг — 1-ноль! Мы точно на оси полосы, и теперь против ветра!

Я добавил:

— Если удастся продолжить движение в этом направлении, и мы вовремя увидим полосу, я уверен, мы сядем!

Мы заходили с другой стороны аэродрома, но погода не менялась. Видимости лет, мы идем почти у земли среди вихря снежных хлопьев. Свирепая буря яростно сотрясает машину. Метеорологические условия были здесь значительно хуже, чем сообщил нам оператор в своем последнем послании.

Видимость вперед — не более ста метров. Мне стало страшно, не ошибся ли я в расчетах, не потеряю ли последнюю возможность приземлиться из-за ерундовой ошибки в сотню метров в ту или другую сторону. Как только мы вышли на направление радиомаяка, я приказал Алькобу:

— Оставь приборы! Смотри только вперед! Немедленно предупреди, когда увидишь колючую проволоку!

Я начал успокаиваться и чувствовал, что силы возвращаются ко мне, хотя и понимал — кричать о победе рано, ведь мы еще не приземлились. Но я был уверен, что аэродром совсем рядом. Приборы один за другим подтверждают, что машина держится нормально, что мы идем по нашей новой траектории захода на посадку. Несомненно, полоса должна показаться с минуты на минуту.

От счастья я так волновался, что мне хотелось сказать Алькобу:

— Алькоб! Я думаю, мы спасены!

Но эти слова не слетели с губ. Я боялся их произнести, страшась новых галлюцинаций или какого-нибудь кошмара. Я не хотел обнадеживать моего товарища, чтобы потом не говорить: «Алькоб, я ошибся!» Кроме того, я полагал, что он и сам, вероятно, видел показания компасов.

Размышляя обо всем этом, я прижимал самолет к земле, старался сохранять прежнее направление и не отрывал глаз от лобового стекла. Вдруг мне показалось, что впереди, на расстоянии, которое невозможно определить, я вижу ту самую колючую проволоку, которой обозначена граница аэродрома.

— Аэродром! Аэродром!

Восклицание второго пилота, его радостный голос подтверждали, что это не видение, а действительно аэродром.

Жестом Алькоб показал мне, что мы уклонились влраво и нужно внести поправку, чтобы не потерять поле из виду. Мы соскользнули чуть в сторону и можем лишиться всего.

Нажим на педаль, затем наклон элеронов — и наша машина зигзагами пошла в нужном направлении.

На приборной доске щелкнули два тумблера. Типичный сухой щелчок, за которым последовало быстрое радостное стрекотание электромоторов, затем скрежет и все шумы, которые свидетельствуют о том, что шасси и закрылки принимают посадочное положение.

Я слушал и наслаждался этой музыкой — трубным гласом победы. Моя машина была уже не слепым орудием, брошенным на произвол судьбы. Теперь это снова совершенный аппарат, управляемый и подчиняющийся моим приказам. Самолет стал казаться мне шире и объемнее. Мне представлялось, что я веду громадную машину, большой корабль, который возвращается в порт из опасного путешествия, и сейчас мы медленно плывем вдоль набережной, чтобы экипаж мог насладиться ликующими звуками фанфар и торжественностью встречи.

Пристяжные ремни натянулись, я ощущал торможение воздуха, которое значительно замедляло наш полет.

И вдруг — несчастье, катастрофа! Я чуть не потерял сознание. Я увидел там, впереди… Но в тот миг я еще не мог поверить своим глазам!.. Указательный палец Алькоба, казалось, проткнул лобовое стекло. Он вскочил с криком:

— Высоковольтка! Там, впереди, высоковольтная линия!

Впереди, отрезая нас от аэродрома, встала вдруг линия высокого напряжения. Контур ее был размыт снегом и дождем, хлеставшими по стеклам, но она явно преграждала нам путь в сотне метров от летного поля.

Ко всему, я успел выпустить шасси и закрылки. Самолет быстро терял скорость, как раз в тот момент, когда нужны и скорость и мощность двигателей, чтобы перевалить через это смертоносное препятствие.

Посадочная полоса совсем рядом. Направление ее неясно, видно лишь темное пятно, но это она. Конечно, она. А высоковольтная линия преграждает нам путь. На каком расстоянии? Не могу сказать, наверное, метрах в восьмидесяти или ста. Одно совершенно ясно — провода, если судить по высоте мачт, пройдут метрах в двух над нашей кабиной. Сочетание высоты и расстояния не позволяет нам совершить маневр: это много, слишком много для нас. А главное, слишком поздно мы увидели эту линию.

Сейчас, когда, казалось, страшные испытания позади, эта картина меня просто потрясла. Последние мои надежды, последние чаяния рушились. На сей раз повернуть мы не можем. Это препятствие не обойти, оно надвигалось на нас из бури, в то время как мы на «цыпочках» подходим к нашей цели. Это было последнее препятствие.

Подняться и пройти сверху? Нет, слишком поздно мы увидели мачты. Слишком сильно нужно изменить угол набора — градусов на сорок пять! И на одном моторе! Да еще когда я притормозил, выпуская шасси и закрылки! Да! На этот раз все кончено. Западня захлопывается — выхода нет.

Тридцатилетние странствия по белу свету я должен закончить здесь.

Через мгновение я погибну. В гигантском пламени фейерверка. В самом центре огромного снопа из миллиарда голубых искр. Коснувшись проводов, по которым струится смерть, мой самолет разлетится на части. Я погибну той ужасной смертью, которой гибли до меня многие пилоты и которой я так страшился последние годы. Погибну как насекомое, сожженный, зажаренный, превращенный в газ сетью высокого напряжения.

В какой-то миг это зрелище дантова ада представилось мне в подробностях. Я оцепенел. И вдруг — всем существом своим воспротивился смерти. Гнев прорвался во мне. Я не хотел смириться — погибнуть вот так в сотне метров от цели, после того, как удалось одолеть столько препятствий?!

Резким движением, с быстротой, удивившей меня самого, я рванул тумблер шасси и закрылков. Резко поставил «совсем вверх» и в то же время толкнул кверху рычаг газа единственнного работающего двигателя.

Стрелка мановакуумметра подпрыгнула прямехонько в красную зону. Не заботясь о машине, без всякой жалости к ней, я толкнул рычаг еще — и стрелка оказалась на три дюйма дальше предела дозволенной мощности. В то же время я потянул назад штурвал.

От машины требовалось невероятное. Я понимал, что слишком поздно, что угол атаки чрезмерен, что я требую от мотора невозможное. Я четко помнил соответствующие пункты инструкции по технической эксплуатации. Там недвусмысленно говорилось: красные линии обозначают пределы механической прочности основных частей двигателя. Если перешагнуть за красную линию, мощность значительно возрастет, но каждую секунду машина может развалиться на части.

Кроме того, поднимая шасси и убирая закрылки, мы неизбежно вызывали оседание самолета, а расстояние до препятствия предельно мало. Да, слишком поздно.

Из последних сил я толкал рычаги, мысленно пытаясь проникнуть внутрь машины, понять и прочувствовать каждый винтик, который в этот миг испытывал беспредельную нагрузку. Я ощутил вибрацию металла, мелкую дрожь каркаса и жалобное уэн! уэн! уэн! электродвигателей, убиравших колеса, закрывавших пластмассовые дверцы, поднимавших закрылки.

Маневр безумный. Я ждал. Исправлять, подправлять, корректировать больше нечего. Ни на приборной доске, нигде. Я ждал.

Красный огонек на указателе потери скорости несколько раз вспыхнул и погас, и в тот же миг послышались тревожные ритмичные гудки системы оповещения в кабине. Зловещее предупреждениеоб опасности. Мы вотвот потеряем скорость. Машина, лишившись подъемной силы, вошла в фазу, за которой следует потеря управления и падение.

Самолет сначала немного провалился. Я почувствовал, как он «садится». Падение неминуемо. Стиснув зубы, страшным, усилием воли я заставил себя не поддаваться искушению и не тянуть штурвал для высоты. Я лишь кончиками пальцев придерживал руль глубины, не меняя его положения, не борясь с оседанием — прямым следствием поднятия шасси и закрылков. Я был уверен: все, что мог, я сделал. Застыв, я безмолвно, безучастно ждал, когда покажется дно моей чаши страданий.

После проседания время замерло, машина двигалась горизонтально, будто отдыхала перед тем, как начать подъем, который мы требовали от нее. Затем еле заметно, робко мы стали подниматься. Из-за порывов ветра скорость резко колебалась, доходя иногда до того предела, когда теряется контроль над самолетом.

Шквалистый ветер сотрясал машину, слышался шум металла, я отчетливо видел, как подрагивают алюминиевые листы на поверхности крыльев. Скорость относительно земли резко упала, и я начал благославлять ветер, который проклинал пять минут назад: уменьшив нашу скорость по отношению к земле, он позволял теперь увеличить угол набора высоты.

Сможем ли мы вовремя подняться на нужную высоту я перевалить через препятствие, которое все еще явно выше нас? Порывы ветра обрушивались без малейшей передышки. Вихри, снег и дождь играли самолетом, сотрясали фюзеляж, раскачивали, накреняя то одно, то другое крыло.

Они швыряли нас как соломинку, грозя с минуты на минуту опрокинуть. И вдруг ветер, казалось, просто вырвавшийся из преисподней, с необычайной силой подхватил самолет снизу, сотрясая и одновременно поднимая его. Может, это последнее вмешательство провидения, раздраженного нашим сопротивлением или вдруг сжалившегося над нами? Этот чудовищный пинок совершил чудо — он помог нам одолеть последние сантиметры и подняться на уровень преграды.

Линия мачт приблизилась, их верхушки были на уровне нашего самолета, проводов мы не видели. Я поднял машину на дыбы, чтобы вырвать у смерти еще несколько миллиметров. Передняя часть самолета прошла чисто, ничего не задев, но я боялся за хвост, ведь хвост зависал. Мгновенья, казавшиеся долгими, я ожидал удара о заднюю часть фюзеляжа. И если самолет запрокинет, я приготовился немедленно восстановить равновесие, чего бы мне это ни стоило. Теперь я был уверен, мы проскочим, пусть даже с поврежденным хвостом. Но проскочим!..

Треска, которого я ждал, не раздавалось. Мы не зацепились, и не было скрежета металла, который, казалось, уже резал мой слух. Не было фейерверка. Не было и голубых искр.

Однако и о победе кричать было рано.

Самолет по инерции поднялся еще на несколько метров. Потом я почувствовал, что ручки ослабли, будто все тросы разом оборвались. Красный глазок замигал, зловеще раздалось непрерывное завывание сигнальной сирены. Какое-то время самолет раскачивался, нос машины водило из стороны в сторону, словно она не знала, какое направление выбрать. Понятно! Я слегка подал штурвал вперед. Последовали рывки, колебания. Затем «оседание».

По мере того, как опускались стрелки высотомеров, я с облегчением ощутил, что штурвал и педали обретают упругость. Все входило в норму.

Колючая проволока была давно позади. Мы находились над летным полем. Справа сквозь завесу снега и дождя едва угадывалась чуть более темная зона. Не иначе, как примитивная полоса утрамбованной земли. От оси полосы мы отклонялись вследствие резкой дачи мотору газа. Это изогнуло траекторию полета, сместило нас метров на двадцать. Сюда добавилось также угловое смещение, вызванное временной потерей управления в момент «перевала» через линию высокого напряжения. Необходимо срочно выправить курс, добраться до полосы, «сбросить» высоту и, главное, успеть выпустить шасси и закрылки! Риск, теперь смехотворный, сводился к тому, чтобы правильно, без поломок посадить машину. Дело в том, что для полного выхода шасси и для его закрепления в нижнем положении необходимо время — теперь оно казалось нам вечностью. Еще резкий рывок крыла вправо, нажим на педаль, обратный маневр, чтобы выровнять машину вдоль полосы. И вот, наконец, я на бреющем полете над полосой лихорадочно удерживаю машину в метре от поверхности. В страшном напряжении ожидаю, когда прекратятся эти «уэн! уэн! уэн!», раздастся короткий сухой привычный щелчок и загорится контрольная зеленая лампа, сигнализирующая о блокировке всех трех колес в нижнем положении.

Шасси выпускались на сей раз бесконечно долго. Зеленый свет не желал загораться. Все это время я держал машину в центре полосы над самой поверхностью.

Пришлось пережить еще несколько долгих мгновений напряжения и ужаса. Будто мало их было в этом полете! Неужели я должен все потерять сейчас, разбившись в этой жидкой грязи только потому, что шасси не фиксировались? Спасение где-то рядом — рукой подать. Я снова ощущал его, я жил им. Неужели погибну, после стольких испытаний!

— Есть! Заперто! Зеленый свет! — прокричал мне Алькоб.

Магические слова, но я уже ничему не доверял. Мне нужно было убедиться самому.

Все правильно. Шасси выпущены, огни горят. Все готово для посадки.

Давление наддува правого мотора едва успело снизиться на два-три дюйма, а я уже сажал машину, мягко, на малой скорости — встречный ветер неслыханной силы замедлял наше движение.

Полоса просматривалась вперед не более чем на сто метров. Мы понятия не имели об ее длине. К счастью, благодаря этому чертову ветру и торможению, производимому грязью, самолет быстро остановился, тормоз не понадобился.

Так, посреди грязи, закончился наш драматический перелет. Самолет недвижно стоял на земле, целый и невредимый.

— Сегодня еще не наш черед!..

Этой глупой фразой, сказанной в микрофон, я нарушил молчание, тянувшееся с тех пор, как я попросил не задавать мне больше вопросов.

Ответ меня ошеломил, он показал, как мы были оторваны от мира людей.

— Лима Виктор Отель Индия Индия! Ваше местоположение?

Значит, оператор ничего не видел, ничего не слышал. Ни нашего приближения, ни посадки. Не видел сейчас нашего самолета!

Победа была отмечена только этой одной нервно брошенной в микрофон фразой. Ни объятий, ни радостных возгласов, никаких других проявлений радости. Мы с Алькобом не обменялись, кажется, ни словом.

Вспоминаю, что я задумчиво и неподвижно сидел на месте, глядя направо, на мотор, который бойко крутился на малых оборотах. Винт вращался неровно, время от времени подрагивал, иногда вдруг начинал крутиться быстрее: я убавил газ.

Я предоставил ему полную свободу, только смотрел…

Медленно, словно священнодействуя, потянул я на себя рычаг подачи смеси, которая позволяла отдохнуть моему слуге и моему другу. Еще несколько холостых оборотов винта — и все механические шумы прекратились. Лишь зловеще завывал ветер, яростно стегавший машину, да стрекотали индикаторы скорости.

Шквалы снега и дождя хлестали по ветровому стеклу. Временами раздавался неопределенный глухой шум, машина начинала раскачиваться, будто земля дрожала под ее колесами. Это разъяренная стихия все еще пыталась унести самолет, который теперь цепко держался за землю.


Содержание:
 0  Последняя буря : Пьер Шеналь  1  Безмятежный полет : Пьер Шеналь
 2  продолжение 2  3  Тысяча километров очень плохой погоды : Пьер Шеналь
 4  продолжение 4  5  В плену урагана : Пьер Шеналь
 6  продолжение 6  7  Ледяные оковы : Пьер Шеналь
 8  продолжение 8  9  В поисках невозможного : Пьер Шеналь
 10  продолжение 10  11  Умереть как подобает пилоту : Пьер Шеналь
 12  продолжение 12  13  Задача со многими неизвестными : Пьер Шеналь
 14  продолжение 14  15  Голос Сан-Хулиана : Пьер Шеналь
 16  продолжение 16  17  Выбор : Пьер Шеналь
 18  продолжение 18  19  Заход на посадку : Пьер Шеналь
 20  продолжение 20  21  Неудача : Пьер Шеналь
 22  продолжение 22  23  вы читаете: Отчаянный маневр : Пьер Шеналь
 24  продолжение 24  25  Самый удивительный миг : Пьер Шеналь
 26  продолжение 26  27  Эпилог : Пьер Шеналь
 28  продолжение 28  29  Приложение : Пьер Шеналь
 30  продолжение 30  31  Фотографии и схемы : Пьер Шеналь
 32  продолжение 32  33  Использовалась литература : Последняя буря
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap