Приключения : Путешествия и география : Из турецкой неволи : Роберт Штильмарк

на главную страницу  Контакты  ФоРуМ  Случайная книга


страницы книги:
 0  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16

вы читаете книгу

Из турецкой неволи

Зной. Неумолчный крик цикад, сверчков, древесных лягушек. Дорога покрытая светлой пылью и лишенная тени, опалена южным солнцем, не знающим пощады. Колючие кустарники у дороги так запылились, что стали из зеленых серыми. И по этой знойной, каменистой дороге бредет, озираясь, Василий Баранщиков, белый раб «эффенди реиса», то есть морского капитана Али-Магомета-аги.

Раб в побеге! Не выдержав «печали об отечестве своем России, христианской вере, жене и малолетних детях, незабвенно в сердце его обращавшихся»,[14] он отважился на плохо подготовленный, необдуманный побег. Просто почувствовал, что за ним уже не так зорко следят, увидел открытые ворота пустого в тот миг двора, за воротами — пыльную дорогу к лесистым предгорьям. Увидел странников, бредущих куда-то по этой опаленной зноем дороге…

Василий кинулся в каморку, швырнул в дастархан несколько лепешек, запихал в тот же узелок свой гишпанский пашпорт, припрятанный в подкладке халата, прихватил несколько серебряных монет и ложку. И вот он — за воротами.

Обгоняя других путников, он миновал древнюю стену города Хайфы, чуть задержался на перекрестке, выбрал дорогу поглуше, направлением на северо-запад, и снова зашагал. Так брел он целый день и всю ночь. У него не было никакого плана, как действовать дальше, не было и ни малейшего представления о дороге «домой». Он просто уходил от унижений, слепой тоски, от неволи в доме богатого и знатного турка. Шел поистине «куда глаза глядят», в тайне надеясь на какой-нибудь счастливый случай, на «указующий перст божий». Надеялся он и на то, что турецкий капитан, или «реис», как говорят турки, не станет тратить средств и времени на розыски и поимку белого раба. Дескать, хватит с него и тех, что остались!

Ошибся Василий Баранщиков в своих наивных расчетах на «перст божий». Его уже разыскивали! Капитан Али-Магомет разослал конных и пеших гонцов, которые оповестили турецкую полицию, жителей окрестных селений, чайханщиков при дорогах.

И когда иссяк у Василия скудный продовольственный запас и он с робостью заглянул в первую же придорожную харчевню, ютившуюся рядом с грязным караван-сараем, оповещенные ищейки опознали его сразу…

С хитрой улыбкой хозяин харчевни приглашает пройти в чуланчик за кухней. Здесь находятся какие-то люди в фесках. Перед Василием они униженно и церемонно кланяются, просят показать правую руку выше локтя. Ухмыляются при виде клейма с изображением солнца…

…По прошествии нескольких часов после опознания во двор эффенди Али-Магомета въезжают двое всадников. У одного зажата в руке нагайка, у другого приторочена к седлу веревка, а к ней за кисти скрещенных рук привязан Василий Баранщиков, непокорный турецкий раб Селим. Ворота закрываются, Али-Магомет сам выходит на крыльцо, улыбается, оглаживает бороду. Сбегаются верные слуги и домочадцы капитана: сейчас начнется потеха, воротили беглеца уруса! Вот он, пропыленный и потный, истомленный долгим пешим путем, стоит перед хозяином, глядит в землю и молчит.

— Почему ты задумал бежать от меня, Селим? — ласково и вкрадчиво спрашивает реис. — Разве тебе не хватало пищи? Скажи мне, непокорный раб, почему ты бежал? Или для тебя новость, что побег влечет за собой смертную казнь раба?

— Заблудился я, а не бежал! — отвечает пленник. Он отлично знает турецкие законы. За мелкую кражу здесь рубят руку, за побег полагаются такие побои, после которых человек уже не может ходить: бьют палками по босым пяткам, калеча кости стопы. При повторном побеге — смерть! Ласковый голос хозяина не обманывает Василия. Если отпереться не удастся — искалечат ноги!

— Так ты не бежал, Селим? О, я верю тебе, мой добрый слуга! Бежал от меня не ты, ибо ты благоразумен и трудолюбив, тебя увели от меня твои глупые непокорные ноги. Мы их и накажем, а не тебя, добрый Селим! Эй, дать этим непокорным ногам сто палок из лучшего самшитового дерева, самого твердого дерева нашей благословенной страны! Сто палок ему, поняли? Ну, что вы стоите, собаки? Он же связан, этот большой урус!..

…Прошло больше месяца со дня зверской экзекуции, которой Василий Баранщиков был подвергнут на дворе Али-Магомета, в присутствии самого хозяина дома. И хотя работа домашних палачей была проделана с усердием, изувеченные ноги стали подживать!

Целый месяц Василий передвигался только ползком, на коленях, словно безногий. При каждом движении он глухо стонал от невыносимой боли, и никто не смел помочь ему из опасения впасть в немилость у хозяина. Наконец самая молоденькая жена из гарема Али-Магомета полюбопытствовала заглянуть в окошечко каморки, разглядела страшные ступни пленника и, преисполнившись жалостью к Селиму, тайком принесла ему пучок целебной травы. По совету женщины Василий стал прикладывать мелко иссеченную, смоченную водой траву к больным подошвам, и боль как будто стихала. Но еще нечего было и думать о том, чтобы встать в рост и удержаться на ногах.

Изредка в каморку к наказанному беглецу просовывал голову и сам хозяин. Он являлся, чтобы развлечь себя шуткой над незадачливым беглецом урусом.

— Как чувствуют себя твои ноги, Селим? Они поумнели, не так ли? Теперь они не скоро осмелятся покинуть наш благословенный город Хайфу? Чем же ты лечишь их? О! Откуда эта трава?

Василий кое-как облекает ответ в слова чужого языка:

— Эту траву милосердный Аллах вырастил на глинобитном полу моей каморки и приказал мне прикладывать ее к ранам.

— О, мой урус Селим умеет шутить! Лекарственную траву, верно, принес ему кто-нибудь из прислуги… Не таятся ли в ней любовные чары? Где же она у тебя тут растет?

— Аллах за одну ночь вырастил для меня пучок этой травы, которая таит не чары, а силу. Изобильно родится она в России, прямо на полях, и русские перед боем любят поесть этой травы. Поэтому они и побеждают своих врагов на суше; и на море тоже, о мой повелитель!

— Гм, ты говоришь о наших поражениях, русская собака! Что ж, ешь побольше этой травы, и я пересажу тебя на галеру, когда мы пойдем топить русские корабли.

Дом Али-Магомета красовался среди великолепного сада, занимая обширный прибрежный участок. С террас этого турецкого дворца и из садовых беседок был хорошо виден порт Хайфы. Даже из оконца своей каморки Василий Баранщиков мог иногда различить флаги кораблей. Полулежа на грязной соломенной подстилке, поглядывая в оконце на рыжие скалы побережья и далекие горные леса, на пену прибоя и сутолоку мелких судов в порту, Василий Баранщиков теперь ясно понимал всю безнадежность своего первого необдуманного побега.

— Без разума наутек пустился, попусту жизнью и здоровьем рисковал, — говорил себе Василий. — Только ноги сгубил понапрасну. Но все равно — от этих иродов утеку! Порт! Море! Вот моя надежда на спасение. По-сухопутному и пробовать отсюда не стоило, а море — спасет! Только не нужно, чтобы на дворе догадались насчет выздоровления моего: ведь ожили ноги-то, слава те господи!

Однажды Василий выполз из каморки и остановил мальчика-водовоза, доставлявшего на ослике воду для кухни.

— Эй, Гасан! Пожалей мои избитые ноги! Я хочу купить себе мягкие туфли и не имею сил добраться до базара. Если ты позволишь доехать туда на этом ослике, я и тебе куплю какую-нибудь обнову.

— Купи лучше себе туфли помягче, бедный Селим! — отвечал маленький турчонок. — Не нужно мне никакой обновки. Мне жаль тебя! Только возвращайся скорее с базара, чтоб меня не наказали.

— Я подарю тебе целый пиастр, добрый Гасан, ты получишь его вместе с осликом. Да благословит тебя Аллах, если ты поможешь мне забраться на это упрямое животное. Ох! Ох! Мои бедные ноги!

И Василий Баранщиков, погоняя осла прутом, выехал за ворота.

Вскоре он доехал до базара и смешался с пестрой говорливой разноплеменной толпой. На этот раз он не остановился поглазеть на горы фруктов и орехов, груды тканей, полки с затейливой посудой и утварью. Не рассматривал он и красивых одежд на прилавках, ни вкусных блюд на жаровнях. Он не задержался, против обыкновения, даже у того многолюдного уголка на базаре, где продавцы в чалмах и фесках предлагали покупателям женщин-невольниц. Василий всегда сердечно жалел этих бедных пленниц, похожих на птиц, посаженных на прутья решеток. Особенно запомнилась ему одна красавица-грузинка. До своего неудачного побега он не раз пробирался на базар Хайфы, чтобы тайком полюбоваться на бедняжку. Пожилой турок, владелец женщины, просил за ее баснословную цену, достаточную, чтобы купить здесь или в любом другом портовом городе на побережье Палестины или Сирии целый дом с виноградником и тенистым садом. Турок и слышать не хотел о скидке.

Пленница всегда сидела на арбе, возвышаясь над толпой, которая бесцеремонно глазела на красавицу. Изредка грузинка чуть приподнимала свое склоненное лицо, и Баранщиков мог видеть ее черные грустные очи. Василий заметил, что хозяин обращался с пленницей ласково и уговаривал ее не печалиться: либо опасался за ее красоту, либо, может, и впрямь жалел красавицу, как крестьянин жалеет овечку, которую ведет на рынок…

С тех пор прошло уже больше месяца, грузинской пленницы, конечно, уже не могло быть на прежнем месте: знать, давно уже тешится ее нежной красой какой-нибудь турецкий богач с крашеной бородой… Василий, глядя на то место, где он привык видеть арбу с пленницей, поторопился поскорее миновать базар, поминутно окрикивая прохожих и понукая ленивого осла. Наконец, оставив животное у какого-то арабского торговца пряностями, Баранщиков, хромая вышел к берегу и очутился в порту.

Неспроста пустился он нынче в это путешествие: еще из окон своей каморки он вчера приметил не совсем обычный флаг на гафеле входившей в бухту шхуны. Формой своей этот флаг напоминал церковную хоругвь… Радостное предположение мелькнуло у Василия: не русское ли судно? Любой ценой решил он проверить свою догадку. И вот он в порту Хайфы.

Когда Василий ступил на береговую гальку, от незнакомого судна как раз отвалила шлюпка. У Василия замерло сердце: на судовом флаге как будто полоскался в небе православный крест!

Шлюпка пришвартовалась к берегу неподалеку, из нее выбрался на песок черноволосый человек с мясистым носом и веселым, очень красным лицом. Человек этот, только ступив на твердую почву, сорвал с головы шляпу, обернулся к востоку, на лесистые горы «земли Ханаанской», и троекратно перекрестился.

— Батюшки! Святым истинным православным крестом осенился! А я-то грешный!.. — горестно подумал Баранщиков.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости нет никого, Баранщиков умоляющим жестом поманил чужестранца к себе…

Незнакомец оказался хозяином греческого корабля. Звали его Христофором. Пришел он в турецкую Хайфу, чтобы погрузить кое-какие товары: «сарацинское пшено» (так российские купцы именовали тогда рис), мисирские сабли, табак и благовония. Часть груза — двадцать тонн риса — он уже принял на борт в порту Акке. Через трое суток шхуна уходила на юг, в Яффу.

Василий с огорчением убедился, что русского языка грек совсем не понимает. Объяснялся он с Христофором по-турецки, помогая себе итальянским и испанским. Но собеседники недаром были людьми купеческой профессии: они не только смогли быстро столковаться, понять друг друга, но успели в эти краткие минуты даже проникнуться взаимной симпатией. Свое сбивчивое повествование Василий закончил такими словами:

— Такова вся моя правда, друг Христофор. Коли есть у тебя в груди сердце живое — помоги единоверцу бежать.

Грек, видно, любил пошутить. Он хитро подмигнул Василию:

— Единоверцу, говоришь? Я ведь… не мусульманин, друг!

Василий отшатнулся, будто его плеткой огрели. Насмешка была зла! Но грек Христофор, пошутивший столь жестоко, был добрым человеком. Он призадумался, как же помочь незнакомцу, как вызволить его из неволи. Дело-то опасное! И времени нет на долгие раздумья — порт кишит соглядатаями. Грек вздохнул.

— Что же делать с тобой, Василий? Коли попадемся, не тебя одного, а и меня за компанию прирежут турки. Все корабли, выходящие из порта, они от трюма до клотиков осматривают.

— Помоги! — глухо повторил Василий.

— Помоги! Ведь ты даже стоишь еще нетвердо. Как же ты сумеешь ночью до корабля добраться?

— Притворяюсь я. Ноги мои — не больнее твоих, Христофор. Ночи нынче темные. К берегу подберусь незаметно, на корабль переплыву как рыба. А там, на корабле… Да нешто мне корабельного хозяина учить, как человека от досмотра спрятать? Нешто контрабанду не возишь? Не выдай, помоги!

— Ну, будь по-твоему, Василий. Послезавтра, ровно к двум часам ночи, приплывай на рейд, к моему кораблю. Там вернее будет, нежели у причалов, здесь — все на виду… Только не ошибись в темноте, к другому судну не подплыви! Пожалуй, повешу я сигнальный фонарик над самым трапом, справа. А поднимешься с другой стороны, левым трапом, смекаешь?

— Чем отблагодарить тебя, друг Христофор?

— Погоди благодарить, дело-то еще не сделано. Ну а коли все сойдет благополучно, годок у меня матросом походишь, ладно? Иной платы не потребую.

— Ну что ж, уговор дороже денег. По рукам, друг! Обрадовал ты мое сердце.

— Добро! Коли сумеешь — пашпорт спрятанный прихвати. Ступай с богом и помни: послезавтра, в два часа ночи!

* * *

Странно шепчет вода, если приложить ухо к корабельному днищу во мраке трюма. Там, за просмоленной доской, ходят в черной бездне морские дива и чуда. Вот, может, сейчас подобрался эдакий морской житель к судну, остановился и колышет плавниками совсем рядом, в двух вершках от затаившегося в трюме человека…

Плещется вода, булькает, ударяет в корабельный борт то глуше, то звонче. Во тьме начинает казаться, что не извне доносится этот плеск и журчание, а просочилась вода сквозь обшивку и теперь медленно заполняет трюмные недра.

Нет, судно проконопачено на совесть! Каждый моряк знает, как обманчивы звуки во мгле корабельного трюма, если слушать их с устрашенным сердцем! Знает это и Василий Баранщиков, которого добрый грек Христофор укрыл в крошечном тайнике, где человеку даже повернуться трудно, А уж темнота-то непроглядная, поистине мрак египетский! Сколько же часов прошло с тех пор, как Христофор заложил тайничок доской и присыпал его «сарацинским пшеном», которое занимает почти все пространство трюма? Василию эти часы кажутся вечностью, но по звукам он догадывается, что судно еще не покинуло турецкий порт.

Из дворца Али-Магомета Василий сбежал удачно: с наступлением темноты взобрался на каменную стену и, перекрестившись, спрыгнул вниз, на ту сторону. Для недавно подживших ног этот прыжок с четырехаршинной высоты был тяжелым испытанием. Кривыми улочками беглец спустился к берегу, приладил мешочек с паспортом прямо на бритой голове, подтянул порты веревочкой, заправив в них рубаху, и вошел в воду. К судну он подплыл без брызг и плеска, обогнул корабль и тихонько поднялся левым трапом на палубу. Христофор сразу свел его вниз.

…Вот оно, начинается! Сквозь щелку в стене тайника появляются искорки света. Рядом зазвучали негромкие голоса… Они все слышнее… Шаги!

Турецкие таможенные стражи подошли почти что вплотную к тайнику, что-то осматривают, переговариваются. Василий замер в своей норе. Только сердце в груди стучит так, что, кажется, по всему кораблю передается этот частый глухой стук…

Вот и голос грека Ха… Один из стражников берет в руку горсть рису, Василию слышно, как сыплется струйка зерна… Погрузив руку в зерно по локоть, стражник легко может нащупать тайничок… Василий пытается вникнуть в то, о чем стражники толкуют с Христофором:

— Твой корабль не так велик и прочен, как турецкие суда, — да пошлет им Аллах попутного ветра! — но и на твою шхуну, Христофор-ага, ты сумел погрузить немало прекрасных товаров и справедливо можешь ожидать большие выгоды. Пошлину великому повелителю правоверных, султану Блистательной Порты, ты, правда, уже уплатил, но передо мною, начальником портовой таможенной охраны, ты еще в долгу. Если ты не отдашь необходимой дани уважения мне, то я велю перерыть этот трюм и весь корабль так, что он перевернется вверх килем. Тогда я обязательно обнаружу у тебя что-нибудь запретное, не оплаченное пошлиной, и тебе придется предстать перед судом… Вникаешь ли ты в смысл моих слов, ага?

Баранщиков, съежившись в своем убежище, ждет ответа. И вот — голос грека:

— О мудрый и высокородный эффенди! Если ты вывернешь это нищее судно даже наизнанку, стражники твои не найдут в трюме ни на полпиастра запретного. Я честный грек и блюду интересы своего народа, подчиненного власти султана. Даю тебе в этом мое честное слово! Но, чтобы начальник здешней таможни убедился в моем к нему бескорыстном уважении, я готов сделать ему приношение в меру моего скромного достатка. Не примет ли эффенди вот эту золотую цепочку редкостной красоты?

— Хм, цепочка отнюдь не тяжела, Христофор-ага! Пойдем-ка поближе к трапу, к свету, я осмотрю эту вещицу… Да, цепочка, хоть и не тяжела, но она затейлива и будто сделана для одной лилейной шейки! Что ж, да пошлет тебе Аллах удачи, ибо осмотр закончен и судно твое может покинуть пределы порта беспрепятственно. Алейкум-селям, Христофор-ага!

Стихает в трюме топот ног. Где-то плеснули весла. Шлюпка отплывает… Эх, таможенники! До чего же, видать, все вы похожи друг на дружку, у всех — одна стать, датские ли вы, испанские, турецкие…

Василий еще не решается постучать в стенку тайника. Но вот будто громче заплескалась вода. Сильнее заколыхался корабль. В парусах, наверху, уже явственнее слышится шелест ветра, самого лучшего ветра в мире, ветра свободы!


Содержание:
 0  Повесть о страннике российском : Роберт Штильмарк  1  От автора : Роберт Штильмарк
 2  Сын купеческий : Роберт Штильмарк  3  Пошел на шпиль : Роберт Штильмарк
 4  Белый раб : Роберт Штильмарк  5  Под тропиком Рака : Роберт Штильмарк
 6  Пуэрто-Рико : Роберт Штильмарк  7  Вновь обращенные : Роберт Штильмарк
 8  вы читаете: Из турецкой неволи : Роберт Штильмарк  9  В скитаниях : Роберт Штильмарк
 10  Янычар Селим : Роберт Штильмарк  11  Побег : Роберт Штильмарк
 12  Свадьба в Агиос Стефанос : Роберт Штильмарк  13  Дороженька дальняя : Роберт Штильмарк
 14  Заимодавцы и должник : Роберт Штильмарк  15  Нещастные приключения и эпилог к ним : Роберт Штильмарк
 16  Использовалась литература : Повесть о страннике российском    
 
Разделы
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 


электронная библиотека © rulibs.com




sitemap