Приключения : Путешествия и география : Глава пятая КОРОЛЬ И ПРОСТОЙ НАРОД : Роберт Стивенсон

на главную страницу  Контакты  Разм.статью


страницы книги:
 0  1  2  4  6  8  10  12  14  16  18  20  22  24  26  28  30  32  34  36  38  40  42  44  46  48  50  52  54  56  58  60  62  64  66  67  68  69  70  71

вы читаете книгу




Глава пятая

КОРОЛЬ И ПРОСТОЙ НАРОД

На острове мы видели мало простых людей. Впервые мы встретились с ними у колодца, где они стирали белье, а мы брали воду для еды. Сочетание было несносным; имея влияние на тирана, мы обратились к нему, и он включил колодец в наше тапу. Это была одна из тех немногих любезностей, которые Тембинок делал явно неохотно, и можно представить, какими непопулярными она сделала чужеземцев. Мимо нас проходили в поле многие деревенские жители, но они описывали широкий круг возле нашего тапу и как будто отворачивались.

Иногда мы сами ходили в деревню — странное место, напоминавшее каналами Голландию, высокими покатыми крышами, похожими в сумерках на храмы, — Восток, но в какой-нибудь дом нас приглашали редко: не предлагали ни гостеприимства, ни дружбы; и домашнюю жизнь мы видели только с одной стороны: прощанье с покойником, леденящую, мучительную сцену — вдова держала на коленях холодное синеватое тело мужа и то ела с ходившего по кругу блюда, то плакала и целовала бледные губы. («Боюсь, вы глубоко ощущаете это несчастье», — сказал шотландский священник. «Да, сэр, ощущаю! — ответила вдова. — Я всю ночь плакала, сейчас немного поем и опять буду плакать».) В наших прогулках я всегда считал, что островитяне нас избегают, возможно, из неприязни, возможно, по приказу; и тех, кого мы встречали, обычно захватывали врасплох. Поверхность острова разнообразится пальмовыми рощами, зарослями и романтическими лесистыми долинами фута четыре в глубину, остатками плантаций таро, и вот тут можно наткнуться на людей, отдыхающих или прячущихся от работы. На расстоянии пистолетного выстрела от нашего города среди густых зарослей есть пруд, островные девушки ходили туда купаться и несколько раз были потревожены нашим появлением. Не для них светлые, прохладные реки Таити или Уполу, не для них плесканье и смех в сумерках с веселыми друзьями и подругами, им приходится красться сюда поодиночке, сидеть на корточках в месте, похожем на коровью лужу, и мыться (если это можно назвать мытьем) в теплой, коричневой, как их кожа, грязи. Мне приходят на память другие, более редкие встречи. Меня несколько раз привлекали нежные голоса в кустах, приятные, как музыка флейты, со спокойными интонациями. Воображение рисовало красивую сказку, я раздвинул листья — и на тебе! — вместо ожидаемых дриад там курили, сидя на корточках, две чрезмерно располневшие дамы в неизящных риди. Красота голосов и глаз — вот и все, что осталось расплывшимся дамам, но голоса были поистине необыкновенные. Странно, что я никогда не слышал более приятного звука речи, хотя островной диалект отличался резкими, неприятными, странными вокабулами, даже сам Тембинок заявил, что этот язык его утомляет, и признался, что находит отдых, говоря по-английски.

О положении народа, которого почти не видел, я могу лишь догадываться. Сам король объясняет его хитро. «Нет, я им не плачу, — сказал он однажды. — Я даю им табак. Они работают на меня совсем как братья». Правда, на Адене был некогда брат! Но мы предпочитаем употреблять другое слово. Они обладают всеми чертами рабов: детским легкомыслием, неисправимой ленью, равнодушным смирением. Наглость повара была его личной чертой; легкомыслие — нет, он делил его с наивным дядюшкой Паркером. С одинаковой беззаботностью оба резвились под сенью виселицы и позволяли себе вольности со смертью, которые могли бы удавить нерадивого ученого, изучавшего природу. Я писал о Паркере, что он вел себя как десятилетний мальчишка: кем еще мог быть этот шестидесятилетний раб? Он провел все свои годы в школе, его кормили, одевали, за него думали, им командовали; он свыкся со страхом наказания и заигрывал с ним. Гнать страхом людей можно долго, но не далеко. Здесь, на Апемаме, они работают под постоянной угрозой мгновенной гибели и погружены в какую-то летаргию лени. Обычное дело видеть человека, идущего без пояса в поле, поэтому он идет, прижимая локти к корпусу, будто связанная птица, и что бы он ни делал правой рукой, левая должна поддерживать одежду. Обычное дело видеть, как двое мужчин несут на шесте одно ведро воды. Вполне можно откусывать от вишни дважды, делать две ноши из солдатского ранца, но пройти с ними полфурлонга — это уж слишком. Женщины, будучи менее ребячливыми существами, меньше расслаблены рабским состоянием. Даже в отсутствии короля, даже когда они одни, я видел апемамских женщин, работавших непрерывно. Но самое большее, чего можно ждать от мужчины, — что он будет работать урывками, подолгу отдыхая. Я видел, что так работали и куривший трубку художник и его сидевший у камина друг. Можно предположить, что у этого народа нет никакой культуры, даже живости, пока не увидишь его в танцах. Из ночи в ночь, иногда день за днем они распевают хором песни в Доме Совета — торжественные адажио и анданте, исполняемые под хлопанье в ладоши с такой силой, что крыша содрогается. Ритм его не столь уж медленный, хотя медленный для островов; но я предпочитаю рассказывать о воздействии на слушателей. Музыка вблизи похожа на церковную, и европейскому уху кажется более правильной, чем быстрый темп островной музыки.

Я дважды слышал правильно разрешенный диссонанс. Издали, из города Экватор, к примеру, музыка усиливается, ослабевает и хрипит, словно собачий лай в далекой псарне.

Рабы определенно не перетруждались — десятилетние дети могут сделать больше, не устав, и у апемамских тружеников есть выходные, когда пение начинается вскоре после полудня. Диета скудная; копра и сладкая мякоть пандануса — единственные блюда, какие я видел за пределами дворца, но в количестве, кажется, ограничений нет, и король делится с ними своими черепахами. Во время нашего пребывания на лодке привезли с Курии трех, одна была оставлена для дворца, одна была послана нам, одна подарена деревне. У островитян существует обычай готовить черепаху в собственном панцире, панцири обещали нам отдать, и мы попросили короля наложить тапу на этот глупый обычай. Лицо Тембинока помрачнело, и он промолчал. Колебания в вопросе о колодце я мог понять, поскольку воды на низком острове мало; что он откажется вмешиваться в вопрос стряпни, я даже не надеялся, и пришел к выводу (не знаю, верному или нет), что он не хочет ни в коей мере касаться личной жизни и привычек своих рабов. Так что даже здесь, при полном деспотизме, общественное мнение кое-что значит, даже здесь, в атмосфере рабства, есть какой-то уголок свободы.

Жизнь на острове течет размеренно, спокойно, благонравно, как на образцовой плантации у образцового плантатора. В благотворности этого сурового правления сомневаться невозможно. Для большинства апемамцев характерны причудливая любезность, мягкие, приятные манеры, нечто женственное и угодливое; об этом говорили все торговцы, это ощущали даже столь малолюбимые жители, как мы, это было заметно даже в поваре, даже когда он позволял себе наглость. Король со своим мужественным, простым поведением очень резко выделяется из всех, его можно назвать единственным гилбертянцем на Апемаме. Столь обычное в Бутаритари насилие здесь как будто бы неизвестно. Кражи и пьянство тоже. Меня уверяли, что в виде эксперимента на пляже перед деревней оставили золотые соверены — они так и лежали нетронутыми. Пока мы жили на острове, спиртного у меня попросили всего лишь раз. Обратился за ним весьма благопристойный человек, носивший европейскую одежду и прекрасно говоривший по-английски, — зовут его Тамаити, или, как переделали это имя белые, Том Уайт: он один из королевского суперкарго получает в месяц три фунта и проценты, кроме того, он медик и в личное время колдун. Однажды он нашел меня на окраине деревни в жарком укромном месте, где ямы для таро глубокие, а растения высокие. Здесь Том Уайт подошел ко мне и, озираясь, будто заговорщик, спросил, есть ли у меня джин.

Я ответил что есть. Том Уайт заметил, что джин запрещен, какое-то время расхваливал этот запрет, а потом стал объяснять, что он врач, что джин необходим ему для настоек, что у него не осталось ни капли и что будет благодарен мне за какое-то количество. Я сказал ему, что, сходя на берег, дал королю слово, но поскольку тут столь исключительный случай, немедленно отправлюсь во дворец и не сомневаюсь, что Тембинок возражать не будет. Том Уайт тут же смутился, перепугался, попросил в самых трогательных выражениях не выдавать его и исчез. У него не было смелости повара, прошла неделя, прежде чем он осмелился вновь показаться мне на глаза, да и то по приказу короля и по особому делу.

Чем больше я наблюдал это торжество твердого владычества и восхищался им, тем больше занимала и тревожила меня проблема нашего будущего. Здесь люди защищены от всех серьезных несчастий, избавлены от всех серьезных тревог и лишены того, что мы именуем нашей свободой. Нравится им это? И какие чувства питают они к правителю? Задать первый вопрос я, разумеется, не мог, туземцы, пожалуй, не могли на него ответить. Даже второй был щекотливым, однако в конце концов, при очаровательных и странных обстоятельствах, я нашел возможность задать его и услышать ответ. В небе висела почти полная луна, дул великолепный ветерок; остров был освящен, как днем, — спать было бы святотатством; и я гулял в кустах, играя на своей дудке. И возможно, звук того, что мне лестно называть своей музыкой, привлек в мою сторону другого странника в ночи. Это был молодой человек, облаченный в великолепную циновку. С венком на голове, потому что он шел с танцев и пения в общественном зале; лицо его, тело и глаза были чарующе красивы. На островах Гилберта часто встречаются юноши с этим нелепым совершенством; мы впятером провели полчаса, восхищаясь одним парнем на Марики; и Те Копа (моего приятеля с венком и в превосходной циновке) я видел уже несколько раз и давно счел самым красивым животным на Апемаме. Приворотное зелье восхищения, должно быть, очень крепкое, или туземцы особенно восприимчивы к его действию, потому что на этих островах я восхищался только теми, кто искал моего знакомства. Итак, это был Те Коп. Он повел меня к берегу океана, и мы часа два курили, разговаривали на сверкающем песке под неописуемо яркой луной. Мой приятель выказал себя очень чутким к красоте и прелести этой поры. «Хорошая ночь! Хороший ветер!» — то и дело восклицал он и этими словами словно поддерживал меня. Я давно придумал это повторяющееся выражение восторга для персонажа (Фелип в рассказе «Олалла»), задуманного только отчасти животным. Но в Те Копе не было ничего животного, была только детская радость этой минуты. Те Коп был меньше доволен своим компаньоном или, по крайней мере, имел любезность сказать так, почтил меня перед уходом, назвав «Те Коп», обратился ко мне «Мое имя!» с очень нежной интонацией, быстро положив при этом руку мне на колено; а когда мы поднялись и наши пути начали разделяться в кустах, дважды воскликнул с какой-то мягкой радостью: «Ты мне очень понравился!» Он с самого начала не делал секрета из страха перед королем, не хотел ни садиться, ни говорить громче, чем шепотом, пока между ним и монархом, уже безобидно спящим, не оказалась вся протяженность острова; и даже там, рядом с окружающим морем, где наш разговор заглушался шумом прибоя и шелестом ветра в пальмах, продолжал говорить осторожно, понижая свой серебряный голос (довольно громко звеневший в хоре) и озираясь, словно боялся шпиков. Странно, что я потом уже не видел его. На любом другом острове в Южных морях, если я провел половину того времени с любым туземцем, он наутро пришел бы ко мне с дарами и ожидал бы ответных. Но Те Коп исчез в кустах навсегда. К моему дому, разумеется, подходить запрещалось; но парень знал, где найти меня на океанском пляже, куда я ходил ежедневно. Я был Каупои, богатый человек, мой табак и товары для торговли считались нескончаемыми, он был уверен в подарке. Не знаю, как объяснить его поведение, разве только тем, что Те Коп вспомнил со страхом и раскаянием один отрывок из нашего разговора. Вот он:

— Король, он хороший человек? — спросил я.

— Если ты ему нравишься, хороший, — ответил Те Коп, — не нравишься — нет.

Разумеется, объяснить это можно только одним образом. Те Коп, видимо, не был фаворитом, так как не произвел на меня впечатление трудолюбивого. И явно было много других, которые (будем придерживаться этой формулировки) не нравились королю. Нравился ли этим несчастным король? Или скорее антипатия была взаимной? И добросовестный Тембинок, как до него добросовестный Брэксфилд и много добросовестных правителей и судей, окружен множеством «недовольных». Взять, к примеру, повара, когда он прошел мимо нас, синий от ярости и ужаса. Он был очень разгневан на меня; думаю, по всем древним принципам человеческой природы он был не особенно доволен своим повелителем. Он хотел устроить засаду богатому человеку; уверен, что немногое отделяло от того, чтобы устроить засаду самому королю. А король предоставляет, или кажется, что предоставляет, много возможностей; он днем и ночью ходит за пределы частокола один, вооруженный или нет, можно только догадываться; а заросли таро, куда он ходит по делам часто, кажется, созданы для убийства. Случай с поваром лежал тяжелым бременем на моей совести. Я не хотел убивать своего врага чужими руками, но были ли вправе скрывать от короля, который доверял мне, опасный характер его слуги? И если б король пал, какая судьба ждала бы его друзей? Мы тогда полагали, что могли бы дорого заплатить за то, что колодец был закрыт, что мы живы, пока жив король, что, если короля убьют в роще таро, философствующие и музицирующие жители города Экватор могут откладывать музыкальные инструменты и прибегать ко всем доступным средствам обороны с очень туманной перспективой успеха. Эти размышления вызвали у нас инцидент, о котором стыдно говорить. Шхуна «Х.Л. Хейзелтайн» (впоследствии опрокинувшаяся в море, что стоило жизни одиннадцати людям) подошла к Апемаме в добрый час для нас, почти прикончивших свои припасы. Король, по своему обыкновению, день за днем проводил на борту; джин, к сожалению, пришелся ему по вкусу; он привез запас его с собой на берег, и какое-то время единственному тирану острова было море по колено. Он не бывал пьян — этот человек не пьяница, у него под рукой всегда есть запас выпивки, которую он потребляет умеренно, но был одуревшим, тупым, бестолковым. Однажды он пришел к нам обедать и, пока стелили скатерть, заснул в кресле. Его смущение, когда он проснулся, не уступало нашему беспокойству. Когда он ушел, мы сидели и говорили об опасности, в которую попали он и в известной мере мы, о том, как легко могут на человека в таком состоянии напасть недовольные, о страшных сценах, которые последовали бы затем: королевские сокровища и склады оказались бы в руках сброда, дворец захвачен, женский гарнизон брошен на произвол судьбы. По ходу разговора нас испугал выстрел и внезапный варварский крик. Думаю, мы все побледнели, но это просто-напросто король выстрелил в собаку, а в Доме Совета запел хор. Два дня спустя я узнал, что король очень болен; отправился туда, поставил диагноз и сразу же стал медицинским светилом, достав питьевую соду. Меньше чем через час Ричард ожил, я нашел его в недостроенном доме, где он вдвойне наслаждался, давая указания Рубаму, обедая клецками из кокосовых орехов и радуясь тому, что стал обладателем рецепта нового болеутолителя — на острове болеутолителем называются все лекарства. Так окончились умеренный загул короля и наша тревога.

Благонадежность его, должен сказать, оставалась непоколебимой. Когда шхуна в конце концов вернулась за нами, натерпевшись от противных ветров, она привезла весть, что Тебуреимоа объявил войну Апемаме. Тембинок преобразился — лицо его сияло; поза его, когда я увидел монарха председательствующим на совете вождей в одном из дворцовых маниапов, была ликующей, как у мальчишки; голос его, резкий и торжествующий, оглашал всю территорию дворца. Война — это то, чего он жаждет, и вот случай представился. Когда он топил в лагуне оружие, английский капитан запретил ему (за исключением единственного случая) в будущем все военные приключения; и вот этот случай настал. Совет заседал все утро; всю вторую половину дня обучали людей, покупали оружие, раздавалась стрельба, король составил и сообщил мне план кампании, весьма изобретательный и продуманный, но, возможно, несколько изощренный для грубых и неожиданных превратностей войны. И во всей этой шумихе проявлялся превосходный характер людей, в каждом лице было необычное оживление, и даже дядька Паркер горел воинским пылом.

Разумеется, тревога оказалась ложной. У Тебуреимоа были другие заботы. Посол, сопровождавший нас на обратном пути в Бутаритари, выяснил, что он удалился на маленький островок рифа, рассерженный на Стариков, разгневанный на торговцев и в большем страхе перед мятежом дома, чем с желанием воевать за границей. Тебуреимоа был отдан под мое покровительство; и при встрече мы торжественно приветствовали друг друга. Он оказался прекрасным рыбаком и поймал скумбрию через борт судна. Хорошо греб и приносил пользу в течение всей жаркой второй половины дня, буксируя заштиленный «Экватор» от Марики. Он вернулся на свой пост и никакой пользы не принес. Вернулся домой, не причинив никакого вреда. О si sic omnes![57]


Содержание:
 0  В южных морях : Роберт Стивенсон  1  Часть I МАРКИЗСКИЕ ОСТРОВА : Роберт Стивенсон
 2  Глава вторая СБЛИЖЕНИЕ : Роберт Стивенсон  4  Глава четвертая СМЕРТЬ : Роберт Стивенсон
 6  Глава шестая ВОЖДИ И ТАПУ : Роберт Стивенсон  8  Глава восьмая ПОРТ НАЗНАЧЕНИЯ : Роберт Стивенсон
 10  Глава десятая ПОРТРЕТ И ИСТОРИЯ : Роберт Стивенсон  12  Глава двенадцатая ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПЛАНТАЦИИ : Роберт Стивенсон
 14  Глава четырнадцатая В ДОЛИНЕ КАННИБАЛОВ : Роберт Стивенсон  16  Глава первая ПОДХОД К ОСТРОВУ : Роберт Стивенсон
 18  Глава третья ВЫСАЖЕННЫЙ НА ОСТРОВ : Роберт Стивенсон  20  Глава пятая УМЕНЬШЕНИЕ НАСЕЛЕНИЯ : Роберт Стивенсон
 22  Глава седьмая ХАТИХЕУ : Роберт Стивенсон  24  Глава девятая ДОМ ТЕМОАНЫ : Роберт Стивенсон
 26  Глава одиннадцатая ЧЕЛОВЕЧИНА. КАПИЩЕ КАННИБАЛОВ : Роберт Стивенсон  28  Глава тринадцатая ХАРАКТЕРЫ : Роберт Стивенсон
 30  Глава пятнадцатая ДВА ВОЖДЯ АТУОНЫ : Роберт Стивенсон  32  Глава вторая ФАКАРАВА АТОЛЛ ВБЛИЗИ : Роберт Стивенсон
 34  Глава четвертая ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ И СЕКТЫ ЖИТЕЛЕЙ ПАУМОТУ : Роберт Стивенсон  36  Глава шестая КЛАДБИЩЕНСКИЕ ИСТОРИИ : Роберт Стивенсон
 38  Глава вторая ФАКАРАВА АТОЛЛ ВБЛИЗИ : Роберт Стивенсон  40  Глава четвертая ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ И СЕКТЫ ЖИТЕЛЕЙ ПАУМОТУ : Роберт Стивенсон
 42  Глава шестая КЛАДБИЩЕНСКИЕ ИСТОРИИ : Роберт Стивенсон  44  Глава вторая ЧЕТВЕРО БРАТЬЕВ : Роберт Стивенсон
 46  Глава четвертая РАССКАЗ ОБ ОДНОМ ТАПУ : Роберт Стивенсон  48  Глава шестая ПЯТИДНЕВНОЕ ПРАЗДНОВАНИЕ : Роберт Стивенсон
 50  Глава первая БУТАРИТАРИ : Роберт Стивенсон  52  Глава третья ВОКРУГ НАШЕГО ДОМА : Роберт Стивенсон
 54  Глава пятая РАССКАЗ ОБ ОДНОМ ТАПУ (ПРОДОЛЖЕНИЕ) : Роберт Стивенсон  56  Глава седьмая МУЖ И ЖЕНА : Роберт Стивенсон
 58  Глава вторая КОРОЛЬ АПЕМАМЫ. ЗАКЛАДКА ГОРОДА ЭКВАТОР : Роберт Стивенсон  60  Глава четвертая КОРОЛЬ АПЕМАМЫ. ГОРОД ЭКВАТОР И ДВОРЕЦ : Роберт Стивенсон
 62  Глава шестая КОРОЛЬ АПЕМАМЫ. ДЬЯВОЛЬСКАЯ РАБОТА : Роберт Стивенсон  64  Глава первая КОРОЛЬ АПЕМАМЫ ЦАРСТВЕННЫЙ ТОРГОВЕЦ : Роберт Стивенсон
 66  Глава третья КОРОЛЬ АПЕМАМЫ. ДВОРЕЦ, ГДЕ ЖИВЕТ МНОГО ЖЕН : Роберт Стивенсон  67  Глава четвертая КОРОЛЬ АПЕМАМЫ. ГОРОД ЭКВАТОР И ДВОРЕЦ : Роберт Стивенсон
 68  вы читаете: Глава пятая КОРОЛЬ И ПРОСТОЙ НАРОД : Роберт Стивенсон  69  Глава шестая КОРОЛЬ АПЕМАМЫ. ДЬЯВОЛЬСКАЯ РАБОТА : Роберт Стивенсон
 70  Глава седьмая КОРОЛЬ АПЕМАМЫ : Роберт Стивенсон  71  Использовалась литература : В южных морях



 




sitemap