Приключения : Путешествия и география : Нещастные приключения и эпилог к ним : Роберт Штильмарк

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16

вы читаете книгу

«Нещастные приключения» и эпилог к ним


Матрос забыл чужбины берег дальний,
Тяжелый труд и странствий бег печальный.
А. Мицкевич

Тысячеверстье снегов и талых вод, дорог и тропинок, чужих углов и невеселых дорожных раздумий — снова позади.

В конце апреля Василий увидел перед собою в предвечернем тумане длинные ряды осветительных плошек и фонарей знакомого проспекта. Обогнув здание Адмиралтейства, узнал Василий на площади перед Сенатом смутные очертания гранитной скалы-волны. Только высился над скалою бронзовый всадник, осадивший стремительного своего коня на самом гребне утеса. Василий снял шапку и поклонился всаднику.

Не задерживаясь на людных улицах, перешел он по мосту Неву-реку и добрался до Охты. Сторож знакомой верфи компании российской Бороздина и Головцына пояснил пришельцу, что на верфи спущено новое судно и «шкипором» пойдет на нем старый моряк российский Иван Афанасьев сын Захаров.

— Неужто Захарыч? — с радостью воскликнул Баранщиков. — Боцманом на судах компании лет, поди, тридцать ходил?

— Он самый, — подтвердил сторож. — Да вот и он как раз в контору жалует с корабля!

Так бывший матрос Василий Баранщиков встретился со своим старым боцманом, и эта встреча избавила Василия от поисков жилья и стола: Захарыч приютил нижегородца в своем домике, в Матросской слободе. Это была первая удача питерской экспедиции Василия.

На другой день переправился он с Малой Охты на Калашниковскую пристань, зашел в Александро-Невскую лавру, узнал, что преосвященный владыка Гавриил сможет самолично принять его на той неделе, и отправился далее на Невскую перспективу поглядеть на Гостиный двор.

Медленно брел он по великолепной улице, казавшейся ему и теперь, после того как он объездил полмира, самой величавой и прекрасной улицей на свете. За семь лет она стала еще лучше. Случайно бросилось ему в глаза такое объявление:

«На Невской першпективе, против Гостиного двора, суконной линии, подле аптеки, в доме Векнера, под нумером девять, в новозаведенной книжной лавке у купца Ивана Глазунова продаются книги — „История Миллота“ и прочие».

Имя купца Глазунова Баранщиков вспомнил сразу, но не петербургского, а московского, Матвея.

Василий ясно помнил московскую книжную лавку Глазуновых на Красной площади, близ Покровского собора, что на рву и зовется церковью Блаженного Василья.

Купцам Глазуновым Василий Баранщиков привозил тонкую кожу для переплетов. Ведь московские переплетчики прославлены на всю Россию. Даже из Питера везут в Москву книги в переплет.

В Москве лавка Глазуновых стояла на самом Спасском мосту, что перекинут через ров с водой от Покровского собора к Спасской башне. Другой каменный арочный мост для проезда в Кремль был у Никольской башни.[45]

Все эти мысли и воспоминания о прежних своих занятиях, встречах и знакомствах смутно мелькнули в сознании Василия Баранщикова, пока он брел вдоль Гостиного двора.

Оказавшись против аптеки, он поднял голову, и взгляд его упал на вывеску: «Книжная торговля Ивана Глазунова».

Зайти, что ли? Здесь хоть человеком меня, может, припомнят…

В лавке было тихо и тепло. С первого взгляда на хозяина, еще молодого, энергичного и спокойного мужчину, Василий узнал его — это был младший брат Матвея-книготорговца, Иван Петрович Глазунов, только возмужавший. Василия он не вспомнил, но приветливо заговорил с ним. Он рассказал, что намерен не только заниматься книготорговлей, но и типографию свою завести, как только средства позволят. Затем Иван Петрович осведомился о делах Василия, прежнего поставщика фирмы московских Глазуновых.

Василий вздохнул и начал рассказывать. Сперва Иван Петрович слушал из одной вежливости, затем повествование заинтересовало его, а заключительную часть, насчет цели прибытия в Питер, он попросил изложить точнее. Наконец он спросил:

— Так рукопись, вами написанная о ваших приключениях, у вас сейчас при себе? Позвольте мне взглянуть, велика ли она.

Нижегородец достал из сумки свои писания, занимавшие около полусотни страниц, испещренных с обеих сторон крупным, неровным почерком. Иван Петрович со вниманием углубился в рукопись. Он листал страничку за страничкой, изредка делал одобрительные замечания, качал головой и только было намеревался высказать Василию свое окончательное суждение, как дверь лавки широко распахнулась и вошел человек в добротной шубе, собольей шапке и тонких дорогих сапожках, подбитых мехом. Он сам прикрыл дверь, сберегая тепло, и Василий заметил, что на улице у самой лавки стоит крытый маленький возок на железном ходу с рессорами.

Иван Петрович поклонился вошедшему дружески и почтительно.

— Почтение мое Захару Константиновичу, — сказал он, ставя перед гостем стул. — Не угодно ли раздеться и ко мне в заднюю комнату пожаловать? Там теплее, и книжки есть, для вас отложенные нарочно.

— Временем нынче не располагаю, Иван Петрович, другой раз посидеть зайду. А что касаемо до книжечек, что вы мне нарочно отложили, — примите за то наисердечнейшую мою благодарность и извольте-с показать! Люблю сочинения чувствительные, чтобы слезу, благодетель мой, вышибало.

— Извольте посмотреть Николая Федоровича Эмина сочинение «Роза», повесть очень чувствительная.

— Это Федора Эмина сынок? Знаю его, но, скажу вам, Иван Петрович, до отца ему далеко! «Мирамонда похождения» — вот книга была истинно занимательная. А эти, нынешние… не то! Одни сентименты резонабельные. Поищите, благодетель, что-нибудь редкостное, чтобы вроде «Мирамонда» было. Вот уж этим бы разодолжили!

— А вот, Захар Константинович, сам «Мирамонд» перед вами стоит и такое сочинение принес, что, ежели напечатать, мигом расхватают, три издания выпустить можно. И что главное — без вымысла истинные нещастные приключения нижегородского мещанина. Чувствительная будет повесть, но надобно еще сочинителя более умелого сыскать, чтобы повесть маленько подправить, а то сам-то наш «Мирамонд» — из купцов и не горазд на сочинительские тонкости.

— Кто сие? — шепнул Василий Ивану Глазунову. Тот всплеснул руками.

— Захар Константинович! Сей провинциал не ведает, какую встречу ему фортуна уготовила.

— Так вот, Василий Яковлевич, — обратился Глазунов к Баранщикову, — перед вами почтеннейший друг семейства моего Захар Константинович Зотов, лицо, приближенное к самой государыне, а точнее сказать, ее величества камердинер. Его, почитай, вся столица знает, равно как и сам он знает в столице всех.[46] Вот уж коли он что-либо присоветовал бы в вашем деле, то можно заранее льстить себя надеждой на успех.

— Что же вам посоветовать, молодые люди? — в раздумье сказал Зотов. — Сочинителей преславных я, правда, знаю немало и к иным мог бы и с просьбицей подойти… Для примера, вот хоть бы к Гавриле Романычу или Денису Ивановичу… Эх, жаль Александр Петрович Сумароков богу душу отдал, царствие ему небесное! Он-то частенько со мной душевно беседовал, раньше у нас ведь попроще было… Только, ежели я правильно суть дела понял, вам желательно книгу тиснуть с обозначением имени вашего и звания купеческого, так ли?

— Точно так. Мне эдак сам наместник нижегородский посоветовать изволил…

— А, его превосходительство Иван Михайлыч, как же, преотлично его знаю!.. Раз он посоветовал, стало быть, нечего нам преславного сочинителя и в мыслях держать. Станут ли, к примеру, Державин или Фонвизин книжку чужую выпускать? Вестимо нет! Тут нужна рука иная… Где вам, государь милостивый, побывать случалось?

— В трех частях света: в Европе, Азии и Америке даже, паче же всего в Турции претерпел…

— В Турции? Сие знаменательно! И отменно, смею доложить! И человека знаю подходящего, чтобы вам с сочинением помочь, только вот фамилию его запамятовал. Рагожин, Рогозин, Распопов… Постой, постой, не то Семен Климыч, не то Сергей Кузьмич… Нет, государи мои, не припомню, да оно и не беда! Вспомним и разыщем его, сие не трудно. В писатели небось ни вы, ни он определяться не захотите? Вам-то, Василий Яковлевич, это вообще не с руки, а он — порядочный молодой человек, личной канцелярии чиновник, хоть и не из высоких. Перышком-то он для препровождения времени побалывается, это нам доподлинно известно-с, а в сочинители, конечно, пойти не пожелает, будущность у него хорошая, портить ее себе не станет. Вот он-то и может вашу рукопись исправить и к печатанию сделать весьма пригодной.

— Почел бы сие за великое благодеяние, токмо чем же я благодетеля отблагодарю? Ведь он на службе состоит, стало быть, временем дорожить обязан.

— О сем не тревожьтесь, времени перышком поскрипеть чиновник изыщет. Он будет рад себя развлечь и человеку доброму помочь, уж я замолвлю словечко… И, мыслю я, немалая польза может быть ныне из книжечки сей. Я разумею пользу общую, не только вашу, милостивый государь!

— Что-то невдомек мне, батюшка, кому от книжки, кроме как мне самому, польза проистечь может.

— Вы, милостивый государь мой, давно из Турции воротились?

— Да уж полтора года.

— А там будучи, ничего не чуяли?

— Уж не насчет ли тучи, от коей дождя и грому не миновать? Мне о сем курьер российский еще толковал. Да ведь вроде обошлось… без грозы?

— Гм, кабы обошлось!.. Да нет, гроза-то собирается: как мы — бородавку с носа долой, так с той поры султан воду мутит и мутит![47] Вот посему и может быть от вашей книжечки польза. Только надобно, чтобы издание сие было простонародным, дабы и мещанин, и купец, и обыватель, и барышня городская могли прочитать с удовольствием про злодейства ихние и про безвинные страдания, вами претерпленные.

— Истинная правда, Захар Константинович, книжечка получится самая полезная по нынешнему времени, — сказал Глазунов. — И всенепременно мы ее тиснем, когда вы соблаговолите сочинителя уговорить. Только типографии своей у меня пока нет, придется господ Вильковского и Галченкова просить об издании.

— О том уж ваше дело помыслить, Иван Петрович, а сочинитель, почитайте, есть уже у вас.

Проводив Зотова, Иван Петрович Глазунов принялся за подсчеты. Получилось, что если все пойдет хорошо и хозяева типографии ради богоугодной цели согласятся на льготные условия, то для выпуска тиража потребуется две-три сотни серебром и полгоду сроку.

— Что вы, Иван Петрович, — ахнул Баранщиков, — я полмесяца здесь едва дотяну, не то что полгода! Поймите, благодетельный вы человек, в каком бедствии семья обретается! А сам я — к каторжным работам осужден, коли правдиво сии варницы балахнинские называть. Нет, куда мне полгода ждать! Неужто побыстрее нельзя тиснуть?

— Тиснуть! Сие дело — не малое. Тут у вас не менее семидесяти страничек печатных получится, да, может, сочинитель добавит, вернее сказать, не сочинитель, а как у нас говорят, редактор. Хорошему фактору, если потрудиться на совесть, — неделя работы только набрать и сверстать. Да перечитать и исправить — глядишь еще неделя. Потом штук пятьсот листов чистых отпечатать — тоже день, другой потребно, с просушкой. Сфальцевать, сиречь по сгибам согнуть, обрезать — еще неделька. А в переплет, сами знаете, — в Москву везти.

— Неужто здесь переплетчиков нету?

— Есть, да дороги, и той работы, как московские, не дадут. А по вашим-то видам нужно, чтобы книжка получилась чистенькая… Самое дорогое — переплет. Ну да потолкую со своими знакомыми. У них типография в Аничковом доме, господа Вильковский и Галченков. Может быть, они согласятся не весь тираж переплетать, а сперва с полсотни штук мне для лавки, чтобы хоть несколько расходы покрыть, а вам, чтобы высоким особам представить, тоже десятка два-три… Вот тогда, может быть, и дело наше выйдет быстрее. Обо всем том мне еще с типографами толковать надлежит. Что ж, заходите через недельку-другую, а рукопись у меня оставьте, чтобы Захар Константинович мог ее своему чиновнику поскорее передать. Желаю вам покамест всяческого благополучия!


Срок церковного покаяния, наложенный на Василия Баранщикова митрополитом новгородским и санкт-петербургским Гавриилом, слывшим великим праведником, окончился 7 мая 1787 года. Отбыв «в посте и молитве» в стенах Александро-Невской лавры эти десять покаянных суток, Василий Баранщиков получил билет духовной консистории «о прощении вины и отпущении грехов по причащению святых тайн и сердечной исповеди».

К этому сроку рукопись Баранщикова уже была исправлена и немного переделана тем самым чиновником, которого решил использовать для этой цели Зотов. Чиновник не оставил потомству полного своего имени, и лишь его инициалы С. К. Р. сохранились на первом издании «Нещастных приключений». После литературной обработки истина и вымысел смешались в рукописи, как вода с вином. Неведомый благодетель Баранщикова, придав рукописи более литературный стиль и поотняв у нее достоверности, тщательно изъял из нее всякие намеки на «пугачевщину», — в ней не осталось ни лефтов, ни гайдуков, ни гайдамаков, и даже упоминания о «святом деле» греков звучали весьма туманно. Осторожный чиновник знал требования своего начальства и очень хорошо учитывал вкусы всевозможных благодетелей Баранщикова! Сам редактор тоже пожертвовал некоторую сумму на ускорение издания.

Теперь, после отпущения грехов Василию, к рукописи спешно добавили страничку о крайне бедственном положении героя книги, а также его несчастной семьи. Эта скорбная концовка первого издания книги гласила:

«И он остается по претерпении злоключений и несчастий в Америке, Азии и Европе в подобных обстоятельствах и в отечестве своем и угнетается крайней бедностью».

Наборщики и печатники потрудились на славу. Через несколько дней после сдачи отредактированной рукописи в типографию Вильковского и Галченкова петербургский полицмейстер Андрей Жандар выдал издателям установленное цензурное разрешение на выпуск книжки под таким названием: «Нещастные приключения Василия Баранщикова, мещанина Нижнего Новгорода, в трех частях света, Америке, Азии и Европе, с 1780 по 1787 год».

Книга вышла летом 1787 года и приобрела популярность, на которую Баранщиков не смел и надеяться! В глазуновской лавке она шла на расхват, и причиной тому были новые грозовые тучи на турецком горизонте. Султан предъявил России неумеренные требования — отказаться от всех плодов победы в предыдущей кампании. Принять такой ультиматум Екатерина не могла, и русские войска вновь приводились в боевую готовность.

В августе сбылось пророчество российского дипломатического курьера, снабдившего Василия чертежом маршрута: русский посол в Царьграде Булгаков был заключен султаном в Семибашенный замок, и новая война разыгралась…

Бойко продавалась книжка о «нещастных приключениях» бывшего турецкого невольника! И когда скромно одетый Василий Баранщиков, уже отославший домой некоторую сумму денег на покрытие долгов и выкуп отчего дома, являлся с экземпляром свежеотпечатанной книги в приемную какого-нибудь сановника империи, рассказ его выслушивался с благожелательным интересом и вознаграждался новым пожертвованием. Ведь книжка попала, что называется, в самый кон! Она как нельзя лучше годилась для обработки общественного мнения, а ее автор и герой неожиданно вошел в моду, превратившись на короткий миг из пасынка фортуны в ее баловня.

Вот — лишь одна из тогдашних петербургских встреч Баранщикова…


Президент Академии художеств Иван Бецкой[48] недавно отстроил для себя новый дом-дворец на Невской набережной по соседству с Летним садом, невдалеке от старого своего особняка. Оба эти дома, и новый, и старый, знал весь Петербург: императрица Екатерина Вторая со свитой бывала здесь в гостях и даже изволила отобедать у Бецкого перед отбытием своим за границу, во Фридрихсгамн, для встречи со шведским королем. А десятилетием раньше в старом доме Бецкого весь двор пышно праздновал заключение с султаном Махмудом Третьим Кючук-Кайнарджийского мира, теперь грубо нарушенного преемником Махмуда, султаном Абдул-Гамидом Первым.

Много народу сбегалось поглазеть на картины и статуи, когда их перетаскивали из старого дома в новый дворец. Но особенно прославился новый дом-дворец удивительным висячим садом. Раскинут был этот сад на плоской кровле двухэтажного корпуса, увенчанного по углам двумя башнями. Фасад корпуса выходил на Царицын луг (Марсово поле). При закладке сада сотни бадей с черноземным грунтом были подняты блоками на трехсаженную высоту. Потом садовники высадили здесь красивые кусты и деревья, разбили цветники и куртины. Летом в сад выносились в кадках пальмы, индийские фикусы и прочие заморские диковины. Сад во дворце Бецкого должен был воскресить и оживить предания о вавилонских висячих садах царицы Семирамиды.

На высокое крыльцо этого дома сентябрьским утром поднялся в нерешительности, держа плоский сверток под мышкой, Василий Баранщиков. Лакей во французской ливрее открыл стеклянную дверь, другой лакей повел смущенного Василия в глубину полутемного вестибюля с высокими колоннами. На одном из кресел Василий узнал по золотой застежке знакомый темно-зеленый плащ президента Коммерц-коллегии графа Миниха, сына фельдмаршала. Значит, его сиятельство самолично замолвит перед богачом Бецким словечко насчет денежной помощи нижегородскому мещанину, стойко выдержавшему на чужбине жестокие испытания, а ныне вдобавок выпустившему полезную книгу.

Слуга проводил Баранщикова в приемный зал перед парадным кабинетом. В доме пахло красками и лаком, откуда-то доносилось постукивание молотков: отделка здания только заканчивалась. Со стен на посетителя глядели улыбающиеся лица двух императриц — покойной Елизаветы Петровны и ныне царствующей Екатерины.

Василий не отважился воспользоваться ни одним из трех десятков стульев, обитых розовым шелком, а стал тихонько бродить по залу, где вощеный пол блестел так, что нижегородец видел свое отражение на паркетных плитках. От нечего делать он разбирал по складам французские надписи под бюстами, расставленными по углам залы: Монтень, Монтескье, Руссо, Вольтер. Последний будто подмигивал Василию, язвительно ухмыляясь змийными устами. Имен этих мраморных господ Василий никогда прежде не слыхивал.

Вправо и влево от приемной тянулась анфилада таких же высоких парадных покоев. Василий видел зеркала, фарфор, бронзу, мрамор, лепные потолки. Было трудно представить себе, что в этом огромном дворце живет с челядью, один-одинешенек, полуслепой старик, чьи сокровища уж и не радуют его, не могут развеять его тоски. Баранщиков знал от петербургских знакомых, что старик Бецкой недавно покинут юной воспитанницей, страдает от разлуки с нею, оставил придворную жизнь, теряет остатки зрения и медленно умирает в своем роскошном и пустынном дворце.

Тем временем в приемную воротился давешний слуга, сопровождаемый гайдуком в позументах, с серебряным подносом в руках.

— Позвольте-с книжечку, вами принесенную!

Василий развернул сверток. Там была книга и список жертвователей, чьи дома он уже успел посетить. Гайдук, держа поднос с маленькой книгой и списком перед собою на вытянутых руках, величественно поплыл снова в глубину анфилады. Василий, робея, подумал:

— Уж коли слуги таковы, каков же должен быть сам хозяин? Кто их знает, господ этих важных с их причудами. Ведь, сказывают, барин-то здешний — чудак, право слово!

И почти сразу же Василий увидел гайдука. Тот уже не плыл, а стремительно бежал назад, с пустым подносом в руке. Запыхавшись, он проговорил:

— Его превосходительство с графом в висячем саду. Просят вас туда, наверх-с!

Баранщиков не успел даже пересчитать покои, которые они миновали почти бегом. По мраморной лестнице поднялись на второй этаж. Наконец из-за бархатной портьеры блеснул яркий солнечный свет, показалось синее небо, и Василий увидел себя… не то на Босфоре, не то в Венеции, среди лавров, пальм и красивых цветников.

По узкой дорожке, присыпанной желтеньким песочком, прогуливались хозяин и гость. Над их головами плыли облака в петербургском небе. Вдоль каменной балюстрады разрослась стена зеленых кустарников. Она защищала от ветра нежные экзотические цветы, и в глубине сада, под деревьями, сгустилась устоявшаяся, недвижно жаркая тень. Хозяин был без парика, в длинном халате с кистями, гость по-домашнему снял кафтан и разгуливал в камзоле. По одному взгляду на них можно было определить, что эти люди знакомы друг с другом давно и близко.



Граф Миних подозвал Баранщикова. Бецкой через лорнет разглядывал только что поданную ему книгу. Он держал ее у самых глаз, но и сквозь сильные стекла не мог, видимо, разобрать даже крупной печати титульного листа.

— Ну, здравствуй, Мирамонд-путешественник! Рассказал мне заступник твой, а мой лучший друг в горестях утешитель Иван Христофорович[49] твою нещастную историю. Говори по совести: много ли присочинил?

Баранщиков засмеялся.

— Коли соизволите прочитатькнижку, ваше превосходительство, сами убедитесь, сколь мало в ней вымысла. А сколько забыто и умолчено — то господи веси!

— Самому прочесть? Эх, брат, прошло времечко! Бывало, я государыне все книжки на сон грядущий читал, а ныне — глазами слаб; иные мужи, стало быть, читают теперь ее величеству… Но я велю, велю непременно, чтобы на ночь мне сочинение твое прочитали. Граф сказывал, будто ты и по-французски выучился? Ну-ка, граф, давайте устроим сейчас экзаменационный акт! Сразу видно станет, достоин ли сей Мирамонд помощи! Тю а фризе ла корд, не с па?

— По-французски не больно горазд, но понимать могу. Изволили заметить, что я смерти счастливым манером избежал.

— Примерно так. Ну, а в итальянском — ты мастер? Изъясни-ка нам с графом, что там на картине перед входом в сад изображено. Ведь самому такое испытать приходилось, не так ли?

— Точно так! В темницах пришлось побывать. Изобразил живописец цветы весны, из тюремного окна зримое. По-итальянски так скажу: ла примавера ведута да уна пригнионе.

— Изрядно! Слышали, граф? Вот оно, наше третье сословие, разумное, природными талантами награжденное щедро, а правилами политическими, гражданскими — скудновато! Много ли, сознайтесь-ка, получило мещанское сословие от «жалованной грамоты городам»? Да оно и по сию пору немногим отличимо от крестьянства! Стало быть, по-прежнему на Руси остаются два сословия — дворяне и крестьяне. Не правильно сие! Надобно растить третье сословие граждан российских, вот таких, как сей мещанин. А мы норовим мещанина, чуть что, с мужиками в тюрьму, на соль, на каторгу! Возьмите для примера хоть вон его гишторию! — Бецкой указал на Василия. — Разве сыщется дело, к коему этот Баранщиков не способен? Глядите: ведь он и жомы-мельницы в Америке налаживал, и сапожки турецкие не хуже мастеров турецких шил, и на море, никогда в глаза его прежде не видевши, первым матросом стал токмо удалью своею российской! А как языки чужие схватил без гуверненров и без розог?! Вот из таки и должно быть у нас третьему сословию! Где вы его подобрали, граф?

Миних самодовольно потер руки.

— Давеча Яков Александрович Брюс мне книгу его показывал и ко мне самого автора прислал. Помочь ему просил. Три часа я слушал его историю и не устал слушать! Книга его столь же занимательна, как и устное повествование.

Граф Миних говорил по-русски неторопливо, но без заметного немецкого акцента. Тем временем солнышко перевалило за полдень, деревца в саду давали уже мало тени, граф потел в своем пудреном парике. Обмахиваясь палым листом фикуса, Миних продолжал:

— Граф Строганов будто бы самой государыне об этой книге за картами рассказал. Ее величество изволила улыбнуться амурным похождениям сего героя и графу Строганову пальчиком пригрозила. Посему именитые дамы и фрейлины двора книжку на другой же день потребовали. Но автор ее в нужде обретается: теперь, по совету графов Брюса и Строганова жертвовательный лист открыт, с коим на руках сей бедствующий литератор к нашим меценатам обращается.

— Стало быть, книга при дворе уже известна? Знатно! Извольте прочитать мне, граф, чьи же имена означены на жертвовательном листе.

Иоганн Миних взял у Баранщикова лист и, пропуская второстепенные имена, стал читать вслух лишь знатнейшие. Бецкой качал головой.

— Да ты, брат, успел пол-империи полонить! Шутка ли! Граф Брюс, Яков Александрович. Слышал о нем? Недавно войсками московского гарнизона командовал, да не прижился в Москве, суров очень и сух. Упросил государыню, чтобы она его в Петербург отозвала. Теперь — член совета по турецкой кампании, ведь он когда-то крепости брал турецкие, отличился и при Ларге, и под Кагулом. Дальше кто там? Ага, Воронцов, Александр Романович. Сенатор и бывший президент Коммерц-коллегии.

Скажи-ка, брат, не встретился ли тебе в доме графа Воронцова близкий его друг, Александр Радищев, забыл, как его по батюшке, начальник петербургской таможни? Либеральнейший господин и учен, умен!

— Не припоминаю, ваше превосходительство.

— Ну-ка, читайте, кто там следующий! Анна Родионовна Чернышева? О, сиятельная графиня, фрейлина двора… Ах, скажи, сам Александр Сергеевич, граф Строганов! Большой ценитель искусства, собиратель коллекций вроде меня и, главное, лицо, приближенное к самой государыне… Иван Михельсон? Правду сказать, сей генерал от кавалерии против пруссаков отличился, а с Пугачевым еле справился, лавров долгонько не мог обрести! Митрополит Гавриил… Иван Иванович Шувалов тоже в списке! Мальчиком его помню, бывалый царедворец, у двух императриц доверие заслужил! Впрочем, довольно, надоело! Но, скажите, граф Миних, почему же собственная ваша фамилия сей лист еще не украсила, коли книгу при дворе одобрили? Ведь и сами вы, Иван Христофорович, сочинительству не чужды, и превратности судьбы вас не обошли, также и батюшку вашего, как, впрочем, в некотором роде, и моего…[50] Вам здесь, граф, беспременно тоже расписаться надлежит!

— После вас, ваше превосходительство! — засмеялся Миних.

— Не по чину мне опережать Ивана Бецкого в таком деле, как благотворительность!

— И, полно вам шутить, граф! Ну да бог с вами, пишите сперва меня. Дескать, вот вошел в компанию и Иван Бецкой с улыбкой уж не молодецкой!

Старик положил руку на плечо Василию Баранщикову.

— Занятно мне еще потолковать с тобою, путешественник! Скажи: чью роскошь ты находишь великолепнее, петербургскую или стамбульскую? Где убранство дворцовое тебе более по душе, у нас или там?

— Может, я не так скажу по невежеству своему, — подумав, ответил Василий, — однако сдается мне, что роскошь тамошняя хоть и пышна, но токмо для изнеженного тела владельца служить пригодна.

— Ну а у нас?

— У нас? Да вот хотя бы этот дворец взять. Здешняя роскошь не для тела, а более для души пищу дает. Способна она не единую токмо душу хозяйскую услаждать, но и иных людей радовать, коли они сюда допущены будут для обозрения сих богатств.

— Гм! Вы вникли, граф, в его суждение? Если его развить — мысль сия весьма демократическая и даже… небезопасная, памятуя о крайностях, угрожающих аристократии во Франции. Ну да ладно! Лучше расскажи, какое ты у себя в Нижнем Новгороде хозяйство заведешь, когда голову из петли вынешь. Вот этим не думаешь ли заняться? Ведомо тебе сие золотое дно? — неожиданно дав беседе с Баранщиковым совершенно иное направление, старик Бецкой зесеменил к башне. Баранщиков и Иоганн Миних заторопились следом за хозяином. Слуга распахнул входную дверь, открылась большая комната, хорошо освещенная двумя окнами.

В глубине комнаты топилась печь со вмазанным в нее котлом, похожим на банный. Трубы от котла шли в массивный деревянный ящик. Слуга подвел Баранщикова к ящику, и сквозь круглый отверстия в стенке ящика Василий разглядел множество пушистых желтых шариков с бусинками глаз: только что вылупившиеся цыплята! Слуга приподнял крышку ящика и прищелкнул языком, мол, какое диво! Гордый хозяин стоял поодаль, у дверей, ожидая обычных похвал своему нововведению.

— Без наседки вывелись, понимаешь, брат! Паром, теплом! Каждому мужику такое устройство доступно. Монарх французский лишь мечтал, чтобы у его подданных был бы ежедневно суп с курицей на столе, а Иван Бецкой устройство придумал, чтобы королевскую мечту в явь обратить! Заведешь у себя паровую наседку, а? Постой, постой, а сей дар природа тебе ведом?

Баранщиков увидел в кадке тутовое дерево, или шелковицу.

Она прекрасно разрослась под петербургским солнцем и в зимнем комнатном тепле. На листьях шелковицы Василий заметил несколько коконов шелкопряда.

— Ну, что скажешь об этом дереве? Видеть приходилось его?

— В Турции такие дерева во множестве разводят, червей же шелковичных там на дерево не пускают, ваше превосходительство, а листьями сорванными кормят. Доход большой получают от торговли шелком, но, думается, у нас холодновато для этого дерева.

— Верно, все верно, путешественник! Ты и природу наблюдал, это повально, и я тебя, брат, полюбил! Ступай теперь! Пора домой, к делу, к семье. Полно по столицам пороги обивать. От долговременного ига нищеты и позора будешь избавлен. Только уж вдругорядь с чужеземными хватами поосторожнее себя держи, коли опять повстречать случится. Ну, прощай, Мирамонд!

* * *

Первое издание «Нещастных приключений», сохранившее на титульном листе инициалы С. К. Р., за которыми скрылся литературный редактор и соавтор Баранщикова, разошлось в считанные дни, а спрос на книгу среди петербургских читателей рос. Издатели Вильковский и Галченков, посоветовавшись с Иваном Глазуновым и самим Василием Баранщиковым, решили немедля повторить издание и добавить к нему более подробные сведения о Турции по личным впечатлениям Василия Баранщикова.

«Скорбную» концовку первого издания спешно переделали на благополучную. Поместили список высоких особ — благодетелей героя книжки. Скопировали клейма на теле Василия Баранщикова и поместили литографию с клеймами в конце книги. А главное, дополнили книгу «Прибавлением, заключающим в себе описание Царь-града и Турецких начальников духовных, воинских и гражданских».

Это любопытное приложение, составленноепо непосредственным стамбульским наблюдениям Баранщикова, еще более повысило интерес читающей публики к «Нещастным приключениям»: ведь уже с 13 августа грохотали пушки, и в дыму кровопролитных сражений солдаты Суворова прокладывали себе путь в бессмертье через бреши турецких крепостей. Сведения о противнике читались с жадностью!

Второе издание «Нещастных приключений» появилось в продаже сразу после начала военных действий. Василий Баранщиков отправился из Петербурга в Нижний Новгород уже не пешком, а в почтовой кибитке, захватив с собою экземпляры первого и второго изданий книги.

В следующем, 1788 году Баранщиков неожиданно получил из Петербурга по почте небольшую денежную сумму — это издатели прислали ему гонорар за новое, по счету третье, издание, в точности повторившее текст второго. А еще через пять лет сам Иван Глазунов в типографии Б. Л. Гека переиздал книгу четвертый раз.[51] Это последнее издание 1793 года носит на титульном листе помету: «иждивением И. Г.».

Инициалы И. Г. принадлежат Ивану Петровичу Глазунову, одному и первых петербургских книготорговцев, основателю большой российской типографии, где впоследствии был впервые издан полный текст «Евгения Онегина». Иван Петрович — прямой прапрадед композитора А. К. Глазунова, создателя «Торжественной увертюры» и «Раймонды»…

Так, четвертым изданием книги, завершились «нещастные приключения» российского странника, нижегородского купца Василия Баранщикова. Это скромное имя благодаря книжке, выпущенной по его письменному рассказу, вошло в число имен российских литераторов восемнадцатого века.

* * *

Однажды в весенний день 1794 года на старинном земляном валу уездного города Балахны, что на Волге, рабочие одной из семидесяти двух соляных варниц города заметили плечистого рослого человека в хорошей русской одежде. Незнакомец, как поднялся на вал, некогда служивший городу защитой от татар, так и замер на нем, неотступно разглядывая работы на варнице.

Скрипучим ручным насосом качали из буровой скважины по круглой долбленой колоде-трубе соляной раствор. Другими насосами, а то и бадьями раствор поднимали на градирни, чтобы испарением сгустить соль. Зимой, когда испарение шло слишком медленно, раствор просто вымораживали, незнакомец на валу видел перед собой выстланные досками лотки, откуда полунагие рабочие лопатами выгребали грязную, загустевшую за зиму жижу.

Вываривали соль в медных и чугунных котлах. Под ними раскладывали дымные костры. Иные котлы вмазаны были в кирпичные печи.

Работали здесь колодники, крепостные мужики, сосланные за провинности, осужденные пугачевцы, неисправные должники, упеченные кредиторами на эту каторгу; полтора-два десятка рублей в год получали за них заимодавцы в счет долга. Были здесь и старые мастера солеварения, потомки тех новгородцев с берегов Ильмень-озера и Волхова-реки, кого переселил сюда Иван Третий по усмирении Новгорода Великого. Эти ссыльные переселенцы и наладили здесь, в Балахне, добычу соли из природных растворов. Мастеров берегли и работой не переутруждали.

Между работающими людьми прохаживались надзиратели, мастера и солдаты. Человек на валу поманил к себе надсмотрщика и сверх спросил, нельзя ли видеть кого-нибудь из здешнего начальства, поважнее.

— Что угодно? — сухо спросил какой-то чиновник, проходивший мимо. Незнакомец проследовал за ним в контору, где с час толковал с самым главным мастером, начальником надо всеми работными людьми на варнице.

Когда незнакомец удалился, старший мастер велел солдату привести к нему шестерых нижегородцев, осужденных за налоговые недоимки.

— Собирайте-ка ваши вещички да ступайте по домам, — сказал мастер пораженным недоимщикам. — Благодетель тут для вас сыскался, покрыл ваши недоимки сполна… У, чего глаза на меня выпучили? Аль не поняли? По домам, говорю! И больше сюда, смотри, не попадай!

— За кого же нам Богу молиться, ваше благородие? — спросил старший из освобожденных.

— А про то он и знать вам не велел. Вроде бы ему такое видение было, будто сам он на эти варницы за долги осужден. Ну, стало быть, немедля и прикатил. Для его пары серых двадцать четыре версты от Нижнего до Балахны — пустой дело, разогреться не успели… Говорит, в Санкт-Петербурхе у него в четвертый раз какая-то книга, божественная, что ли, печатается, деньги ему прислали за нее, вот он эти книжные деньги за вас и внес, пожертвовал Христа ради… Аль по соли соскучиться опасаетесь? Ступайте подобру-поздорову!

— Гляди-кось! — заговорили освобожденные недоимщики все разом, оказавшись за дверью конторы. — Стало быть, выходит, что даже от господ сочинителей и то кое-когда народу польза случается.




Содержание:
 0  Повесть о страннике российском : Роберт Штильмарк  1  От автора : Роберт Штильмарк
 2  Сын купеческий : Роберт Штильмарк  3  Пошел на шпиль : Роберт Штильмарк
 4  Белый раб : Роберт Штильмарк  5  Под тропиком Рака : Роберт Штильмарк
 6  Пуэрто-Рико : Роберт Штильмарк  7  Вновь обращенные : Роберт Штильмарк
 8  Из турецкой неволи : Роберт Штильмарк  9  В скитаниях : Роберт Штильмарк
 10  Янычар Селим : Роберт Штильмарк  11  Побег : Роберт Штильмарк
 12  Свадьба в Агиос Стефанос : Роберт Штильмарк  13  Дороженька дальняя : Роберт Штильмарк
 14  Заимодавцы и должник : Роберт Штильмарк  15  вы читаете: Нещастные приключения и эпилог к ним : Роберт Штильмарк
 16  Использовалась литература : Повесть о страннике российском    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap